Дни прощаний

Текст добавлен: 19 марта 2026, 13:30

Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

Жанр:

Прочие детективы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 39

Я чувствую себя неблагодарным по отношению к судьбе, потому что недостаточно счастлив из-за уже не нависающего над моей шеей клинка обвинения. Я мечтал об этом. Но тогда я принимал за данность присутствие Джесмин в моей жизни. Тогда же я и предположить не мог, что вскоре проведу день с человеком, который по ненависти ко мне занимает второе место.

В школе кое-кто кивает мне, проходя мимо в холле. На лицах написано что-то вроде «я не уверен, как поздравить с тем, что тебя больше не пытаются обвинить, но мне удобнее осознавать, что легально ты – не убийца».

Моя учительница английского просит задержаться после урока и рассказывает, как она рада новостям. Моя школа во все это особо не вмешивалась, кроме случая с копами, когда они пришли забрать мои телефон и ноутбук. Я думаю, они боялись отправить меня поговорить со школьным психологом, дабы не вовлечь его в расследование убийства.

Так или иначе, но из-за всего этого я чувствую себя еще более подавленным. И ко времени своего одинокого обеденного перерыва я уже в плохом состоянии. Когда час обеда подходит к концу, я осознаю, что позволил тлеть угольку надежды, что Джесмин передумает, найдет меня и, по меньшей мере, скажет, как она рада, что я не сажусь в тюрьму.

Хотя, может, она и не рада. Может, теперь она меня ненавидит.

Я иду к своему шкафчику, чтобы забрать книжки для следующего урока, открываю его – и внушительный столб черно-серого пепла устремляется мне в лицо, выброшенный открывшейся дверью. Я вычихиваю его и моргаю заслезившимися глазами.

Вполне уверен, что это не пепел Эли. Пахнет специями и деревом. Таким деревом, которым обычно топят камины в роскошных домах.

У Бауэров есть камин.

Внутренняя часть шкафчика покрыта пеплом. Надо быть изобретательным, чтобы такое провернуть – кто-то должен был каким-то образом вдуть его через щели в дверце.

Я вижу маленькую кремового цвета карточку, лежащую на дне шкафчика, поднимаю ее и стряхиваю пепел. Это не какая-то дешевая записка. В ее весе ощущается дороговизна. На ней ясным, изящным шрифтом написано – УБИЙЦА.

Я чувствую, как глаза Адейр и остальных прожигают мою спину. Я смотрю в свой почерневший шкафчик, будто в нем находится ответ на вопрос, держу карточку и фантазирую о том, как залезть внутрь и запереть за собой дверь. И ждать там до тех пор пока смогу уйти, не увидев ее.

– Чувак, что случилось? – спрашивает меня кто-то.

Я не обращаю внимания и подчеркнуто осторожно кладу карточку в карман рубашки. Рядом с сердцем. Надеюсь, она видела, как я это делаю.

С опущенными в пол глазами выхожу из здания на парковку, запрыгиваю в машину и уезжаю. Раньше я никогда не прогуливал, ведь не для того вкладывалось столько сил в поступление в Нэшвиллскую академию искусств, чтобы потом пропускать занятия.

Наступает момент, когда ты понимаешь, что нельзя заставить кого-то тебя полюбить или хотя бы перестать ненавидеть и остается только последняя, абсолютная защита – на все наплевать. Но для этого надо действительно на все наплевать, а я пока так не могу. Так что я беззащитен.

Добравшись до дома, я иду в ванную и смотрю в зеркало.

Пепел до сих пор у меня в волосах.

Пепел до сих пор у меня на лице.

Глава 40

– Итак, после нашего последнего разговора я поймал себя на размышлении о несчастном Джимини Дерьмовёрте и кошачьем ресторане, который он открыл на выручку от продажи предохранительного устройства, украденного из грузовика Билли Скраггса. – У доктора Мендеса озорной блеск в глазах за очками – на этот раз в стальной оправе.

– Простите за имя. Я был зол, – бормочу я. Неожиданно мне становится стыдно за свою вспышку на прошлой сессии.

Доктор Мендес отмахивается.

– У него определенное, так сказать, копрологическое изящество. Ты ведь не думаешь, что я, будучи взрослым мужчиной со степенью в психиатрии, больше не нахожу какашки смешными?

– Нет.

– Как твои дела?

– Очень плохо.

Пауза. Ожидание.

Я вздыхаю.

– Я, эм… – Я изучаю пол. – Я все испортил с Джесмин. Возможно, навсегда.

– Хочешь рассказать мне, что произошло?

– Не особо.

Как всегда, ровный, сдержанный взгляд доктора Мендеса.

– …Но вы будете просто молча сидеть, пока я не расскажу.

Он пожимает плечами. Вероятно.

– Итак. Мы пошли вместе на концерт, на который она планировала пойти с Эли. Все было хорошо. Пока ехали, она дала послушать кое-какую свою музыку, восхитительную. Джесмин выглядела такой красивой. На мне была новая одежда, которую помогла выбрать сестра. А потом… я начал ревновать, наверное. К музыканту. К Эли. К… кто знает…

Я откидываюсь на спинку, тру рот и смотрю через плечо доктора Мендеса. Он настолько неподвижен, что я невольно продолжаю.

– Как же это неловко. В конце вечера я говорю ей о своих чувствах, а она отвечает, что ничего подобного не испытывает. И тут я все порчу, говорю ей, что Эли был не так уж хорош и бла-бла-бла. Вот уже почти две недели как мы не сказали друг другу ни слова.

Доктор Мендес кивает и задумчиво постукивает по губам.

– Ты считаешь себя достойным быть с Джесмин?

Я уже собираюсь ответить «конечно», но сдерживаюсь.

– Может, и нет, – отвечаю я после нескольких секунд размышлений.

Доктор Мендес наклоняется вперед.

– Возможно ли, что ты впустил некий хаос в отношения, надеясь их испортить, потому что на каком-то уровне почувствовал, что недостоин быть с ней?

Дверь в моем разуме открывается, и я прохожу в нее.

– Да. Возможно.

Каким-то образом меня это успокаивает, хотя ничего не исправляет. На самом деле это только сильнее подтверждает мою вину. Но все же…

– Мне показалось, что вы были очень близки. Будь я азартным человеком, поставил бы на то, что в итоге у вас снова будут хорошие отношения.

– Есть идеи, как я могу это устроить?

– Честность. Скромность. Больше слушай, меньше говори.

– Хорошо.

Мы недолго смотрим друг на друга.

– Итак, – говорю я, – окружной прокурор вчера решил не выдвигать обвинения против меня.

Лицо доктор Мендеса сияет. Он смеется и хлопает в ладоши.

– Фантастика! Мне и вправду стоит лучше следить за местными новостями. Это прекрасно!

Хотел бы я испытывать такое же облегчение, которое, похоже, испытывает он.

– Да, это так. Да…

– Но?

– Но в итоге я согласился провести последний день прощания. С отцом Марса.

– С судьей.

– С судьей, который меня ненавидит.

– Хмм.

– В это воскресенье. Мне очень не по себе.

– Представляю.

– Вы не посоветуете, как я должен действовать? Пожалуйста, дайте мне настоящий ответ хотя бы на один вопрос, и тогда я больше не буду доставать вас по поводу других.

Он делает глубокий вдох и обхватывает пальцами колено.

– Будь честен. Будь скромен. Больше слушай, меньше говори.

Глава 41

– Нет, но это странно, правда? Как нам полностью хватает фамилий и мы не пытаемся изобрести что-то еще, – говорит Блейк.

– Как когда-то в старые времена, когда людям давали имена на основе того, чем они зарабатывали на жизнь. Так, Джон Смит[10]10
Smith (англ.) – кузнец.

[Закрыть] был кузнецом. Но да, у нас никого не называют Джон Программист или Джон Доставщикпиццы, – говорю я.

Мы лопаемся от смеха, и он эхом разносится по коридору.

– Билл… Зазывалауолмарта, – говорит Эли.

– Эмбер Порнозвезда, – добавляет Блейк.

– Джим и Линда Мусорщик, – вношу я свой вклад.

– Доктор Манхэттен! – говорит Эли.

– Вообще-то это не… – пытаюсь я сказать.

Но Эли остановился и смотрит на низкорослого худого паренька с прической афро, в очках в черной оправе и кедах, который рисует перманентным маркером. Он сидит, опершись на шкафчик и делая наброски в большом блокноте.

Паренек, удивившись, поднимает взгляд.

– Ага… нравятся «Хранители»?

– О да-а, чувак, – охотно отвечает Эли. – Можно взглянуть?

Парень пожимает плечами.

– Конечно. Еще не закончил. – Он передает блокнот Эли.

Эли потрясенно его изучает.

– Дружище, это невероятно. Если бы ты сказал, что действительно иллюстрировал «Хранителей», я бы поверил.

Парень дует на свои ногти и вытирает о футболку с V-образным вырезом.

– Конечно, я иллюстрировал «Хранителей».

Эли смеется и протягивает свою руку.

– Это честь. Эли Бауэр.

Паренек пожимает руку Эли.

– Марс Эдвардс.

Мы с Блейком представляемся.

– Эй, мы прямо сейчас собираемся пойти ко мне и поиграть в Spec Ops: Ukrainian Gambit. – Говорит Эли. – Вчетвером оно веселее. Хочешь пойти?

Лицо Марса светлеет, когда он получает приглашение.

– Блин, спасибо. – Его лицо снова темнеет. – Я хотел бы, но не могу. У нас с отцом церковные дела где-то через час, а он очень серьезный чел. Он скажет что-то вроде: «Тергуд…» – Это, кстати, мое настоящее имя. – «Мы не отменяем обязательства и не меняем планы, никогда, вне зависимости от причин».

Мы смеемся над пародией Марса. Нам даже не надо встречаться с его отцом.

– Ты с кем-нибудь обедаешь? – спрашиваю я.

– Не, обычно нет. Пока еще знакомлюсь с людьми, – отвечает Марс.

– Хочешь обедать с нами? – приглашаю я.

– Да, да, было бы круто. Но я обычно рисую во время обеда.

– Это хорошо, потому что мы во время обеда обычно рисуемся.

На следующий день Марс уже обедал с нами. И начиная с того момента Соусная Команда была полностью укомплектована.

Как-то раз он нарисовал мой портрет. Я вставил рисунок в рамку и повесил на стену.

Я смотрю на него сейчас. Смотрю в свои глаза, пока лежу, проснувшись и слушая, как скрипит и трещит мой дом, слушая свою гудящую кровь.

Если бы я только мог поговорить с Джесмин. Интересно, лежит ли она, проснувшись, и думает обо мне хоть иногда? Интересно, скучает ли она обо мне лежащем под ее пианино? Еще одна фантомная конечность зачесалась.

Я думаю о предстоящем дне как об огромной неизвестной земле, окутанной туманом. Не представляю, что может случиться и как.

Нет, к черту. Кое-какое представление есть.

Ноябрь. Мы с Марсом должны были провести этот насыщенный год вместе. Но взамен этого у нас вот что.

Раскаяние.

Истории.

Дни прощания.

* * *

Я не просто безумно нервничаю, когда в предрассветной тьме подъезжаю к безупречно отреставрированному дому Эдвардсов на востоке Нэшвилла. Я чувствую себя нелепо, нарядившись в старые шорты для уроков физкультуры, ботинки, которые я купил для походов, футболку и толстовку. Мне пришлось тайком выбираться из дома в этой одежде, потому что родители думают, что сегодня я посещаю кампус Севани. Не рассказывать же им, что я отправился на встречу с человеком, который хотел упечь меня в тюрьму.

Ровно в пять тридцать я подхожу ко входной двери. Холод кусает меня за голые ноги, но не могу сказать, дрожу ли я из-за того, что мне холодно, или из-за того, что нервничаю. Я неуверенно стучу. И слышу громкие, решительные шаги.

Судья Эдвардс открывает дверь, одетый в черные шорты для бега с аббревиатурой «U.S.M.C», написанной белыми буквами, и в идеально выглаженную черную куртку для пробежек. На нем даже одежда для тренировки выглядит как костюм-тройка. Он смотрит на часы, затем сердито – на меня.

– Ты опоздал.

Мои кишки превращаются в желе.

– Простите, ваша честь. – Я запинаюсь. – На моих часах ровно пять тридцать.

Он вытягивает руку так, чтобы я мог увидеть его часы.

– Пять тридцать две.

Отличное начало.

– Извините, ваша честь. Прошу прощения.

– Я научил Тергуда быть скрупулезно пунктуальным. Поступая иначе, мы оскорбляем его память.

– Да, сэр, Марс всегда был…

– Извини, кто?

– Марс, сэр, всегда был…

– Я не знаю никого по имени Марс, разве что римского бога войны.

– Это ваш сын, сэр.

– Мой сын по имени Тергуд Маршалл Эдвардс?

– Да, сэр, простите.

– Тогда давай почтим его память, называя его настоящим именем.

– Да, сэр.

– Пошли. Я за рулем.

Мне было интересно, пойдет ли кто-нибудь из старших братьев или сестер Марса. Старший брат сейчас на военно-юридической службе в корпусе морской пехоты. Его сестра защищает докторскую степень в Принстоне, а другой брат на медицинских курсах в Говардском университете. Я не удивлен, что они не пойдут, и еще меньше удивлен тому, что не пошла мать Марса. Он всегда говорил, что они с отцом часто ссорятся.

Мы садимся в элегантный мерседес судьи Эдвардса, блестящий, как черное стекло. Плотные сиденья из дубовой кожи холодят снизу мои бедра. Судья Эдвардс молча включает подогрев сидений и выезжает на шоссе.

Если судить по нашему общению, с таким же успехом мы могли бы быть в космическом вакууме. Больше слушай, меньше говори. Это шепчет доктор Мендес в моем сознании. С этим нет проблем, док.

Примерно через десять минут мы подъезжаем к Шелби Боттомс Гринуэй, асфальтированной дороге длиной в несколько миль вдоль реки Камберленд, по которой люди бегают, катаются на велосипедах или выгуливают собак. Я был здесь пару раз.

Судья Эдвардс ставит машину на стоянку, и мы выходим. Он подходит к багажнику, достает бутылку воды и бросает мне.

– Пей.

Я промахиваюсь, роняю бутылку, поднимаю ее. Я подчиняюсь, хотя совсем не хочу пить. Что-то в его тоне говорит мне, что отказываться было бы неразумно.

Судья Эдвардс быстро выполняет растяжку мышц. Я раньше этого не замечал, потому что видел его только в костюме, но он выглядит так, будто состоит из одних хрящей. В нем такая твердость, будто все мягкое и ненужное как внутри, так и снаружи сожжено огнем, поглощено, унесено засухой.

Я повторяю движения для растяжки. Не имею понятия, зачем я это делаю.

– Побежали, – неожиданно выкрикивает он тренерским голосом и убегает еще до того, как я успеваю выпрямиться.

Мне приходится бежать с предельной скоростью только для того, чтобы его нагнать. И потом я тоже бегу изо всех сил, пытаясь держаться рядом. Я не атлет, но не совсем потерял форму – все-таки выхожу для прогулок, – однако как бегун он меня полностью превосходит. Мои тяжелые ботинки, предназначенные для неровной местности, стучат по дорожному покрытию, сотрясая мои колени. Дыхание тяжелеет, легкие требуют воздуха. Соленый, медный привкус крови во рту и в дыхании. Пульс стучит в ушах. Я начинаю отставать.

Судья Эдвардс, бегущий впереди, оборачивается. Даже в темноте его глаза ярко сверкают.

– Давай быстрее. Тергуд любил совершенство. Он любил себя испытывать. Он любил достигать цели. Он не был слабаком. А теперь шевелись.

Я шевелюсь. Мне кажется, что проходят часы. Будто гончие наступают мне на пятки. Каждая клетка тела рыдает и умоляет о кислороде. Я весь вспотел и промерз от влаги. Колени пульсируют. Ступни болят. Я начинаю кашлять и не могу остановиться, опять начинаю отставать.

Судья Эдвардс останавливается и, продолжая бежать на месте, поворачивается, дожидаясь меня. Он даже не запыхался.

Я его догоняю, сгибаюсь пополам, положив руки на колени, и сплевываю мокроту.

– Ваша честь, сколько вы планируете пробежать? – хриплю я. – Я не уверен, что…

– Семь миль.

Семь миль!? Я чуть не умер, когда пришлось пробежать милю на физкультуре. И там я бежал со своей скоростью, а не судьи Эдвардса.

– А сколько мы пробежали, сэр?

– Примерно две мили.

Я задыхаюсь.

– Простите, сэр. Я не думаю, что смогу пробежать семь миль.

Он наклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза при слабом свете. Его лицо до неловкого близко от моего, и он говорит с нескрываемой угрозой.

– Ты чувствуешь, словно не можешь дышать? Как будто на груди куча камней?

Я киваю.

– Сердце болит так, будто разрывается на части?

Я киваю.

– Болит каждый сантиметр твоего тела? Я имею в виду, болит так, что хочется умереть?

Я киваю.

– Чувствуешь, что сейчас стошнит? Будто выворачивает наизнанку?

Я киваю.

Он приближается еще. Запах у него изо рта – запах освежителя дыхания и голода, как будто он только чистит зубы, но ничего не ест.

– Теперь ты понимаешь, что я почувствовал, когда мне позвонили и рассказали о том, что мой сын убит. – Его голос срывается.

Но я уже знаю! Потому что я почувствовал то же самое, когда узнал.

Он выпрямляется, как стальной стержень, пока я ожидаю, когда пройдет кашель, и пытаюсь выиграть себе пару секунд историей про то, как Марс однажды купил бездомному еды и затем нарисовал ему картину, чтобы тот мог ее продать или обменять на еду в будущем, если опять проголодается.

– Как-то раз Тергуд…

– Нет, – говорит судья Эдвардс с интонацией «у меня есть идея получше», поднимая палец, чтобы меня прервать. – О, нет. Это не тот день, когда ты рассказываешь мне, кем был мой сын. Этот день для того, чтобы ты понял, что ты забрал у меня своей безответственностью, глупостью и нетерпеливостью. А теперь восстанавливай дыхание – и вперед.

Каждое слово как пытка. Рана на ране. Удар по пальцу замерзшей ноги. Содранная до мяса мозоль.

Я справляюсь с кашлем. И опять судья Эдвардс убегает вперед, а я волочусь позади. Каждый вдох обжигает легкие. Все защитные оболочки, сформированные мной – каждая баррикада, которую я поставил, – разрушаются и плавятся, оставляя меня обнаженным. Эмоции, которые я пытался похоронить, начинают выплескиваться. Он знал, что это произойдет.

Мне трудно поднимать ноги над землей, я запинаюсь о маленькую трещину на дороге и падаю, обдирая кожу на коленях и ладонях. Я лежу, оглушенный неожиданным ударом, унесшим последние остатки моих сил, глаза наполняются слезами.

Я пытаюсь подняться и слышу звук шагов судьи Эдвардса, подбегающего ко мне.

– Ты ушибся? – спрашивает он тоном, дающим понять, что, по большему счету, ему интересно только, достаточно ли я здоров, чтобы продолжать меня ломать.

Я молча мотаю головой и встаю на подкашивающихся ногах. Воздух холоден и пронзителен для моих недавно раскрытых нервных окончаний. Внезапно на меня обрушивается приступ тошноты. Я делаю пару шагов к краю тропы и там выплескиваю вчерашний ужин на землю. Он проходит через мой нос, и весь мир начинает пахнуть рвотой.

Ну что, доктор Мендес, в плане скромности у меня все отлично. И что может быть честнее, чем рвота перед кем-либо. Да, и я уверен, что слушаю больше, чем говорю.

Когда я поворачиваюсь к судье Эдвардсу, он протягивает мне бутылку воды.

– Пей, – приказывает он, но голос звучит немного сочувственно. Я пью, прополоскав рот водой, и отдаю ему бутылку.

– Ладно, – говорю я, чувствуя окончательную покорность в своем собственном голосе. – Вперед.

Может, я забегаюсь до смерти. На самом деле, рассматривая густой запутанный лес по обеим сторонам, нельзя полностью отбросить возможность того, что он привел меня сюда, так или иначе собираясь убить. Присоединение к Соусной Команде сейчас сделало бы мою жизнь лучше.

– Думаю, этого хватит. – Он поворачивается и шагает в обратном направлении. Я жду, что он снова побежит, но нет.

Прихрамывая, я плетусь за ним, подавляя боль и тошноту.

Занимается рассвет – светящаяся розово-оранжевая шелковая ленточка над черными рядами деревьев, – но на дороге все еще темно и холодно, а мы такие же немые, как друг и сын, чью память мы пришли почтить.

* * *

– Возьми в машине полотенце, – говорит судья Эдвардс. – И одежду для церкви.

Я беру полотенце, которое он заставил меня положить на сиденье его машины, беру костюм, который висит в моей машине, туфли к костюму и хромаю за ним в дом, все еще хрипя.

Из домов членов Соусной Команды в доме Марса мы были реже всего. Марс и Эли окапывались у меня, потому что могли строить глазки Джорджии. Мы все любили дом Блейка из-за Наны Бетси. А у Эли был лучший набор видеоигр, и к тому же всегда был шанс, что появится Адейр с толпой гибких подруг-танцовщиц. В доме Марса что-то заставляло нас нервничать. Он был каким-то антисептическим, холодным, брутальным и рациональным. Блейк тут не упражнялся в испускании газов, даже если мы были только вчетвером. Он дожидался, пока не уйдет и не сядет в машину, и только тогда пукал. «В таких местах не пердят», – однажды объяснил он (в противовес общественным магазинам и фойе нашей школы). Когда мы были у Марса, то сидели в оазисе бардака его спальни.

Я стою у лестничной площадки, пока судья Эдвардс поднимается наверх, и боюсь что-то делать без прямого на это приказа. Слышу, как он в чем-то роется.

– Наверх, – зовет он. – Ванная комната в коридоре.

Я плетусь по лестнице. Даже такая нагрузка выматывает меня после прогулки-пробежки. Я добираюсь до ванной.

Судья Эдвардс указывает туда, где он аккуратно положил вещи.

– Перекись водорода. Бинты. Полотенца. Душ. Обработай раны и прими пристойный вид для церкви.

Я киваю, а когда он уходит, вешаю костюм на крючок позади двери и раздеваюсь. Голышом в доме Марса я чувствую себя особенно уязвимым, поскольку раньше бы никогда и не помечтал принять душ в его доме. В глубине души шевелится мысль, а не планирует ли судья Эдвард ворваться внутрь посреди процесса, вытащить меня из душа и выкинуть на улицу, мокрого и обнаженного. «Теперь ты понимаешь, насколько беззащитным я себя чувствовал, когда ты убил моего сына», – сказал бы он.

Потом на меня льется горячая вода, смягчающая боль в конечностях, смывающая запах рвоты из носа и кровь с колен и ладоней. Интересно, может он вместо этого резко выключит горячую воду, оставляя меня танцевать в приступе дрожи под ледяной струей? «Теперь ты знаешь, что я почувствовал, когда ты неожиданно забрал у меня моего сына», – сказал бы он. Но я заканчиваю и вытираюсь. Смазываю щиплющей перекисью водорода раны и перевязываю их. Потом надеваю костюм, галстук, ботинки и спускаюсь вниз, уже не чувствуя себя настолько уязвимым. Судья Эдвардс ждет меня. Он тоже принял душ и надел безупречный черно-серый костюм-тройку с блестящей рубашкой облачно-белого цвета и кроваво-красным галстуком.

Он указывает на обеденный стол. Там миска, ложка, пакет молока и коробка хлопьев.

– Ешь.

У меня в желудке абсолютная пустота, и все же я почему-то не голоден. Тем не менее я присаживаюсь, насыпаю хлопья в миску и ем.

Кабинет судьи Эдвардса рядом с обеденным залом. Я слышу, как он заходит внутрь и садится, а потом как ручка царапает бумагу. Атмосфера болезненно-напряженная.

Расскажи ему, какой я на самом деле, шепчет мне Марс в бессловесной тишине. Я так и не рассказал.

Я не могу, шепчу я, я боюсь.

Чего?

Его. А ты не боялся?

Ну да. Но если бы я был на твоем месте, я бы рассказал. Что еще он может тебе сделать?

Не знаю.

Скажет тебе, что ты меня убил?

Возможно.

Что насчет Билли? Хиро? Джимини?

Ты говоришь как доктор Мендес.

Он говорит умные вещи.

– Пора, – говорит судья Эдвардс, выходя из кабинета с пачкой бумаг в руке.

Я поднимаю миску и хочу отнести ее на кухню.

– Тергуд всегда оставлял свою миску на столе.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь и ставлю миску обратно на стол.

– И это сводило меня с ума.

Я опять беру миску.

Он раздраженно машет рукой.

– Оставь. Пошли.

Когда мы выходим, я замечаю, как судья Эдвард оглядывается на одиноко стоящую на столе пустую миску.

* * *

У меня булькает в животе, когда мы подъезжаем к новой африканской методистской епископальной церкви. Это большое современное коричневое здание. Оно напоминает мне о похоронах Марса, и одного этого было бы достаточно и без моей недавней тошноты.

– Церковь была важной частью жизни Тергуда, – произносит судья Эдвардс, разорвав гробовую тишину, висевшую всю дорогу. – Он был в составе молодежной группы. Пел в хоре.

– Да, сэр.

Я мельком бросаю взгляд на свое отражение в боковом зеркале. Лицо цветом похоже на миску греческого йогурта. Разве что цвет по краям чуть более бледно-зеленый. Со вкусом лайма.

Мы ставим машину на парковку и входим в оживленную толпу. Я иду следом за судьей Эдвардсом. Люди тепло его приветствуют. Он не оборачивается, чтобы убедиться в том, иду ли я за ним, или чтобы меня представить. Иногда меня тоже радушно приветствуют, но, очевидно, как обычного гостя, а не судью Эдвардса. Я ловлю доброжелательные, но удивленные взгляды.

Попав в главную часовню, судья Эдвардс поворачивается ко мне со следами улыбки после разговоров со знакомыми людьми. Улыбка моментально исчезает, когда он смотрит мне в глаза, убеждаясь, что я по случайности ее не получил. Он указывает на меня и тычет пальцем на центральную скамью.

Я киваю и сажусь рядом с проходом.

– В середину, – командует судья Эдвардс.

Я подвигаюсь к середине. Скамьи вокруг меня постепенно заполняются по мере того, как служители рассаживают людей. Я осознаю, что оказался в самом центре. Справа от меня сидит пожилая женщина в фиолетовом наряде и огромной величественной фиолетовой шляпе на голове. Мужчина в безупречном блестящем костюме цвета слоновой кости сидит слева от меня вместе с женой и детьми.

Сам судья Эдвардс не присоединяется ко мне. Вместо этого он садится в красное кожаное кресло позади кафедры, скрестив ноги и положив руки на колени, с видом, которого я не узнаю.

Служба начинается с молитвы и песнопения в сопровождении музыкальной группы. Я стою на трясущихся ногах и пытаюсь петь. Я не Джесмин и даже не Марс, но понимаю, что лучше мне постараться, так как судья Эдвардс за мной наблюдает. В целом я все же предпочту пение предрассветному смертельному забегу. Я все еще раздумываю о том, почему судья Эдвардс сидит там, наверху, но, наверное, он должен где-то сидеть, и очевидно, что это место не рядом со мной. Может, он всегда там сидит, потому что он важная персона или что-то в этом роде.

Встает пастор в черном одеянии и несколько минут читает проповедь, разбавленную множеством аминь и аллилуйя от прихожан. Я потихоньку отключаюсь. Моему разуму нужен отдых. Но потом слова пастора привлекают мое внимание.

– Братья и сестры, вы слышите меня каждую неделю. Но сегодня нам оказана особая честь. Один из наших самых уважаемых братьев, судья Эдвардс, попросил поговорить с вами. Так что, если вы не против, я заканчиваю проповедь и отдаю остаток времени ему.

Множество разрозненных и нетерпеливых возгласов да и мм-хмм, издаваемых прихожанами.

Выброс адреналина заставляет меня выпрямиться. Потенциально это очень плохо. Хотя, может, он собирается прилюдно меня простить. Это будет как сцена в фильме, где он оправдывает меня, спускается вниз со слезами на глазах и обнимает меня, пока все аплодируют. И все хорошо. Это может произойти, так ведь?

Судья Эдвардс медленно и царственно приближается к кафедре. У него походка человека, привыкшего, что полные залы людей встают при его появлении. Он достает листок бумаги из внутреннего кармана пиджака и кладет его на пюпитр. Окинув взглядом присутствующих, наконец останавливается на мне.

И я не вижу в его глазах прощения.

Когда он заговаривает, я его почти не узнаю. Модуляции голоса и речь у него как у опытного проповедника.

– Братья и сестры, нас призывали поступать с другими, как поступал Иисус Христос.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

– С милосердием.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

– Со всепрощением.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

– С его. Собственной. Чистой. Любовью.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

– Как и он, мы должны долго страдать. Но что насчет…

Толпа в страстном ожидании. Кто-то кричит: «Скажи нам, судья!». Кто-то кричит: «Проповедуй, судья!».

– … правосудия?

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

Голос мистера Эдвардса становится громче.

– Что. Насчет. Правосудия?

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

– На деле возникает вопрос. Искажает ли Бог суждение? Искажает ли Всевышний правосудие? – Он делает паузу. Заставляет толпу требовать ответа. – Иногда может казаться, что искажает.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

– Вам может казаться, что от вас требуют отдавать больше, чем вы можете отдать. Переносить больше, чем можете перенести. Кровоточить больше, чем вы можете кровоточить. Плакать больше, чем вы можете плакать.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм.

Его глаза прожигают мои. Я отчаянно хочу отвести взгляд, но не могу. Опять это ощущение чего-то тяжелого, соскальзывающего с полки. Ощущение, что ты проваливаешься под лед. Я напоминаю себе, что надо дышать.

– Но Бог велик.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм, разрозненных рукоплесканий.

– Бог добрый.

Множество аминь, аллилуйя, да, мм-хмм, и еще больше рукоплесканий.

– Бог не несправедливый.