Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Судья Эдвард заканчивает свою речь под шумные аминь, аллилуйя, да, мм-хмм, рукоплескания хвала Господу, спасибо вам и садится. Я опускаю голову и грызу ноготь большого пальца. Сидящий рядом со мной мужчина поворачивается ко мне и говорит: – Судья Эдвардс определенно может проповедовать, не так ли?

Я киваю. Он настоящая звезда. И знаете что? Все это было предназначено для меня, так что, видимо, я сегодня тут что-то вроде звезды второго плана. В каждой истории должен быть злодей, и это я.

Снова начинает играть музыка, все встают петь и хлопать. Я этого сделать не могу. На оставшуюся часть службы я впадаю в состояние изнеможения и бесчувствия из-за своей панической атаки. Взгляд судьи Эдвардса не отрывается от меня. Если ему хочется, он может кричать из-за того, что я не участвую. Но я не могу.

Довольно занятно сидеть в центре зала сотен приятных людей, радующихся тому, что ты попадешь в ад, даже если они об этом и не знают.

* * *

Обратная дорога из церкви проходит в таком же молчании, как и дорога туда. Я чувствую, что надо что-то сказать, но, помня суровую проповедь, думаю, что это, может быть, не лучшая идея.

– Я каждый день по нему скучаю, ваша честь, – говорю я тихо. – Я любил его.

Судья Эдвардс едко и отрывисто смеется и жмет на тормоза посреди улицы. Автомобили сигналят позади нас. Он поворачивается и награждает меня взглядом, которым можно удостоить влажное собачье дерьмо, поданное на дорогой китайской тарелке. Взглядом недоверчивым, удивленным, полным смешанного презрения и отвращения.

– Мне абсолютно плевать, как ты относился к моему сыну. Сегодняшний день не о твоих чувствах.

Оставшаяся часть пути проходит в полнейшем молчании.

* * *

Судья Эдвардс идет на кухню. Мгновение спустя он возвращается с упаковкой белых мусорных мешков и упаковкой черных.

– Я полагаю, ты знаешь, где спальня Тергуда.

Я киваю.

– Черные для благотворительности. Все, что может кому-нибудь понадобиться. Одежда, но не обувь. Он был помешан на ней, как ребенок.

Марс рассказал нам, что единственная причина, по которой отец разрешил ему носить кеды, заключалась в том, что их носил его дед. Марс заявлял, что так отдает дань уважения, и судья Эдвардс почему-то на это купился.

Я стою в оцепенении, держа мешки.

– Белые для мусора. Рисунки – мусор, – говорит судья Эдвардс.

Когда я слышу эти слова, то чувствую, будто мне под ногти впиваются стальные осколки.

– Все, с чем возникнут вопросы, в мусор. Я буду в кабинете, когда закончишь.

– Сэр, вы хотите что-нибудь оставить?

– Белые для мусора. Черные для благотворительности. Ты видишь мешки третьего цвета? – У него такой вид, будто он разговаривает с глупым непослушным ребенком.

– Нет, сэр.

– Еще вопросы?

Я качаю головой и устало тащусь наверх. Если бы я мог показать ему, насколько абсолютную победу он одержал. Физически. Психически. Теперь пытается эмоционально. И могу сказать, что у него получится.

Некоторое время я стою у двери в комнату Марса, набираясь смелости. Затем вхожу. Запах нестиранной одежды и протухшей еды сильно бьет в ноздри, словно дверь не открывали месяцами. Возможно, так и есть. Эта комната разительно отличается от холодного порядка и стерильности в остальной части дома. Но в действительности в комнате Марса всегда примерно так и пахло. Она была его островом – теперь необитаемым. Меня накрывает волна грусти.

Судья Эдвардс сделал так, что даже в его отсутствие я буду сегодня страдать.

Я ослабляю галстук, снимаю его и пиджак и кладу их на незаправленную кровать Марса. Закатываю рукава и начинаю с одежды, лежащей на полу.

Возможно, в одной из этих футболок он был в тот день, когда Соусная Команда получила свое название.

Возможно, в одной из них он был на беличьем родео.

Возможно, вот на эту он случайно выплюнул бутерброд, когда Блейк показал нам свое новое видео.

Перед тем как положить футболки в черный мешок, я прижимаю каждую из них к лицу и вдыхаю их запах. Чистый и приятный смешанный запах пота, дезодоранта «Old spice» и порошка «Tide». Я умоляю часть мозга, отвечающую за обоняние, запомнить этот запах, чтобы я мог вызвать его снова, ведь другого случая у меня уже не будет.

Каждый упавший предмет одежды напоминает мне сказочных кукол, из которых высосали жизнь. Вскоре вся одежда с пола оказывается в мешках. А затем и та, что лежала на кровати.

Выгребая вещи из-под кровати, я нахожу миску с заплесневевшим ореховым маслом. Это была любимая закуска Марса. Он смешивал ореховое масло с кленовым сиропом и макал туда хлеб. Мы чуть не умерли со смеху, когда узнали.

– Чувак, это самая убогая закуска из всех, о которых я слышал, – задыхаясь, говорит Эли между приступами смеха.

– Серьезно, – продолжаю я, – почему бы тогда просто не съесть банку мороженого?

– По крайней мере я не ем спагетти с кетчупом и горчицей, как вы, придурки. – парирует Марс.

Блейк смотрит на меня и пожимает плечами.

– Я рассказал ему о рецепте, который мы придумали. Он был хорош.

– Чувак, никому больше об этом рецепте никогда не рассказывай.

Миска отправляется в белый мешок.

Я снимаю его комиксы и графические новеллы с полок и кладу в черные мешки для благотворительности.

Складываю мешки в коридоре, чтобы у меня было побольше места.

Вот что мы оставляем после себя.

Затем я начинаю разбираться в шкафчиках. Больше одежды. Больше черных мешков. Предпоследний ящик забит наполовину использованными принадлежностями для рисования. Белый мешок.

Я открываю последний ящик. Он до отказа забит рисунками Марса. Я знал, что с этим столкнусь, и даже удивлен, что не столкнулся раньше. Но все равно я не готов их увидеть. Если одежда Марса была его телом, то теперь мне предстоит разбираться с его душой.

Сидя на полу и упершись спиной в кровать, я закрываю лицо руками и плачу. Я снова говорю Марсу, что мне жаль. Потом внимательно просматриваю рисунки – страницу за страницей, тетрадь за тетрадью с набросками персонажей. Он постоянно практиковался. Судья Эдвардс прав – Марс любил совершенство. Он не был слабаком.

Я нахожу рисунок братьев и сестры Марса.

Рисунки пары девчонок из школы.

Рисунок Соусной Команды.

Затем мне попадается что-то, чего я не узнаю. Это выглядит как какая-то единая, последовательная и незаконченная графическая новелла. Называется «Судья». Я пролистываю рисунки. Судя по всему, это об афроамериканском судье, который борется с преступным миром, как какой-то супергерой в коррумпированном городе, напоминающем Готэм.

Неожиданно у меня в голове проносится образ Хиро. Но не летящего в небе на механических журавлиных крыльях. Вместо этого я вижу его, противостоящего главе Nissan со своей идеей, которая, по его мнению, спасет жизни людям. Я вижу его, защищающего свою идею с руками, полными расчетов и документов.

С меня хватит.

Я больше не буду сломленным.

Сегодня здесь больше истории не умрут.

Страх покидает меня, как вытекающая кровь. Я быстро встаю и жду, пока перестанет кружиться голова. Потом забираю «Судью» и некоторые другие рисунки. Я забираю свои истории Марса Эдвардса и иду вниз на нетвердых ногах, чувствуя, как гравитация тянет мои внутренности к пяткам.

Судья Эдвардс сидит среди своих книг в кожаных переплетах, яростно печатая на ноутбуке. Он даже не ослабил галстука после возвращения из церкви.

Его глаза не отрываются от экрана, когда я появляюсь в проходе.

– Ты закончил?

– Я думаю, вам следует кое-что увидеть, ваша честь.

Он разворачивается в кресле ко мне.

– Я спросил, ты закончил?

Я протягиваю пачку бумаг с «Судьей» наверху.

– Сэр, Марс нарисовал это, и я думаю, вы должны взглянуть на рисунки, прежде чем я их выкину. Вы будете жалеть, если не посмотрите.

Он встает и нависает надо мной. Его лицо – грубая, раскаленная добела маска расплавленного гнева.

– Тергуд. Его зовут Тергуд. Это же имя у него на могиле. И как смеешь ты говорить мне о сожалении? – Он выплевывает слова, как яд, высосанный из раны от укуса змеи.

У меня перехватывает дыхание. Мне страшно и хочется развернуться и убежать. Но я не убегаю. Терять тебе нечего. Расскажи ему историю.

– Он ненавидел, когда его называли Тергуд. Он хотел, чтобы его звали Марс. И мы звали его Марсом, и он сам называл себя Марсом. И он нарисовал эту графическую новеллу. Я думаю, на это его вдохновили вы. Пожалуйста, сэр, позвольте рассказать…

– Заткнись. Заткни свой безответственный, убийственный рот.

Его холодная слюна брызжет на мое лицо. Он делает длинные, неровные вдохи носом.

– Сэр, я должен рассказать вам…

Он резко указывает пальцем на входную дверь, так, что у него трещит рукав рубашки.

– Убирайся. Сейчас же, пока я не решил отсудить у тебя и твоих родителей все до последнего цента.

– Нет. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Я пока не могу, ваша честь.

– Ты теперь официально незаконно вторгаешься в мою собственность. Уходи, или я выведу тебя силой, на что по закону имею право.

– Пока не выслушаете то, что я должен сказать, я не уйду.

Он делает быстрый шаг вперед, хватает меня за руку, в которой я сжимаю бумаги, и они разлетаются. Судья разворачивает меня так быстро, что я почти спотыкаюсь от неожиданного приступа головокружения, и только его железная хватка позволяет мне удержаться на ногах. Он почти поднимает меня над полом и толкает в сторону входа.

– Сэр, пожалуйста. Пожалуйста! Позвольте сделать настоящий день прощания. Позвольте рассказать о Марсе то, чего вы о нем не знали.

– Убирайся.

– Я могу вам о нем рассказать. Я могу рассказать о нем то, чего вы не знали. Он…

Вместо слов у меня вырывается крик боли – так сильно судья стискивает мое плечо.

Он протягивает свободную руку, рывком открывает внутреннюю дверь и толкает меня в стеклянную наружную. Он швыряет меня так точно, что я умудряюсь открыть защелку двери своим локтем, не разбив при этом стекло. Затем следует еще один сильный толчок и я, как петарда, вылетаю наружу.

Пролетев две ступеньки, я кувыркаюсь на цементе и оказываюсь лежащим на боку. Кожа с верхушки левого уха содрана. Каким-то образом мне удалось не зацепить раны, полученные при прошлом падении. Я лежу так достаточно долго и вижу, как судья Эдвардс с грохотом закрывает внешнюю дверь и так сильно хлопает внутренней, что внешняя снова открывается.

Я мучительно поднимаюсь. Кровь в нескольких местах пропитывает брюки. Я был в этом костюме на трех похоронах и в один из худших – и в физическом, и в психологическом, и в эмоциональном плане – дней в моей жизни. Мне следует его сжечь. Если, конечно, предположить, что я когда-нибудь получу назад пиджак.

Не оглядываясь, я хромаю к своей машине. Мертвые, но такие прекрасные листья, золотые, как дневное ноябрьское солнце, мерцающее между деревьями, крошатся под ногами.

* * *

Когда я приезжаю домой, мама и папа в кино. Уже легче. Совсем не обязательно представать перед ними в разорванных окровавленных брюках и грязной рубашке с закатанными рукавами. У меня не было хорошей истории о том, как это могло бы случиться во время посещения кампуса Севани. Я снимаю испорченные брюки и сую их в мусорное ведро, прикрыв сверху другим мусором. Потом промываю и заклеиваю пластырем свежие царапины.

Затем я падаю в кровать и без снов сплю почти три часа, а когда пробуждаюсь, родители уже дома. Они спрашивают о том, как прошло посещение Севани, когда я иду на кухню перекусить.

Я отвечаю, что отлично, вроде крутое место. И дело не в том, что я не хочу им рассказывать, через что я прошел. Дело в том, что не знаю, с чего начать.

Следующие два часа я ничего не делаю. У меня подавленное и нервное настроение, как в воскресный вечер, только в тысячу раз хуже. Как будто каждый день моей жизни начиная с этого момента будет понедельником. Я бесконечно проигрываю в голове события сегодняшнего дня, каждый раз по-другому говоря и делая миллион вещей.

Может, каждая моя новая попытка прожить счастливую жизнь обречена на провал?

Я сижу за столом, пытаясь читать книгу из своего длиннющего списка, когда фары элегантной блестящей черной машины освещают улицу перед нашим домом и она останавливается прямо перед входом. Странно, родители не упоминали о гостях.

Потом я внимательнее смотрю на машину, а когда узнаю ее, меня словно током бьет от ужаса. Из машины выходит судья Эдвардс, держа под мышкой сверток.

О нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Зачем он это делает? Он идет меня убить, вот зачем. Ему теперь недостаточно сломить меня психологически, физически и эмоционально. Он здесь, чтобы убить меня буквально. И это ему сойдет с рук, потому что он судья.

Я подбегаю ко входу и смотрю в глазок, пока он приближается. Лицо мистера Эдвардса непроницаемо, оно словно застыло. Мои ноги дрожат так, что мне стоит больших усилий устоять на них. Когда он тянется к звонку, я рывком открываю дверь и замечаю его мимолетное удивление. Это выражение на его лице я видеть не привык.

Мы некоторое время стоим, глядя друг на друга и как будто надеясь, что слова, которые мы ищем, магически появятся у нас на лбах.

Я открываю рот, но он меня останавливает неожиданно мягко и спокойно. Потом свободной рукой достает «Судью» из внутреннего кармана пальто и просит:

– Расскажи мне о Марсе. Расскажи мне о моем сыне.

Глава 42

Он одет в бежевое пальто из верблюжьей шерсти, шерстяной жилет с фиолетовой клетчатой рубашкой с открытым воротником, штаны цвета хаки, бордовые ботинки для езды и полосатую водительскую кепку. Неожиданно я понимаю, что это его версия «домашней» одежды. Рассчитанная попытка казаться мягче.

– Держи, – говорит он, передавая мне сверток, в котором оказываются аккуратно сложенный пиджак от костюма и галстук.

Я принимаю их, все еще не произнося ни слова.

Рядом с нами появляется моя мама.

– Дорогой, кто это… – Она столбенеет, когда видит судью Эдвардса. – Сэр, зачем вы здесь?

– Мэм, я пришел увидеть…

Подходит мой отец и бледнеет, увидев, кто стоит у порога.

– Ваша честь. Мы можем вам чем-то помочь? – Когда отец не может сдержать эмоций, его ирландский акцент становится сильнее, а сейчас он звучит так, будто отец только вышел из самолета.

Судья Эдвардс спокойно встречает взгляд отца.

– Я собирался попросить вашу жену одолжить мне Карвера на пару часов, если он не против. Чтобы лучше познакомить меня с моим сыном.

– Вы пытались забрать у нас нашего сына. – Моя мама пылает яростью. К счастью, она контролирует себя куда лучше, чем Джорджия, и все же отец нежно касается ее руки.

Лицо судьи Эдвардса говорит, что у него по этому вопросу несколько другая точка зрения. Тем не менее он спокойно отвечает.

– Я призывал к правосудию. Я понимаю, что у нас могут быть разные взгляды на то, что это означает.

– Мам, еще он попросил окружного прокурора прекратить дело, – говорю я. Теперь я его защищаю?

– Как я уже говорил, я бы предпочел, чтобы это особо не распространялось. – В его тоне след старого судьи Эдвардса.

– Простите.

Он кивает, и новый, более мягкий судья Эдвардс возвращается на его лицо.

– Если это правда, то спасибо вам, – мягко говорит моя мама.

Он кивает.

– Я знаю, что вы, сэр, судья, но если это какой-то… – Голос отца прерывается. Уважительный, почтительный, но с заточенными краями.

– Трюк? Уловка? Это не так. – Тон прежнего судьи Эдвардса возвращается. – Для меня это бы очень многое значило. Как вы, наверное, догадались, последние несколько месяцев у меня выдались тяжелые.

Моя мама смотрит на него с неожиданной симпатией. Я всем своим видом словно говорю ей: «Это возможность, которую я должен использовать». «Если ты так хочешь, дорогой», – безмолвно отвечает она.

– Тебе выбирать, Карвер, – говорит мой отец. – Ты не обязан идти.

– Я хочу рассказать ему о Марсе, – объясняю я. – Я знаю о нем то, чего судья Эдвардс не знает.

Родители обмениваются настороженными взглядами, но продолжают молчать.

– Это важно, – продолжаю я. – Что если бы кто-то хотел рассказать вам обо мне?

Они отступают и обмениваются рукопожатиями с судьей Эдвардсом.

Мы вдвоем уходим и сидим некоторое время в его машине. Адреналин, который я получил, когда увидел его подходящим к нашей двери, мало-помалу испаряется.

– Возможно, тебя обрадует то, что все мои идеи на сегодня исчерпаны. Так что я открыт для твоих предложений, – резюмирует судья Эдвардс.

Он выглядит так, будто не отказался бы от чего-нибудь сладкого и питательного. Во всяком случае я бы точно не отказался.

– Вам нравятся молочные коктейли, ваша честь?

– Давай обойдемся без «ваша честь» на сегодня. И да, нравятся.

* * *

– Арахисовое масло и банан? А что не так с шоколадом и ванилью?

– Вместо него можно было бы заказать острый тыквенный, – говорю я.

Судья Эдвардс фыркает.

– Еще хуже.

– Ореховое масло и банан – этот коктейль был у Марса любимым. Вам тоже может понравиться.

– Все им надо усложнять, – ворчит судья Эдвардс и делает глоток. – Неплохо. – Он делает еще один, поднимая стакан так, будто хочет произнести тост. – Ладно. Лучше чем неплохо. Я понимаю, чем это понравилось Марсу. – Каждый раз, называя сына так, он запинается.

Я вглядываюсь в парк от стола для пикников, за которым мы сидим, но не вижу ни одной белки. Я объясняю правила беличье родео судье Эдвардсу.

Он усмехается и качает головой.

– Боже мой. Прадед Марса маршировал вместе с Мартином Лютером Кингом-младшим, чтобы его правнук мог безнаказанно бегать за белками по Сентенниал-парку. Если это не прогресс…

Я впервые улыбаюсь за сегодняшний день.

– Он думал, что именно это вы и скажете.

Проблеск улыбки быстро пропадает с лица судьи Эдвардса. Он делает еще один глоток и мгновение им наслаждается, глядя во тьму.

– Я уверен, Марс считал, что я к нему строг.

– Считал.

– Я и был к нему строг. Это правда. Но пойми, у молодых чернокожих мужчин в этой стране нет права на ошибку. Я должен был его этому научить. Я должен был его научить тому, что он может быть сыном судьи, но если поведет себя так же, как молодые белые мужчины – так же, как ведут себя его друзья, – то и отношение будет более суровым. Люди, полиция – они не увидят сына судьи. Они не увидят парня, который много работал и почти всегда был на верном пути. Они увидят еще одного «малолетнего хулигана» – термин дня для всех молодых чернокожих парней в определенных кругах. Они перероют все и найдут каждую фотографию, где он носит слишком просторную одежду или показывает средний палец на камеру, или ведет себя как нормальный неугомонный молодой человек. И это все может кому-либо понадобиться, чтобы доказать – он получил то, что заслужил. Хочешь знать, почему я попросил окружного прокурора бросить это дело? Вовсе не потому, что я хотел стать твоим новым лучшим другом. И уж определенно не потому, что считаю тебя невиновным.

Мне одновременно очень хочется и очень не хочется узнать, что он имеет в виду.

– Я скажу тебе, почему. – Он начинает говорить еще до того, как я могу ответить. – Я не хотел предавать сына суду о его собственной смерти. Именно это бы и произошло.

– Я бы не стал… – Мой голос ослаб.

– Ты бы не стал что? Пытаться переложить вину на него? Чтобы спасти себя от последствий?

– Нет.

– Это ты сейчас так говоришь. Но у благородства есть занятное свойство испаряться, когда поднимается мерзкая голова ответственности. К тому же это не от тебя бы зависело. Не совсем от тебя. Все решал бы Кранц. А я очень хорошо знаю Джимми Кранца. Нет, я поступил так, чтобы защитить своего сына. Сделал это для него, а не для тебя.

Я начинаю сдуваться изнутри. Возможно, это была плохая идея.

Судья Эдвардс мешает соломинкой свой коктейль. Что-то в этом жесте меня расслабляет.

– В любом случае мы здесь не из-за этого. Дело в том, что я никогда не позволял себе забыть, что должен быть жестким с Марсом – иначе мир может оказаться еще жестче. Я вижу это в суде каждый день.

Волна адреналина достигает пика и начинает спадать. Я чувствую себя достаточно смелым, чтобы продолжать двигаться на потенциально опасную территорию. Я примеряю роль доктора Мендеса для бедняков.

– Вы поэтому хотели, чтобы я выбросил его картины? Чтобы забыть?

Он беспокойно двигается и смотрит на ноги.

– Я никогда не понимал картин. Это был не мой выбор – отправить его в школу искусств. Но когда мы с его матерью развелись, я получил опеку, а она – право выбора школы, в которую он пойдет. Я думал, он пошел в школу искусств назло мне.

– Это не так. Он любил рисовать.

– Теперь я это вижу.

– Поэтому мы здесь.

– Да.

– Он когда-нибудь показывал вам свои работы при жизни?

– Никогда.

Мы делаем по глотку наших коктейлей.

– Я уверен, что отреагировал бы плохо. – Говорит судья Эдвардс. – А он, как мне кажется, хотел мне угодить.

* * *

– Чувак, пошли, – уговариваю я. – Вдвоем веселее.

– Бро, – отвечает Марс, – я же тебе говорил. Сегодня я рисую. Мне надо работать.

– Пойдем.

– Нет.

– Чувак.

– Чувак… Ты думаешь, я смогу чего-то добиться, если не буду работать до изнеможения? Думаешь, я единственный человек, который хочет писать и иллюстрировать комиксы? А кроме того, чернокожим надо для всего работать вдвое больше.

– Тебе определенно надо работать вдвое больше, чтобы цеплять девчонок.

– О, окей. Окей. Я все понял, юморист.

– Марс, всего одна ночь.

– Одна ночь ведет к двум. Две к трем. Три к…

– Четырем?

– К сотне.

– Ты сейчас говоришь, как твой тиран-отец.

– Это не от него. Это все мое.

– Он был бы впечатлен.

– Серьезно, могу я тебе кое-что сказать?

– Конечно.

– Мне плевать на то, какое впечатление мои рисунки произведут на отца.

– Серьезно?

– Да, мужик. Он никогда не поймет того, чем я занимаюсь. Так зачем мне рвать свой зад, пытаясь его впечатлить?

– Ага… Я имею в виду, логично, наверное.

– Я расскажу тебе, что собираюсь сделать. Я собираюсь взять всю эту рабочую этику, о которой он постоянно твердит, и влить ее в то, чем люблю заниматься. И я сделаю это так, что в один прекрасный день у него не останется другого выбора, кроме как оказаться под впечатлением. Но я не пытаюсь это делать ради его одобрения.

– Значит, вот из-за чего ты не пойдешь со мной играть.

– Именно.

– Но вдвоем куда веселее.

– Бро, серьезно?

* * *

– На самом деле Марс об этом не волновался, – говорю я.

– О чем? О моей плохой реакции на его работу?

– О том, чтобы вас впечатлить.

Лицо судьи Эдвардса приобретает выражение приближающегося шторма.

– Вот как?

Я сильно сглатываю, вспоминая суровые испытания дня без особого желания снова пережить что-либо подобное, особенно по части «навлечь на себя гнев». Но я все равно иду дальше.

– Он был довольно решителен в том, чтобы взять все, чему вы его научили, и пойти своей дорогой. Он…не собирался прожить свою жизнь ради вашего одобрения. Он хотел прожить ее для себя.

– Ты сделал такой вывод?

– Он сам мне сказал.

– Вот так?

– Вот так.

Судья Эдвардс ставит свой коктейль на стол, кладет локти на колени, скрещивает ладони и смотрит на них, хмуря брови и перекатывая желваки. Он быстро моргает и вытирает глаза, потом кашляет, прочищая горло. Когда он начинает говорить, голос у него хриплый от слез.

– Я рад это услышать. Каждый отец хочет, чтобы его сын желал отцовского одобрения. Но меня радует его отвага.

– Очевидно, он вами восхищался. Вы видели это в «Судье».

Он немного выпрямляется.

– Это было что-то, не так ли? Сколько же сил он в него вложил. Я очень им горжусь. Я очень горжусь, что он мой сын. Я пытался быть для него хорошим отцом.

– Могу сказать, что он все это знал.

Мы сильнее запахиваем свои пальто, так как ветер дует с севера, неся с собой мшистый запах мокрых листьев и дождя.

– Это одно из того, чем вы, парни, занимались? – спрашивает судья Эдвардс.

– Частенько да.

– Просто гуляли вместе и разговаривали о жизни и о многом другом?

– Ага.

– Мы, должно быть, из ума выжили, чтобы сидеть и пить молочные коктейли среди ночи в ноябре за столом для пикника, – бормочет судья Эдвардс.

– Можем пойти, если хотите.

Судья Эдвардс глубоко вздыхает и закрывает глаза.

– Нет. Тут хорошо. Прохладно. Чисто. Все равно что плеснуть воды в лицо утром. – Он прерывается, начинает что-то говорить и снова останавливается. Начинает. Останавливается. Потом, наконец, решается. – Я расскажу тебе, о чем иногда мечтаю.

Я молчу и слушаю.

– Не могу поверить, что я говорю об этом вслух.

Я слушаю.

– Когда сын был совсем ребенком, я держал его на коленях и с удивлением прикасался к его рукам. Смотрел на линии на его ладонях. Я сравнивал его пальцы со своими. Чудо в его идеальной, крохотной форме. Я бы хотел… –   Он останавливается и смотрит в сторону, быстро моргая. Я вижу, как он пытается сдержать слезы. Снимает кепку, потирает затылок и возвращает кепку на голову. – Я бы хотел сделать это еще раз. Если бы я мог посадить своего сына на колени и провести по линиям на его руках еще хоть один раз. Мой малыш… У него были талантливые руки.

– Это правда.

Мы сидим в затянувшейся тишине, нарушаемой только покашливанием и попытками незаметно вытереть глаза.

– Мы полагаем, что лучше оставаться в живых. Но тем, кто не остается, не приходится о ком-либо скучать. Так что порой я и не знаю, что лучше, – говорит наконец судья Эдвардс.

– Я тоже не знаю.

Он поворачивается ко мне и полушутливо грозит мне пальцем.

– Вот. Ты делал что-то подобное со своими родителями? Ты рассказываешь им, кто ты на самом деле?

– Нет.

– А надо бы.

Мы обмениваемся историями о Марсе. Одни смешные. Другие нет. Одни воодушевляющие. Другие нет. Некоторые важные. Некоторые обычные.

Мы строим ему памятник из слов, которые написали на стенах наших сердец. Мы заставляем воздух вибрировать его жизнью.

Пока наши коктейли не заканчиваются.

Пока судья Эдвардс не начинает зевать и не говорит, что ему надо рано вставать и идти в суд, а он уже не так молод, как раньше.

Пока почти не наступает час моего отбоя.

Пока не усиливается ветер, принося с собой холодный осенний дождь, падающий, как серебряные стрелы.