Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16

Приемная в офисе доктора Мендеса обставлена стильной современной мебелью, которая, тем не менее, выглядит очень органично и гостеприимно. Несколько экземпляров журналов Atlantic, New Yorker и Economist разложены на столах, рядом с которыми стоят стулья. Все здесь выдержано в спокойных коричневых и серых тонах. Все вызывает ощущение упорядоченности и серьезности.

Джорджия устраивается рядом со мной и начинает набирать смс.

Дверь распахивается, и в приемную выходит стройный мужчина за сорок. На нем отличного покроя бежевый льняной костюм без галстука. Аккуратная серая бородка и седые виски. На носу – прямоугольные очки в черепаховой оправе.

Он замечает Джорджию, и на его лице расцветает улыбка.

– Вижу знакомое лицо!

Джорджия вскакивает.

– Поскольку я уже не пациентка, могу я вас обнять?

Доктор Мендес широко распахивает объятия.

– Конечно! – Они обнимаются, и он окидывает ее внимательным взглядом. – Выглядишь здоровой и счастливой. – У него едва различимый акцент.

– Так и есть. Как дела у Стивена и ваших детей?

– Ну, Аурелия начинает учиться в академии Хардинга, Рубен через несколько дней отправляется в Стэнфорд. А что касается Стивена… – Доктор Мендес поднимает левую руку, демонстрируя Джорджии серебряное кольцо.

Она взвизгивает и тут же зажимает ладонями рот.

– Вырвалось. Мои поздравления! Когда?

Его лицо сияет улыбкой.

– В июне в Сономе. Это недалеко от того места, где вырос Стивен. Джорджия, это было прекрасно. Даже моя матушка-католичка была там, и я увидел, что она прослезилась.

– Я так рада за вас обоих.

– О, спасибо, спасибо. – Его взгляд падает на меня. – Ну, и кого ты привела?

– Это мой брат Карвер.

Доктор Мендес протягивает мне руку.

– Карвер, рад познакомиться. – Я чувствую крепкое рукопожатие дружелюбного и искреннего человека.

– Рад знакомству, доктор Мендес.

Он указывает в сторону кабинета.

– Пойдем? Без лишних церемоний?

Я вхожу в кабинет. У меня за спиной доктор Мендес спрашивает Джорджию:

– Ты останешься? Если да, то не будем прощаться.

Джорджия говорит, что подождет, пока мы закончим.

Я оглядываюсь. Здесь та же роскошная мебель вперемешку с антикварными вещицами. На стене висят в рамках старинные карты и изображения растений. Пахнет специями и деревом – это теплый, простой и чистый запах. На высоких полках от пола до потолка стройными рядами стоят книги. Здесь руководства по диагностике и другие профессиональные книги, но также книги об искусстве фотографии и живописи, беллетристика и стихи. Классика в кожаных переплетах. Книги на испанском и английском. Я впечатлен.

Доктор Мендес закрывает дверь и машет рукой в сторону двух абсолютно одинаковых коричневых кожаных кресел, расположенных друг напротив друга, и журнального столика между ними, на котором стоят графин с водой, стаканы и коробка с бумажными носовыми платками.

– Прошу, располагайся.

– А я думал, что должен улечься на кушетку, – шучу я.

Доктор Мендес смеется. Смех у него приятный, дружелюбный.

– Это только в кино так бывает. Но если только ты сам этого захочешь, мы специально для тебя повесим гамак или придумаем что-нибудь еще.

Я подхожу к креслу и сажусь.

– Нет, мне и так хорошо. Сидеть тоже весело. Я люблю сидеть. – Я всегда начинаю говорить без умолку, когда волнуюсь.

Я балансирую на краю кресла, словно смотрю фильм ужасов, и стараюсь унять дрожь в ногах. Скрещиваю руки на груди, затем снова распрямляю их. Вдруг замечаю, что в руках у доктора Мендеса ничего нет.

– Разве вы не должны делать записи?

Доктор Мендес спокойно сидит напротив, глядя на меня.

– Я делаю свои записи после сеанса. Я обнаружил, что сильно отвлекаюсь, если делаю это в то время, когда люди говорят. А тебя тревожит, что я не стану делать записей во время сеанса?

– Нет.

– Сразу видно, что сестра тебя очень любит.

– Да. Она всегда присматривала за мной.

– Почему?

– Думаю, потому что во время учебы в средней школе со мной частенько случались неприятности. Я слишком любил книги, и это не добавляло мне популярности. Но Джорджия всегда меня защищала.

– Я заметил, что тебя заинтересовали мои книги.

Я краснею.

– Попался.

Он улыбается и успокаивает меня жестом.

– В этом нет ничего плохого. Они специально выставлены здесь на всеобщее обозрение. Но в большинстве своем люди, похоже, не обращают на них внимания. А ты обратил. Ты заядлый читатель?

– И писатель.

– Неужели? Это же здорово. Я уже, наверное, лет двадцать работаю над одним скучнейшим романом. Поэтому идея написать роман мне нравится больше, чем сам процесс его написания. А что ты пишешь?

– Короткие рассказы. Стихи. У меня есть несколько идей для романов, но пока я ничего не начал писать.

– Надеюсь, я не разубедил тебя рассказом о том, что никак не могу закончить свой роман.

– Нет.

– Отлично. Итак, позволь мне представиться. Меня зовут Рауль Мендес. Я родился в Хуаресе, в Мексике, и переехал в Эль-Пасо еще ребенком. Я вырос в Техасе, учился сначала в колледже Техасского университета в Остине, а затем поступил в магистратуру Вандербилта и в медицинскую школу. С тех пор я здесь. А теперь скажи, ты бывал раньше у психотерапевта? Или, может быть, Джорджия рассказывала, как здесь все происходит?

– Вообще-то нет. Я думал, мы просто будем разговаривать. Я расскажу вам о моей маме. И мы поищем пенисы в тестах Роршаха[6]6
  Психодиагностический тест для исследования личности.


[Закрыть]. – Я никогда бы не позволил себе подобной шутки в присутствии взрослого, с которым едва знаком. Но доктор Мендес действует на меня успокаивающе, и кроме того, мне хочется как можно дольше не говорить о серьезных, неприятных вещах.

Он громко хохочет, затем грозит мне пальцем и, наклонившись вперед в кресле, поправляет очки.

– Почти угадал. Ты будешь говорить, а я слушать. Иногда я буду помогать тебе понять глубинные причины того, о чем ты рассказал мне, или попрошу уточнить некоторые детали. Но все получится гораздо лучше, если ты будешь говорить, а я – слушать. И я здесь не для того, чтобы давать готовое решение твоих проблем. Я здесь для того, чтобы помочь тебе самому найти это решение. Так что иногда тебя может огорчать тот факт, что я не говорю, как конкретно тебе необходимо поступить. Однако, уверяю, это необходимый этап процесса лечения. Понятно?

– Думаю, понятно. Если честно, я не горю желанием здесь находиться.

– И это нормально.

– Хоть что-то во мне нормально.

– Итак, Карвер… кстати, у тебя интересное имя… расскажи мне о себе.

Я глубоко вздыхаю и ерошу волосы.

– Меня назвали в честь Рэймонда Карвера. Мой отец большой поклонник его творчества и потому дал мне это имя.

– И я тоже поклонник.

– Имени или Рэймонда Карвера?

– И того и другого. Похоже, у тебя с отцом есть что-то общее.

– Мы оба обожаем читать. Он профессор английской литературы.

– Прости, что прервал. Продолжай.

– В общем, мне семнадцать лет и я учусь на последнем курсе Художественной академии Нэшвилла.

– Что ж, это отличное учебное заведение для любителя книг. Должно быть, ты великолепно пишешь, если поступил туда. Полагаю, тебе помог туда попасть твой писательский дар или ты еще, ко всему прочему, талантливый саксофонист, исполняющий джаз. – Он произносит последние слова, иронично вскинув брови.

– Так и есть, – бормочу я.

Он собирается встать с кресла.

– Специально для таких случаев я держу здесь саксофон, и если захочешь…

Я улыбаюсь.

– Я пошутил.

– Я тоже. – Его глаза искрятся. Он на мгновение умолкает. – Итак. Как ты живешь?

Я смотрю поверх его плеча и пытаюсь имитировать беспечность.

– Хорошо. Да, я живу очень хорошо.

– Я рад.

– Да. – Я начинаю легонько барабанить пальцами по подлокотнику кресла, как это делают обычные люди, живущие хорошо.

– Многие из тех, кого я встречаю, живут хорошо.

– Тогда зачем они приходят сюда?

– Они хотят жить еще лучше.

– И?

– Иногда терапия помогает. Иногда – нет. Мне хочется думать, что чаще она помогает.

– Вы не совсем беспристрастны.

Он усмехается.

– Да. Верно.

– А бывает, что людям становится хуже?

– Ты имеешь дело с чем-то, что может причинить тебе вред в результате терапии?

– Я не знаю.

– В настоящее время в твоей жизни происходит что-то, о чем ты хотел бы поговорить?

Я уже подумываю сказать «нет». Но решаю, что это будет выглядеть не слишком правдоподобно, раз уж я заявился к нему на прием.

– Я… у меня была паническая атака.

Он кивнул.

– Когда?

– Вчера.

– И при каких обстоятельствах это произошло?

– А нет каких-нибудь лекарств от панических атак? – спрашиваю я.

– Есть.

– Почему бы тогда нам их не попробовать?

– Мы попробуем. Сегодня я назначу тебе «Золофт» – препарат, который с успехом применяется в лечении тревоги и панических атак. Но в начале лечения я обычно назначаю его в небольших дозах, чтобы организм мог привыкнуть к лекарству, а затем постепенно повышаю дозировку. Может пройти несколько недель, прежде чем все наладится. А мы тем временем станем проводить терапию. Такой двухсторонний подход к лечению оказывается самым эффективным.

– Я просто хотел сэкономить ваше время.

– Уверяю тебя, мое время не столь ценно, чтобы ты тратил его.

– Звучит как вызов.

Он улыбается.

– Ты чувствуешь себя так, словно тебе угрожает опасность? Как будто ты за рулем?

– В общем… не совсем. Теперь я знаю, на что похожа паническая атака.

– Самое главное – твоя безопасность. Если ты когда-нибудь почувствуешь, что тебе угрожает опасность, я должен об этом узнать.

– Хорошо.

– Что случилось вчера?

Я вздыхаю.

– Все произошло в первый учебный день. Я выставил себя полным дерь… придурком.

Доктор Мендес спокойно пожимает плечами.

– Говори как считаешь нужным. Меня это не оскорбит. Я слышал все эти слова.

– Я выставил себя полным дерьмом перед всеми. Облажался. Упал и ударился головой. А потом ушел домой. Я просто не мог… поэтому я здесь. – Мне нелегко произнести все это вслух, но все же гораздо легче, чем носить в себе.

– И вот у тебя случилась первая паническая атака. И?..

Я отвожу взгляд.

Доктор Мендес хранит молчание.

– Это происходит уже не в первый раз.

Я поднимаю два пальца, по-прежнему не глядя ему в глаза.

Доктор Мендес кивает и откидывается на спинку кресла, сложив пальцы треугольником.

– Эти панические атаки связаны с каким-нибудь травмирующим событием в твоей жизни? С каким-нибудь недавним стрессом?

Слова «травмирующее событие» придают ему вес в моих глазах. Похоже, он понял, что я не терплю людей, которые говорят со мной свысока. Однако мое желание говорить о так называемом травмирующем событии не стало сильнее.

Я пристально смотрю на восточный ковер, не представляя, какое выражение лица наиболее уместно, когда сообщаешь о смерти трех своих лучших друзей абсолютно незнакомому человеку. Невозмутимость в данном случае не совсем подходит. А улыбка вообще не уместна.

– То, что мы здесь обсуждаем… это ведь останется между нами, правда? И вы ничего не расскажете полиции? – спрашиваю я.

На его лице не отражается и тени удивления.

– Да, строго между нами. Если только я не сочту, что ты можешь представлять угрозу для себя или окружающих. А все, что происходило в твоем прошлом, останется строго между нами.

– Хорошо.

– Я не хочу, чтобы ты что-то скрывал из опасения, что я не смогу с этим справиться. Обещаю, я смогу.

– В последнее время у меня был сильный стресс.

Доктор Мендес ничего не отвечает.

– Но мне не хочется рассказывать, почему.

Он по-прежнему молчит. Просто слушает.

– Я даже с родителями об этом почти не говорил.

– По какой-то особой причине?

– Нет, вовсе нет. У меня мировые родители. Просто я редко делился с ними своими чувствами. Сам не знаю почему.

– C родителями может быть непросто.

С этим парнем сложно молчать о том, что тебя беспокоит. Слова пытаются пробиться через мои зубы и губы, словно заявляя: простите, ребята, если вы не собираетесь помочь нам достичь ушей доктора, мы возьмем дело в свои руки.

Я сжимаю и разжимаю кулаки.

– Пару недель назад мои лучшие друзья погибли в автокатастрофе. Все трое. – Я по-прежнему смотрю в пол, и лишь произнеся слова «все трое», поднимаю глаза на доктора Мендеса.

Выражение его лица не меняется. Он глядит мне в лицо, а его глаза словно приглашают говорить.

– Мне очень жаль, – тихо произносит он. – Это ужасно.

Я отвожу взгляд и потираю лицо, потому что у меня вдруг перехватило дыхание. Я очень надеюсь, что он не станет задавать лишних вопросов. Для начала я не готов рассказывать о том, что считаю себя виновным в их смерти, и о том, что судья Эдвардс вот-вот привлечет меня к ответу. Я пока еще не готов произнести эти слова вслух. Я боюсь, что тогда они станут более реальными. Эти слова подобны магическому заклинанию, вызывающему из адского пламени демона, пожирающего человеческие души.

Я с трудом дышу сквозь подкативший к горлу ком.

– Да. Это хреново. В день последних похорон у меня случилась первая паническая атака. В тот раз я поехал в отделение скорой помощи. А вчера, в первый день учебы, случилась вторая атака. Я здесь потому, что не хочу пережить еще и третью.

Доктор Мендес кивает.

– Теперь мне абсолютно ясно, с чего нам необходимо начинать терапию. Расскажи мне о том, что ты чувствуешь сейчас. Есть у тебя какие-нибудь размышления насчет горя, которое ты переживаешь?

Это очень простой вопрос, но я совершенно не представляю, как на него ответить. В этот момент в докторе Мендесе есть нечто от священника, приглашающего меня покаяться. У него такая открытая, дружелюбная манера, и он не осуждает меня. Я колеблюсь между недоверием к доктору Мендесу, из-за которого не могу поделиться с ним тем, что я повесил себе на шею камень вины за гибель Соусной Команды, и нежеланием разочаровать его.

– Я скучаю по ним.

Доктор Мендес снова кивает, но не говорит ни слова. Очевидно, он не принадлежит к тому типу людей, которые начинают волноваться и пытаются заполнить паузы в разговоре. Он позволяет тишине свободно парить в его кабинете.

– Я… иногда забываю, что их больше нет. Обычно это происходит сразу после пробуждения. И длится около пяти секунд каждый день. В эти краткие мгновения я чувствую себя свободным. А затем все вспоминаю. И еще… мысли часто накатывают на меня, когда я пытаюсь уснуть, и прогоняют сон.

Я наливаю воды в стакан и делаю глоток. Не то чтобы мне хочется пить, просто я не знаю, куда деть руки.

– Моя подруга, которая встречалась с одним из моих погибших друзей, сказала, что горе накатывает волнами, и порой в самый неподходящий момент.

– И твое горе проявляется точно так же?

– Да.

– Девушка, о которой ты упомянул, помогает и поддерживает тебя?

– Да, это так.

– А есть еще люди, которые могли бы разделить с тобой это горе?

– Мы немного поговорили с бабушкой одного из моих погибших друзей.

– Я заметил, что ты не произносишь их имен. Ты всего лишь называешь их «друзья» или «друг». Тебе нелегко произносить их имена?

– Я… да. Думаю, да.

– Ты знаешь почему?

Я задумываюсь.

– Я не совсем это понимаю, но мне неприятно называть их имена, когда я рассказываю о том, что они умерли. Это глупо, но я боюсь, что тогда их смерть станет реальностью.

Доктор Мендес покачивает головой.

– Я видел людей, которые боялись выбрасывать одежду или обувь любимых людей, потому что тем самым они признали бы, что это конец. Абсолютно необратимый. Что, если любимый человек вернется домой, а его обуви нет?

Мои руки дрожат, но я не ощущаю этого. Это похоже на подергивание века, которое не видишь в зеркале.

– Я могу назвать вам их имена? – Мой голос тоже дрожит. Я отчетливо это слышу.

– Если ты сам этого хочешь.

Я немного медлю.

– Блейк Ллойд. Эли Бауэр. Марс Эдвардс. – Я поизношу имена, словно благословение. Это приятно, но одновременно болезненно.

Доктор Мендес молчит, словно запоминая имена моих друзей.

– Спасибо, что назвал мне их имена. Я понимаю, как они важны для тебя и как свято ты хранишь о них память.

Я не совсем понимаю, зачем выпаливаю дальше:

– И еще. Недавно я навещал бабушку Блейка, помогал ей с работой по саду, которую обычно выполнял Блейк… до того как погиб. И она предложила устроить день прощания с Блейком. И я вот не знаю, стоит ли мне это делать.

– Что это за день прощания?

– Судя по тому, что она рассказывала, мы провели бы день вместе, делая то, что она стала бы делать с Блейком, если бы ей представилась возможность провести с ним последний день. Думаю, мы попытались бы прожить один день так, как он. Воздать ему должное. Попрощаться. А вообще я не представляю, как бы мы это сделали.

Доктор Мендес откидывается на спинку стула и, глядя сквозь меня, шевелит губами.

– Гм.

Через пару секунд я говорю:

– Итак, доктор, расскажите мне о своей матери.

Он усмехается и наклоняется вперед.

– Если я правильно тебя понял, ты в какой-то степени станешь замещать Блейка?

– Типа того. Конечно, я не стану напяливать на себя одежду Блейка или делать нечто подобное, но…

– Да, но ты определенным образом будешь предаваться воспоминаниям о нем. Возможно, делиться историями из его жизни, которые покажутся тебе важными.

– Наверное.

Он снова шевелит губами и задумчиво морщит лоб.

– Интересно.

– Интересно в хорошем смысле или в плохом? Или это будет интересно узнать мне самому?

– Последнее. Горе – это состояние, из которого существует множество выходов. Мне раньше не доводилось сталкиваться с опытом дней прощания, но существуют проверенные временем виды терапии, работающие по тому же принципу, когда ты рассматриваешь произошедшее в новом контексте. Если, например, ты боишься отношений, ты берешь и вступаешь в отношения и пытаешься пережить опыт с новой, позитивной точки зрения. Так что, возможно, попытавшись вспомнить о Блейке именно таким образом, ты сумеешь по-новому взглянуть на свою потерю.

– Значит, мне стоит согласиться?

– Мне было бы сложно это понять, даже если бы мы поговорили дольше. Ты должен сам принять решение. Вопрос вот в чем: хочешь ли ты этого? Кажется ли тебе это правильным? И если ты попробуешь, но окажется, что это совсем не то, на что ты надеялся, мы проработаем эту проблему. И ты усвоишь урок. В моей практике не было подобных историй, но мне кажется, что это вполне может оказаться и не самой лучшей идеей.

Я обдумываю его слова все то время, пока мы обсуждаем, как я справляюсь с трудностями, сплю, ем.

Наш сеанс подошел к концу. Доктор Мендес и Джорджия сердечно прощаются друг с другом. Он желает ей успехов в новом учебном году. Она желает ему счастья в новом браке. Я выхожу из кабинета, сжимая в руке рецепт на «Золофт».

Мне стало легче. Не так, как если бы скинул с плеч тяжелый рюкзак, а так, словно ненадолго очистился от отравлявшего мою душу яда. Я ощущаю пустоту и безразличие.

* * *

Когда мы выходим на улицу, над нами висит зеленовато-серое небо и в воздухе чувствуется необузданная сила, предвещая надвигающийся шторм. Теплый ветер овевает наши лица, издалека до нас доносится металлическое позвякивание петель, которыми флаг крепится к флагштоку.

Мы усаживаемся в машину, и я, не понимая почему, вдруг начинаю рыдать. Джорджия ни о чем меня не спрашивает. Возможно, всему виной тот тоскливый металлический звук. А может, все дело в чувстве облегчения. Возможно, мне было полезно поговорить с кем-то, кто меня не осуждал. Возможно, в горе не нужна причина для слез. Открытый сезон рыданий. Шведский стол больших слез.

Джорджия стискивает мою ладонь.

– Эй.

– Эй. – Я вытираю глаза. – Нам надо заехать в аптеку за лекарством.

– Ты очень смелый, раз согласился принять помощь.

Я шумно выдыхаю.

– Вовсе нет. Я все время думаю о тюрьме. И паршиво себя чувствую, постоянно испытывая страх, тоску и угрызения совести.

– Я знаю. Но тебе станет легче. Выполняй все, что скажет доктор Мендес. Будь с ним откровенным. И принимай лекарство.

Надеюсь, что она права. Возможно, доктор Мендес поможет мне справиться с горем, но как насчет чувства вины? Если только у него не найдется машины времени. И уж точно он не сможет вытащить меня из тюрьмы.

Джорджия везет меня домой, и по пути мы заезжаем в аптеку «Уолгринс». Я лишил себя уже второго первого учебного дня, точнее, его половины, на последнем курсе учебы.

Когда мы возвращаемся домой, буря все еще так и не началась. Небо нависло над землей, словно огромная кувалда на изношенном шнуре.

Глава 17

Блейк, Марс, Эли и я сидели на последних двух рядах в аудитории мистера Маккалоха, который вел историю западной цивилизации. Это был единственный наш общий урок. И тому, кто свел нас вместе на одном– единственном занятии, следовало дать пинка под зад. Мистер Маккалох, будь благословенна его душа, был чрезвычайно положительным и искренним человеком, лишенным чувства юмора. Он изо всех сил старался ответить на любой, даже самый дурацкий вопрос. И вот мы по очереди задавали невероятно нелепые и глупые вопросы, пытаясь помешать ему, чтобы хоть как-то убить учебное время и при этом не заснуть.

Устраивали ли жители Месопотамии подушечные сражения с применением щекотки?

Называли ли Александра Великого Александром Классным или Александром Супервеликолепным, пока он не заткнул себе за ремень еще несколько побед? (И кстати, носил ли он ремни?)

Натягивали ли монголы трусы на уши представителям тех народов, которые порабощали?

Стал бы Наполеон тащиться от мотороллеров?

И еще много чего в таком же духе.

Итак, мы с Марсом сидим рядом, а Блейк и Эли прямо перед нами. Мистер Маккалох продолжает скучно вещать про викингов, а они быстро оборачиваются и мы шепчемся.

– Твоя очередь, Блэйд, – говорит Эли.

– Ты уверен? Я думал, что сейчас очередь Марса.

– Нет, ты что, забыл? Я спросил, были ли ванные в пирамидах.

– Да, точно, – поддерживает Блейк. – Твоя очередь, Блэйд.

– Ладно, подождите. Дайте немного подумать.

Проходит несколько секунд.

– Главное, не передумай, – предупреждает Блейк.

– Все, готов, – шепчу я.

И поднимаю руку.

Мистер Маккалох смотрит на меня поверх очков.

– Карвер?

– А стали бы викинги носить джинсовые шорты?

Блейк, Марс и Эли заходятся в беззвучном хохоте. Едва переводя дух, они роняют головы на парты, их плечи сотрясаются.

Мистер Маккалох откашливается.

– Ну… гм… это интересный вопрос. Часто, гм, бывает любопытно поразмышлять, как древние люди могли бы применять современные технологии. Викинги, гм, изготавливали одежду из льна, и из-за нехватки ресурсов и сложности изготовления одежды… – Он продолжает говорить без умолку. А в заключение все-таки выдает, что викинги, скорее всего, стали бы носить джинсовые шорты, по крайней мере летом, поскольку предпочитали функциональную и прочную одежду, которая не стесняла движений во время сельскохозяйственных работ, в морских путешествиях и сражениях.

Но я его уже не слушаю. Я с удовольствием наблюдаю, как хохочут мои друзья. И нас совершенно не интересуют последствия наших поступков.

* * *

Погрузиться в воспоминания подобного рода значило бы навлечь на свою голову еще больше неприятностей при попытке во второй раз попасть в академию. Но я, по крайней мере, не стою перед входом, предаваясь размышлениям, а опускаю голову и быстро вхожу в холл, стараясь не смотреть на улыбающиеся лица Блейка, Эли и Марса, словно умоляющие меня – всех нас – не забывать их. Кое-кто из встретившихся мне по пути в кафе студентов робко кивает и улыбается мне, но большинство отводят глаза.

А затем я вижу Адейр, выходящую из женского туалета. Она одна.

На самом деле в коридоре нет никого, кроме нас двоих. Застать Адейр одну весьма странно, поэтому, возможно, мне не стоит сильно казнить себя за то, что, повинуясь импульсу, я совершаю ужасную глупость и окликаю ее. Я хотел воспользоваться удобным моментом, не подумав хорошенько, что собираюсь ей сказать, и понятия не имел, откуда взялся этот дурацкий импульс. Очевидно, после посещения доктора Мендеса я готов выслушать то, что она могла бы мне сказать.

Она разворачивается изящным движением настоящей танцовщицы и направляется ко мне. Ее серые глаза темней грозового неба за окном и ярко выделяются на фоне алебастрово-бледного лица.

– Чего тебе надо? – Ее голос напоминает звук ножа, затачиваемого об оселок.

Я рад, что она не дает мне ответить «не знаю».

– Ты вчера устроил настоящее представление.

– Все было по-настоящему.

– И вот теперь, вместо того чтобы обсуждать, что ты натворил, все обсуждают вчерашнее маленькое происшествие. Как удобно.

– Мне совсем не было удобно.

– И что, ты думаешь, я стану тебя жалеть?

– Я тебя об этом не прошу.

– Какой ты щедрый. Спасибо.

– Адейр, послушай. – Только не говори «мы же были друзьями». Что угодно, только не это. – Мы же были друзьями.

Она скрещивает руки на груди и взрывается хохотом, отрывисто и язвительно. Хлопая глазами, она смотрит на меня с недоверием.

– Неужели? Поэтому ты остановил меня в коридоре? Чтобы напомнить о том, что мы были друзьями?

– Может быть, мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз? Выпьем кофе и поговорим? – Я понижаю голос.

– Нет.

– Адейр.

– Я серьезно. Тебе хватило наглости вчера устроить это представление. А теперь стесняешься объясниться со мной посреди коридора?

– Это не так.

– Именно так. И тебе следовало подумать об этом, прежде чем останавливать меня. Итак, о чем же ты думал, если вообще думал?

– Я просто подумал… – Мое лицо пылает.

– Продолжай.

– Я…

– Что? Подумал что? О чем ты думал?

– Понимаешь, я… подумал, что мы могли бы поддержать друг друга. – Я отлично понимаю, как ничтожно и глупо звучат мои слова. Краем глаза замечаю, как кто-то хотел выйти в коридор, но затем поспешно ретировался. Я вспоминаю, почему так опасался людей, боявшихся Адейр.

Голос Адейр делается приторно сладким и невинным. Она бросает на меня взгляд из-под ресниц.

– Оу! Неужели тебе одиноко, Карвер? Теперь твоя жизнь превратилась в сплошную муку? Тебе тошно быть живым?

– Я…

Она поднимает палец.

– Послушай, дело вот в чем: у меня очень много друзей. Но брат был только один. Если ты так беспокоился о том, что останешься без друзей, то, возможно, тебе следовало завести их больше, чем могло поместиться в одну машину, и возможно, ты вел бы себя осторожнее и не стал бы писать им смс, когда они ехали в этой машине.

– Да. Наверное, ты права, – бормочу я. Ее слова причиняют боль.

– Но ведь ты не одинок, не так ли? Я вижу, вы с Джесмин уже подружились.

– А с кем мне еще было дружить? Не с тобой же.

– И кто в этом виноват?

– Я не пытаюсь ухлестывать за Джесмин, если ты намекаешь на это.

– Какой принц.

– Адейр.

Она презрительно щурится.

Я стою перед ней, словно слюнявый перепуганный идиот.

– Мне очень жаль.

Адейр придвинулась ближе.

– Чего? А? Чего тебе жаль?

Перед моим мысленным взором мелькает призрак мистера Кранца. Это опасная территория.

– Мне жаль, что так произошло с Эли, Блейком и Марсом. Я тоже их любил.

– Ну, и что ты сделал с Эли, Блейком и Марсом, что теперь жалеешь об этом?

Я проглатываю ком в горле, представляя, что мое адамово яблоко в этот момент выглядит как на карикатуре.

– Мне жаль, что их больше нет. Я очень по ним тоскую.

Адейр снова возвращается к своему едкому сарказму.

– Оу. Да, Карвер. Я тоже. Уверена, это невыносимо для тебя. Конечно, мы с Эли вместе были в утробе матери, а потом семнадцать лет жили бок о бок, но давай не будем забывать о твоих страданиях. – Ее голос начинает дрожать и прерываться, и она умолкает.

– Мне жаль. – Я чувствую, как все мое лицо становится пунцовым и ужасно пылает. Еще один студент торопливо проходит мимо, не поднимая глаз. Через пятнадцать минут вся школа будет знать о том, что произошло.

– Ты это уже говорил.

– А как насчет Марса? – тихо спрашиваю я. Сердце мое разрывается. Как насчет Марса? Даже ты сам винишь себя больше, чем его. Трус.

Она отрывисто смеется, как будто делает короткий и резкий выдох.

– О, Марсу я бы тоже много чего сказала. Но дело в том, что его здесь нет, потому что он мертв, а ты нет.

Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Ее серые глаза пылают, как расплавленный свинец. Они выжигают из моей головы все слова. Но Адейр еще раз спасает меня от необходимости что-нибудь сказать.

– Надеюсь, ты попадешь за решетку. Очень надеюсь. И умрешь там, – произносит она, разворачивается и уходит прочь.

* * *

Я проскальзываю в шумное кафе и забиваюсь в угол, прислушиваясь к низкому гулу голосов и думая, сколько народу сейчас обсуждает мою стычку с Адейр. Я прислоняюсь к стене и делаю вид, что проверяю несуществующие смс от друзей, одновременно задаваясь вопросом, были ли у кого-нибудь столь же ужасные два школьных дня. Усилием воли я пытаюсь сдержать выброс адреналина в кровь. Через некоторое время мой желудок перестает болезненно сжиматься, жар в лице стихает и я взглядом ищу Джесмин в гудящей толпе. Но она замечает меня первой и осторожно подкрадывается ко мне слева.

– Привет, мистер, – говорит она.

От неожиданности я подпрыгиваю.

– Привет. – Мы нервно смеемся.

А затем Джесмин обнимает меня. Это первое действительно приятное ощущение за сегодняшний день. Ее тело словно создано для меня. Она прижимается прохладной щекой к моей щеке, и свет ламп дневного света просвечивает сквозь ее волосы. От нее исходит запах стирального порошка и вишневых леденцов. Мне хотелось бы спокойно наслаждаться этим моментом, не думая о том, видит ли нас Адейр.

Тебе следует рассказать ей. Рассказать Джесмин, что Адейр следит за вами, думая, что ты ухлестываешь за девушкой ее погибшего брата. Тебе следует дать Джесмин шанс бросить тебя, пока это еще возможно. И завести друзей в академии. Ты должен дать ей шанс не превратиться в изгоя и мишень для сплетен, как это произошло с тобой. Тебе следует…

– Ты выглядел так, будто тебе срочно необходимы крепкие объятия. Ну и как, ты действительно спятил? – спрашивает Джесмин.

– Как грубо. А что если я отвечу, что да? Тебе будет неловко.

– Шутишь. Тебе уже лучше?

Хороший вопрос. До моей стычки с Адейр? Да, тогда мне стало немного лучше. И я не расклеился, войдя в здание академии, так что…

– Типа того.

– Типа того?

– Я только что схлестнулся с Адейр. Точнее, она порвала меня на куски.

– Ой-ой!

– Да.

– Ей необходимо время. Как и всем нам.

– В ее случае это очень долгое время.

– Давай присядем. Ты взял себе что-нибудь перекусить?

– Да. – Я достаю и разворачиваю свой сэндвич с индейкой и авокадо, хотя у меня совсем нет аппетита. – А что ты ешь?

– Арахисовое масло, банан, мед и бекон, – отвечает Джесмин, прикрывая ладонью набитый рот.

– А я еще беспокоился, что тебе не понравятся молочные коктейли Бобби. Ты кто, Элвис?

– Хотелось бы. Кстати, после занятий я собираюсь поработать над музыкальным отрывком для прослушивания, мне надо научиться преодолевать страх перед публикой. Хочешь посмотреть? Ты можешь делать домашнее задание или заниматься чем хочешь, мне просто необходимо, чтобы в комнате кто-то находился.

– Я польщен! Тебе в буквальном смысле слова нужен живой мешок, набитый человеческим мясом и органами, который будет сидеть на стуле? Он перед тобой! Я к твоим услугам!