Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

И только Нана Бетси стала опускать трубку, в ней раздается чей-то голос.

Она моментально подносит телефон к уху.

– Митци? Митци? Это Митци? Митци, это мама. Мама. Митци, ты можешь… ты можешь сделать музыку потише? Пожалуйста! Сделай музыку потише, прошу тебя. Неважно, откуда он у меня. Мне нужно с тобой поговорить. Я знаю. Я знаю, но ты… Дорогая, пожалуйста, послушай…Потому что это насчет Блейка. Это насчет Блейка.

Рука Наны словно рассыпается у меня в руке. Как будто пытаешься удержать океанский песок, когда на тебя обрушивается волна.

Она пытается сказать что-то еще, но слова застревают в горле, а слезы сверкающим ручьем текут по щекам.

– Я не могу… не могу… – Она бросает телефон на колени, и его экран освещает нас бесплотным белым светом. Митци все визжит. Нана Бетси прикрывает глаза и мотает головой.

Оно надвигается. Будто скатывается с полки. Но не падает. Балансирует на самом краю. Но не падает.

Вот оно. По крайней мере это ты можешь сделать для нее. Я отпускаю руку Наны Бетси и медленно тянусь за телефоном. Крики Митци все еще слышны, и это было бы смешно, если бы не было так грустно. Вяло сопротивляясь, Нана Бетси все же отдает мне телефон.

Я подношу его к уху.

– Алло, Митци? – Я тяжело сглатываю. Нога начинает дергаться. Сердце бешено колотится.

– Это еще, черт возьми, кто? – Митци говорит так, как будто плюется чем-то едким мне в ухо. Я словно ощутил, как под кожей забегали тараканы, а зубы начали гнить с того самого момента, как я услышал ее голос – не голос, а острые смертоносные лезвия. Фоном я слышу музыку или работающий телевизор, а еще какой-то мужской голос.

– Это… Я друг Блейка. Карвер. Лучший друг Блейка.

– Что происходит? Что мама говорит про Блейка? Откуда у нее мой номер?

– Мы позвонили вам… мы позвонили, чтобы рассказать о том, что Блейк погиб в автокатастрофе чуть больше месяца назад. – У меня спазм в горле от попыток сдержать поток слез.

– Что? Не может быть. Это шутка? – Хоть слова и звучат вызывающе, но голос становится тихим, как у ребенка, которому сказали, что его любимую игрушку не починить. Ну, или как у того, кто только что получил пощечину. Что-то подобное слышится и в ее голосе.

Я трясу головой, пока не осознаю, что Митци меня не видит.

– Блейка больше нет. Похороны уже прошли. Нана… ваша мама пыталась найти вас, но не успела. Мне… Я сочувствую. Очень. Она хотела рассказать вам раньше.

– Нет, – говорит Митци все таким же тихим голосом. – Я тебя даже не знаю. – Опять слышится голос мужчины, на этот раз ближе.

– Соболезную. – Мой голос дрожит.

– Боже-е-е-е, не-е-е-е-ет! – Ее плач быстро превращается в нечленораздельный, нарастающий крик.

Приходится убрать телефон от уха. Митци сквозь слезы все повторяет: «Дай ей трубку. Дай ей трубку. Это ее вина. Она его забрала. Я должна ей сказать. Дай ей трубку. Дай ей трубку. Это она виновата. Из-за нее он мертв. О боже мой, боже, боже! Я не могу… не могу. Боже!».

– Нет, – говорю я со всей возможной сталью в голосе, которую смог собрать. – Я не дам ей трубку. Вы будете кричать на нее.

Нана Бетси поднимает голову и тянется к телефону, но ее слабой попытки недостаточно, чтобы его забрать. Митци задыхается от всхлипов, так что я заполняю молчание.

– Она не виновата. Никто не… Я виноват. Это моя вина. Кричите на меня. Давайте. Кричите. Это моя вина.

– Из-за тебя он пострадал. Ты не смог его уберечь, – воет она.

– Я знаю. – Из глаз у меня хлынули слезы. – Мне жаль.

И тут что-то во мне щелкает. Вспыхивает и разгорается пламя гнева, и я чувствую, что сейчас скажу что-то такое, о чем потом пожалею. Но, к сожалению, я уже начал привыкать к этому.

– Ваша вина тут тоже есть. Вас рядом с ним не было. Вас даже на похоронах не было. Только благодаря вашей матери у него была хорошая жизнь. У него были друзья и люди, которые его любили. Вы должны быть ей благодарны. Я…

Связь оборвалась, и единственный звук, который я слышу, – это тихий плач Наны Бетси. Я медленно опускаю телефон на стол и чувствую себя так, будто меня избили палками, пока я висел в мешке на ветке дерева.

– Я собирался дать вам телефон, но не хотел, чтобы она вас в чем-либо винила. Не ожидал, что она повесит трубку.

Она качает головой.

– Спасибо, что рассказал ей.

Только сейчас я понимаю, что в какой-то мере признался Митци во время разговора. Думаю, так больше делать не стоит. Хотя сейчас мне наплевать – пусть попробуют ее найти для начала. Если судить по голосу и звукам, я даже не уверен, что она переживет следующие двадцать четыре часа. Ну или пусть уже распнут меня наконец. Хоть какое-то было бы облегчение.

Нана Бетси выглядит опустошенной. Кажется, ей даже голову поднимать тяжело.

– Я совсем вымоталась. Больше ничего не осталось.

– Я пойду. – Я делаю шаг к двери.

– Блэйд, изобразишь для меня еще кое-что?

– Да.

– Позволь по-настоящему попрощаться с Блейком.

– Хорошо. – Я собираю волю в кулак.

Она встает и смотрит мне в глаза.

– Блейк. Я люблю тебя и любила каждый день, проведенный с тобой. Все они в моем сердце. Когда-нибудь, когда прогремят трубы страшного суда, я смогу снова тебя обнять. – И она обнимает меня.

У меня перехватывает горло, и я молчу.

После долгой паузы она заговаривает первой.

– Надеюсь, ты согласен, что это был достойный день прощания.

– Согласен.

– Блейк был прекрасным мальчиком, и я буду по нему скучать.

– Я тоже буду скучать.

И я ухожу.

* * *

Мои родители смотрят телевизор в спальне. Я не стал особо рассказывать им о том, чем сегодня занимался. Поминальный день для Блейка был только для нас с Наной Бетси.

Зайдя к родителям, я обнимаю их, обнимаю дольше обычного, а потом говорю, что люблю их. Они спрашивают, как я провел день, и я отвечаю, что слишком устал и не хочу об этом говорить. Расскажу им в другой раз.

Я плюхаюсь на кровать, пишу Джесмин и спрашиваю, может ли она говорить.

Пока жду ответа, новые воспоминания занимают место тех, от которых я избавился.

Сегодняшний день был в каком-то смысле катарсисом. Как, например, мощный рвотный позыв. Ощущение не из приятных. Но от чего-то очищает.

Глава 25

– Новые очки? – говорю я. У доктора Мендеса очки в черной круглой оправе.

– И да и нет. Нет, потому что эта пара у меня уже давно. Да, потому что я постоянно покупаю новые очки, которые мне не нужны. Я покупаю их так же, как некоторые женщины покупают сумки или обувь.

– Моя подруга Джесмин сказала бы, что это сексизм.

Доктор Мендес уступчиво кивает и улыбается.

– И она была бы права. Нужно исправляться.

– Я никому не расскажу.

Он снимает очки и смотрит на свет, проверяя чистоту линз.

– Забавно, но когда я надеваю новые очки, мир вокруг нисколько не меняется. Изменения я вижу только когда смотрю в зеркало.

Я дотрагиваюсь указательным пальцем к кончику носа.

Он смеется.

– В точку.[8]8
  Скорее всего, здесь обыгрывается англ. идиома right on the nose, имеющая значение «в точку» (прим. ред.).


[Закрыть] Справедливо. Если я скажу, что не хотел говорить как типичный психиатр, ты мне поверишь?

– Я думаю, это было бы трудно. Все-таки это ваша работа.

– Твоя правда. При этом ты облегчаешь мое беспокойство о собственных недостатках, не позволяя избежать ответственности. По-моему, нам нужно поменяться местами.

Я слегка улыбаюсь.

Доктор Мендес опускается в кресло и закидывает ногу на ногу.

– Итак… Прости за пропущенную пару недель назад сессию. Мы были в отпуске. Как самочувствие?

Чтобы собраться с мыслями, я глубоко вдыхаю и задерживаю дыхание так долго, как только могу.

– На прошлой неделе я сделал то, о чем вам рассказывал. День прощания, с бабушкой моего друга Блейка.

– Неужели? И как прошло?

– Довольно неплохо. Не знаю, но, по-моему, стало немного легче. Мне пришлось рассказать матери Блейка о том, что ее сын умер. Его бабушка не смогла это сделать.

– Да, это непросто.

– Так и есть. Пока я рассказывал ей, у меня чуть было не случилась еще одна паническая атака, но обошлось.

– Хорошо.

– Ага. Так или иначе, но теперь я знаю Блейка еще лучше. Его бабушке я рассказал о его жизни то, чего она не знала. Возможно, рассказал даже больше, чем следовало бы.

– Чувствуешь вину из-за этого?

– Может, не столько вину, сколько что-то другое.

– Что именно?

Я смотрю в пол и тру лицо. Одновременно и хочется ему рассказать, и не хочется. Я не волнуюсь о том, что он меня осудит. Волнует то, что он меня не осудит. А потом задумываюсь – если я избежал панической атаки перед звонком Митци, значит мне становится лучше? Или это значит, что я вернусь туда, откуда начал, если не расскажу ему?

В общем, я ему рассказываю.

Все рассказываю. Во всех деталях, что могу вспомнить. Я сознаюсь целиком и полностью, так же как сознался своему адвокату. Даже больше – я рассказываю об испытанных чувствах, тогда как мистеру Кранцу достались одни факты. Я рассказываю доктору Мендесу о расследовании окружного прокурора. Он выслушивает все абсолютно спокойно, лишь изредка кивая или произнося «ммм».

– Итак… – начинает он, скрестив руки и постукивая указательным пальцем по губам, и наконец показывает три пальца. – Судя по всему, есть три составляющие твоего нынешнего эмоционального состояния. Скорбь – ты испытал утрату и все, что с ней приходит. Страх – из-за расследования аварии. И, ко всему прочему, вина – ты веришь в то, что именно из-за тебя погибли твои друзья. Я тебя правильно понял?

– В целом да. Еще меня пугает, во что моим родителям обойдутся услуги адвоката.

– Хорошо.

– И еще. Сестра одного из моих друзей меня ненавидит.

– Понятно. И – по крайней мере, я так думаю – скорбь, страх и вина друг друга усиливают. Один плюс один плюс один равно десяти, а не трем.

– Скорее всего.

– Хммм. – Он облокачивается, откидывается на спинку кресла и подносит сложенные в замок руки ко рту. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, слушая собственное дыхание и тиканье часов. В кабинете воцаряется тишина.

– Расскажи мне что-нибудь, – мягко предлагает он.

– Любую историю?

– Историю о смерти твоих друзей, к которой ты никак не причастен.

– Мы называли себя Соусной Командой.

Он улыбается.

– Наверняка у этого названия тоже есть хорошая история.

– Так и есть. Может, я лучше расскажу ее?

– Конечно, но в другой раз. А пока продолжим с моей.

– То есть вы хотите историю, в которой виноват буду не я?

– Именно.

Мысли кружатся вихрем в поисках того, за что можно ухватиться. Какой-нибудь кусочек, который можно превратить во что-то. Но этого не происходит.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что все произошло не так.

– Ох, прекрати. Ты рассказчик. Писатель.

– Простите, что разочаровал.

– Расскажи мне историю. Что плохого в попытке?

– Я не заслуживаю этого.

– Ты ведь страдал, не так ли?

– Да.

– Значит, заслужил, хоть тебе это и не было нужно.

Я устремляю взгляд вверх и поднимаю руки.

– Ладно. Хм. В тот день, вместо того чтобы писать Марсу, я просто жду, когда они приедут ко мне на работу и мы вместе проведем время. Все живы, и я тут не сижу. Конец.

– Стоп, стоп. Помнишь правила? Из-за твоих действий история меняется. То, чего ты не сделал, спасло друзей. Я хочу, чтобы ты рассказал историю, в который ты не имеешь никакого отношения к происшествию.

Я почти рычу.

– Хорошо. Фуры, в которую они врезались, там не оказалось. Водитель опаздывал…поэтому она там и была. А если бы ее там не было, они бы выжили.

Доктор Мендес хмурится и кивает.

– Неплохо. Но персонажи меня… не захватили. Как, ты сказал, звали водителя?

– Я не говорил.

– Может, поэтому история меня и не зацепила. – Его глаза заблестели. – Ты можешь лучше.

Я снова закатываю глаза и ссутуливаюсь в кресле, уставившись в потолок. Когда начинаю рассказ, рисую себе его на потолке.

– Ладно. Водителя грузовика звали… Билли… Скрагс. Хорошее имя для водителя грузовика, да? – Я все еще не смотрю на доктора Мендеса.

– Отличное.

– Жена Билли только что выгнала его из дома. Она сказала, что хочет развестись из-за его постоянных разъездов. Так что настроение у него было то еще. Он уезжает из… Мейкона, штат Джорджия. Хорошее место для родного города водителя грузовика, да?

– Билли Скрагс из Мейкона. Хорошо. Я хочу услышать продолжение.

– Итак, Билли перевозит… – Я смотрю на доктора Мендеса. Он поднимает руки, как бы показывая: «Не смотри на меня, это твоя история».

– …в Денвер пособия по психиатрии и очки. – Я почти хочу, чтобы он съязвил в ответ на мою остроту.

Вместо этого доктор Мендес смеется и указывает на меня.

– Вот теперь ты меня зацепил.

Странно, но мне приятно.

– В общем, Билли никогда не был ответственным водителем, сейчас он тоже немного отстает от графика. Он остановился на стоянке для грузовиков в Чаттануге, чтобы позавтракать. Знает, что должен ехать дальше, но задерживается из-за официантки. Ее имя… Тэмми Дэниелс. Ей тридцать девять, но выглядит она на пятьдесят.

Доктор Мендес ухмыляется.

– Фантастика.

– Она уже не так красива, как когда-то, и пытается это скрыть тоннами косметики. Но для Билли она все равно красавица, ведь ей приходится соревноваться в красоте лишь с бесконечным асфальтом, рекламными щитами и другими грузовиками.

Доктор Мендес кивает.

– Да. Хорошо.

– И вот Билли пытается набраться смелости и попросить у нее номер телефона. Чуть раньше она улыбнулась и подмигнула ему, поэтому Билли думает, что у него есть шанс. Он пьет кофе чашку за чашкой – куда больше, чем ему хотелось бы, – просто потому, что она подходит к его столу. Он размышляет о том, когда сможет ее снова увидеть, если у него все-таки хватит смелости. А в итоге трусит и сдается. Билли не только плохой дальнобойщик – он еще и трус. Он оставляет солидные чаевые и пишет «Ты красивая» на чеке перед тем, как снова пуститься в путь.

– Бедняга Билли. Теперь он и опаздывает, и без девушки.

Где-то по ходу рассказа я подвинулся к краю кресла, даже не осознавая этого.

– И плюс ко всему ему теперь постоянно приходится останавливаться справить нужду из-за всего того кофе, что он выпил, пытаясь поговорить с Таней.

– Тэмми.

– А, да. Тэмми. И теперь он серьезно опаздывает. К тому времени, когда он добрался до Нэшвилла, он должен был уехать намного дальше. Но он был в Нэшвилле, и Соусная Команда въехала прямо в него. Перед ним стоял минивэн с пуховыми подушками и коробками с орешками. Если бы они въехали в него, то остались бы живы. Но вместо этого они столкнулись с Билли. Неудачником Билли.

Повисает долгое молчание. Я тру пятно на штанах.

– В этой истории ты не был причастен к их смерти, – говорит доктор Мендес.

– Не был. В этой истории.

– Как ты себя чувствуешь после того, как рассказал ее?

– Так, словно я вру нам обоим.

– Почему?

– Потому что все было не так.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что знаю.

– Откуда?

– Знаю.

– Откуда?

Я вздыхаю.

– Ладно, я не знаю.

Перед тем как доктор Мендес снова заговаривает, проходит еще несколько минут грустного молчания.

– Наш разум ищет причинно-следственную связь, потому что предполагает порядок во вселенной, которого на самом деле может и не быть, даже если ты веришь в какие-нибудь высшие силы. Многие предпочтут принять ни на чем не основанную вину, нежели признать факт, что в мире нет порядка. Хаос пугает. Как и капризная жизнь, в которой плохое случается с хорошими людьми без видимых на то причин.

Это точно.

– Парейдолия, – говорю я.

– Что?

– Парейдолия. Одно из моих любимых слов. Это когда разум создает знакомый образ, хотя на самом деле его нет. Например, когда видишь лицо на Луне. Или облака в форме зверей.

Доктор Мендес улыбается и говорит по большей части самому себе:

– Парейдолия. Какое красивое слово.

– Но не обязательно для чего-то красивого.

– Но не обязательно для чего-то красивого.

Глава 26

Иногда на несколько секунд я забываю, что их больше нет. Услышу в школе что-то о предстоящих танцах или выступлении в театре, прочитаю о выходящем фильме или видеоигре, о чем-то, чем мы с ними любили заниматься – и пробегает искра восторга. И испаряется она так же быстро, как появляется, будто даже у воздуха больше прав на мое счастье, чем у меня. Кажется, чем больше времени проходит после их смерти, тем реже это должно происходить. Но на деле пока лето переходит в осень, это случается только чаще.

Я слышал, что у людей, потерявших конечности, бывают фантомные боли. Отсутствующая часть тела болит и зудит так, словно тело забыло, что ее больше нет.

У меня целых три фантома.

Глава 27

Мы сидим в помещении, хотя и не должны бы. Нам следовало бы наслаждаться отличным теплым вечером. Уходящее лето – моя любимая часть сезона. Умеренно теплые дни, тихие свежие ночи с медленным стрекотанием кузнечиков и утро, как прохладный шелк на коже. В это время я обычно гуляю, чувствуя себя счастливым без каких-либо причин. Но не в этом году.

Мы в библиотеке Белвью. Это новое современное здание, и над нами на проводах парят дюжины птиц, вырезанных из деревьев, вырубленных для очистки территории около библиотеки. Так же мы поступаем и со своими воспоминаниями, когда нашу жизнь разносят в щепки и проходятся по ней бульдозером. Мы вырезаем из них птиц и развешиваем их так, будто они все еще летают.

Джесмин сидит напротив меня. Она что-то сосредоточенно смотрит и слушает, надев наушники, в своем ноутбуке. Я должен работать над эссе о Тони Моррисоне по английской литературе, но Джесмин меня отвлекает. Весь день она выглядит расстроенной. Я пытаюсь прочесть выражение ее лица, но пока еще не знаком со всеми оттенками ее эмоций.

Она шмыгает носом. Потом быстро вытирает глаза тыльной стороной ладоней. Притвориться, что не заметил, или сказать что-нибудь? Я решил что-нибудь сказать.

– Привет, – шепчу я.

– Привет, – шепчет она в ответ дрожащим голосом и снова вытирает глаза.

– Не хочешь прогуляться на воздухе?

Она кивает, закрывает ноутбук и, не глядя мне в глаза и не убирая упавшие на лицо волосы, кладет его в сумку. Я быстро собираю свои вещи и иду за ней на улицу, где она садится на лавку, положив сумку у ног.

Я жду, пока она скажет что-нибудь, но она молчит.

– Я сделал что-то не так? – спрашиваю я.

Несколько секунд она не отвечает, наблюдая за проезжающими машинами. И наконец говорит:

– Я хочу, чтобы ты был полностью честен со мной.

– Хорошо. – Я тревожно ерзаю.

– Ты кому-то говорил, что мы встречаемся?

Мне становится холодно, во рту пересыхает.

– Нет. Нет. Какого черта? Да и кому я мог бы сказать?

– «Кому я мог бы сказать» звучит не слишком успокаивающе. Если парень хочет похвастаться девчонкой, он может рассказать об этом и доставщику пиццы.

Я сознательно хочу выглядеть честным, и я честен. Проблема в том, что чем сильнее ты пытаешься выглядеть достойным доверия, тем меньше таким кажешься.

– Джесмин, я клянусь. Что такого ты услышала?

– Сегодня на теории музыки Керри заявила, что мы с тобой встречаемся, причем начали встречаться еще до смерти Эли.

Ничто не может содрать с тебя одежду и оставить лежать голым и побитым так, как новость о том, что кто-то умышленно распространяет о тебе лживые слухи. Наверно, именно поэтому люди так и поступают. Люди, которые тебя ненавидят. Растущая волна ярости и унижения поднимается в моей груди.

– Да уж. И кто же способен распространять такой слух!

– Адейр? Почему ты так думаешь?

– Она ненавидит нас обоих.

– Но зачем врать?

– Может, потому, что хочет, чтобы мы страдали? Честно говоря, меня очень удручает то, что сначала ты подумала обо мне, а не о ней.

– Ну…

– Нет, серьезно. Даже если бы мы встречались, я бы никогда никому не рассказал.

– Мы все еще только узнаем друг друга.

– Но это-то обо мне ты уже должна бы знать. Блин, Джорджия меня хорошо тренировала.

Судя по всему, Джесмин стало немного легче.

– Прости. Просто то же самое со мной случилось в моей предыдущей школе. Я начала встречаться с одним парнем, а его бывшая стала всем рассказывать, какая я дрянь.

– Вот видишь? Девчонки могут распространять мерзкие сплетни и слухи о других девчонках ничуть не хуже парней.

– А я и не говорила, что они не могут.

– Сексизм.

– Неважно.

– Извини, что втянул тебя в это. – Сожалею, но не слишком сильно.

– Во что? В дружбу? Замолчи. Я буду дружить с кем захочу. Адейр может говорить все что ей вздумается. Просто не люблю, когда обо мне врут. – Несмотря на вызов в голосе, груз обиды явно повис на ее плечах.

– Это все, что тебя беспокоило?

Она играет с браслетом. Ее ногти накрашены темно-серым, почти черным лаком.

– Нет.

– Хочешь поговорить об этом?

– Только если пообещаешь не пытаться исправить проблему. Парни все время пытаются что-то исправить.

– Обещаю. В действительности я не только буду не пытаться исправить, а обещаю, что только вконец все испорчу.

Она смеется.

– Этого делать тоже не надо. Просто слушай.

– Просто слушаю.

– В общем, у меня есть одна неврологическая особенность, называется синестезия.

– Это… штука, из-за которой…

– Это когда одно чувство запускает другое. И когда я играю или слышу музыку – или вообще любой звук на самом деле, – я вижу и цвета.

– Ох. Вау. Это потрясающе. Я слышал об этом.

– Возможно, иногда это потрясающе. Но не всегда. В любом случае… помнишь отрывок, над которым я работала для поступления в Джуллиард? «Игра воды». Я как-то видела, как Марта Аргерих это исполняет. Она должна звучать чистой кобальтовой синью. Так она звучит, когда ее играет Марта. Но когда ее исполняю я, она звучит коричневато-зеленой. Как сопли. Мерзко и ужасно. Просто физически больно себя слушать.

– Она невероятно звучит, когда ты ее играешь.

– Без обид, приятель, но мне придется играть ее для людей с куда более изощренным слухом, чем у тебя.

– Все у тебя получится.

– Ну, за последние два месяца у всего, что я играла, был цвет соплей. Как будто смерть Эли что-то во мне сломала и теперь над всем, что я делаю, висит этот странный болезненный зеленовато-желтый фильтр. Ужасно чувствовать настолько неверно что-то, что я так сильно люблю.

– Понимаю.

– Я не знаю что делать.

В ответ я молчу и сижу без движения. Джесмин ожидающе смотрит на меня.

– Это я, ничего не пытающийся исправить, – бормочу я уголком рта.

Она смеется. Звук ее смеха стал для меня спасением.

– Ладно, можешь меня обнять. Этого достаточно, чтобы ничего не исправлять.

Мы стоим и обнимаемся, слегка покачиваясь.

– Ты хорошо обнимаешься, – шепчет она мне в ухо.

– Аккуратней, не позволь мне случайно что-то исправить.

– Не позволю.

– Мне жаль, что ты теперь видишь мир через линзы цвета соплей.

– Мне тоже.

Она отстраняется и – может, я лишь воображаю это? – слегка проводит краешком губ по моей щеке.

– Как думаешь, если бы я провела день прощания с Эли, как ты для Блейка, могло бы это мне помочь? И не надо шутить о том, как ты не пытаешься что-то исправить.

С учетом недавних событий такого вопроса я не ожидал.

– Возможно. В смысле, Блейк в моей голове теперь куда тише, чем раньше.

– Может, нам обоим стоит провести с родителями Эли день прощания с ним. Вдруг поможет и тебе, и мне.

Я не задумывался об этом из-за Адейр. Эта идея меня напрягает.

– Хочешь, чтобы я спросил у них об этом? – Надеюсь, она скажет нет.

– Возможно.

– Что насчет Адейр?

– Если Адейр представляет проблему, они откажутся.

– А в целом что нам делать с Адейр? Стоит попытаться с ней поговорить?

– После первой попытки плохо представляю себе, как это может помочь.

Мы сидим в молчаливых размышлениях. Мои мысли пузырятся и вырываются на поверхность.

– Ну что, – говорю я наконец, – какого цвета мой голос? Когда я говорю.

Она потирает подбородок и щурится:

– Хммм. Обычного дерьмового цвета.