Текст книги "Житие Одинокова"

Автор книги: Дмитрий Калюжный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

– Идите, мы вас вызовем.

После того как в приёмную вышли и Мехлис, и Жуков со своими картами и записками, Сталин переговорил по телефону с Шапошниковым, Молотовым и Берией. Снова пригласил Жукова:

– Вот что. Мы посоветовались и решили освободить вас от обязанностей начальника Генерального штаба. На это место назначим Шапошникова. Правда, у него со здоровьем не всё в порядке, но ничего, мы ему поможем. А вас используем на практической работе. У вас большой опыт командования войсками в боевой обстановке. Естественно, вы остаётесь заместителем наркома обороны и членом Ставки.

– Куда прикажете мне отправиться?

– А куда бы вы хотели?

– Могу командовать дивизией, корпусом, армией, фронтом.

– Вы бы ещё сказали: взводом… Не горячитесь! Вот вы докладывали об организации операции под Ельней, ну и возьмитесь лично за это дело.

Помедлив, Сталин добавил:

– Действия резервных армий на Ржевско-Вяземской линии обороны надо объединить. Мы назначим вас командующим Резервным фронтом. Когда вы можете выехать?

– Через час.

– Шапошников скоро прибудет в Генштаб. Сдайте ему дела и выезжайте.

– Разрешите отбыть?

– Садитесь и выпейте чаю, – улыбаясь, сказал Сталин. – Мы ещё кое о чём поговорим.

Позвали Мехлиса, сели за стол, стали пить чай. Сталин рассказывал:

– Мы пригласили руководителей творческих союзов, деятелей искусств. Они готовы создавать творческие бригады для выступлений во фронтовых частях. Товарищ Берия берётся обеспечить доставку и охрану. А что думаете вы, военные? Нам кажется, красноармейцы по достоинству оценят такую заботу об их досуге…

Жуков был мрачен, и разговор не удался.

Из записных книжек Мирона Семёнова

Письмо Мирона Семёнова редактору издательства «Советский литератор»

От 3 сентября 1967 года

Уважаемый Борис Владимирович!

Я выполнил Вашу просьбу и убрал главу об Управлении связи Красной Армии, и в частности, о судьбе Николая Ивановича Гапича (1901–1964). Но как мне сообщили, книга всё равно не будет издана в Вашем издательстве.

Хотелось бы получить объяснения.

Дело в том, что в прошлый раз причиной отказа в публикации книги было, наоборот, недостаточное освещение в ней проблем связи в РККА в первый период войны.

В самом начале работы над книгой, ещё при жизни И. В. Сталина, я трактовал Гапича как фигуру трагическую. Человек технически грамотный, в чём-то талантливый, он оказался плохим руководителем: мягким к подчинённым, робким с вышестоящими. А Сталин требовал от своих управленцев, чтобы они, каждый на своём месте, постоянно добивались улучшения дел. Гапич этого достичь не мог, и не потому, что не знал, что надо делать, а в силу отсутствия организаторских качеств.

В качестве примера: в декабре 1940 года в Москве состоялось совещание высшего командного и политического состава Красной Армии. По заданию наркома обороны было подготовлено 28 докладов по самым актуальным проблемам военной теории и практики. А доклад единственного представителя связистов, Н. И. Гапича, не посчитали актуальным. И он не настоял на своём. Высший командный состав армии недопонимал, какова роль связи в современной войне. А Гапич, целый год находясь в должности, не бил в колокола.

Вот за такое Сталин сурово наказывал. Неудивительно, что 22 июля 1941 года Н. И. Гапича отстранили от должности начальника Управления связи, а 8 августа арестовали.

В 1959 году меня попросили переделать книгу, в свете новых веяний представив Гапича и ряд других героев романа жертвами необоснованных репрессий.

Однако в обвинительном заключении по его делу записано, что он, как начальник Управления связи Красной Армии, не снабдил армию нужным количеством средств связи, чем создал трудности в управлении войсками. И что возглавляемое им Управление связи в первый же месяц войны не обеспечило нужд фронта и оказалось неспособным наладить бесперебойную связь с фронтом. Это правда! Какие же тут необоснованные репрессии?

Да, ему также вменяли в вину участие в антисоветской заговорщической организации, возглавляемой Уборевичем. Но это надуманное обвинение было отменено.

В 1952 году Военная коллегия приговорила Н. И. Гапича к десяти годам лишения свободы, и так как он в ходе следствия уже отбыл этот срок, его освободили. А через год он той же коллегией был реабилитирован.

Я описал его судьбу, основываясь на реалиях, с учётом требований издательства, но книга не была принята. После отставки Н. С. Хрущёва я ещё два раза переделывал книгу.

Уважаемый Борис Владимирович!

Как мне быть теперь? Складывается впечатление, что стало вообще нежелательным упоминание о репрессиях тех лет, будь они обоснованными или нет. Однако правда истории такова, что было всякое. Прошу Вас, разъясните позицию издательства. Я готов на любые переделки книги, лишь бы она вышла в свет.

Искренне Ваш: Мир. В. Сем.

Глава двенадцатая

– Вернулись, что ли? Побили супостата? – обросший волосами так, что голова выглядела на полтуловища, дед свесился с крыльца и в свете заходящего солнца всматривался в лица красноармейцев.

– Бьём супостата, дед, бьём, – негромко ответил Николай Свинцов, ефрейтор. – Только бить особо нечем. За оружием вернулись.

– А-а-а, побросали, а теперь жалко стало? Правильно. Айда-те, я вам покажу, где много.

– Смешной ты, ей-богу. Будто не я тут в бою был, а ты.

– И я был, – отозвался ещё один из группы, Козенко, и показал рукой: – За вон тем мысом леса, в овраге справа.

– Верно, – похвалил его дед. – А опосля боя что было? У дороги бомбой грузовики подорвали, с оружием, и два ковырнулися на бок. А вы и не знаете, потому что сбегли.

Свинцов скептически засмеялся:

– Много там оружия осталось, после бомбы-то?

– Всё и осталось, не прямо же попало, а звуком опрокинуло.

– Взрывной волной, что ли?

– Про волну не знаю, а опрокинуло.

Из-за угла, двигаясь вдоль стены, вывернули лейтенант Курочкин и Василий Одиноков. Поскольку из госпиталя красноармеец Одиноков вышел с пометкой о щадящем режиме службы, комбат и отправил его с группой бывших окруженцев собирать оружие примерно в тех местах, где они всего-то ничего, неделю-две назад бродили.

– Чего шум подымаете? – шикнул лейтенант и, заметив местного жителя, обратился к нему: – Ну-ка, старче, отвечай быстро: где немцы?

Старик обиделся.

– Немцы, товарищ командир, по моей родной земле шлёндрают, вот они где. И не ты меня, а я тебя спрошу: как так получилось?

– После войны спросишь. А пока я задал простой вопрос: где немцы?

– Пёс их знает, где эти немцы. В Дамиановке были, но ушли. Там конец дороги, дальше болото. Витёк-тракторист приходил, говорит, даже полицаев не оставили. Они же всем населением в болоте спрятались, и коней увели, и курочек унесли.

– А южнее? – махнул головой Курочкин в сторону видневшейся на горизонте маковки церкви и остатков колокольни.

– Там немцы есть. Много. И штабы, и войско. И знаешь ещё чего, уже две ночи в лесу за селом ревёт чего-то. Танки, мобыть. А ночью далёко слышно, что ты!

– А у вас были?

– А как же! Танков, правда, не видел, а вот когда эти два орла бой продули, – он показал на Свинцова и Козенко, – немчура через нашу деревеньку и проехала спокойно. Лично я в подвале заперся и ничего не видел, только слыхал, как постреливали. А Лизка с того дома в компост на задах зарылась и видела, как ехали. Стреляли просто так, собачек двух убили, свинку – её с собой увезли. Пацанёнка Зины застрелили, а муж ейный погиб ещё в начале войны. Она мальчишку закопала, да и повесилась. А позавчера немцы привезли нам трёх полицаев, из хохлов, и велели избрать старосту. Меня и избрали, записали в протокол. Пошли по селу, а тут Зина лежит мёртвая. Анна и соври: дескать, от холеры баба померла, подскажите, господа немцы, что делать. Их как ветром сдуло. Теперь не знаем, куда хоронить…

– В этом мы тебе не помощники, – сказал лейтенант, – нам оружие собрать надо.

– Он говорит, два грузовика перевёрнутые где-то тут рядом валяются, с оружием, – доложил Свинцов.

– Точно-точно, – подтвердил дед. – Айда-те, покажу.

– А что там? Винтовки, снаряды?

– Трубы такие, вроде ружьёв громадных.

– Ага, понятно… Пошли.

– А ежели на Дамиановку идти, там много нашего по полям разбросано. И чудно: боя не было, а много. Винтовки, пулемёты. Я сам не видел, Витёк-тракторист рассказал.

– А не нарвёмся по пути? На немцев-то? – спросил деда один из бойцов, единственный, кто был в очках.

– Ночью такого не будет, – уверенно ответил дед. – Немец ночью гулять не ходит.

– Телега есть? Лошадь? – поинтересовался лейтенант.

– Здесь нет, а в колхозе были, где правление. А! В Дамиановке три коня.

Они отправились в путь: старик, лейтенант и десять красноармейцев. Шагая по дороге, обсуждали, спродручнее нести оружие на себе или всё же искать лошадь с телегой. Решили сделать схрон здесь, потом идти в Дамиановку, собирать там винтовки и пулемёты, взять лошадей с телегами – если есть, и обратно сюда. А дальше переть это оружие к своим. Кстати командир спросил, добудут ли они здесь еды.

– Мы пока шли, оставили две нычки, – объяснил он. – На обратном пути подъедим. А сюда дошли уже ни с чем.

Старик покряхтел, покрутил лохматой головой.

– Еда есть… Чего ж не быть. Лето. Яблоки будете? Груша есть, репа, морковка, лук.

– Вот это да!

– Свёклы наварим. Хлеб-самопёк у нас. Ржаной.

– Вообще пир!

– Ага. С огорода и сада мы вам сготовим. А мясца нет. То ись, оно, конечно, есть, но не набегаешься, – он с хитрым прищуром посмотрел на Курочкина. – Коров-то увели на восток, а коз мы в лесу спрятали. Но резать козу не с руки, а за молоком бежать в темноте, да пропади оно совсем.

– Ну вы тут устроились!

– Не дураки небось. Покормим… Хоть вы и сбежали. Но мяса нет. Мобыть, пасечник рыбы наловил. Пасека по пути прямо щас будет. Да вот она, пасека.

Пасечник, тоже старый дед, но будто в карикатуру их лохматому проводнику – лысый, едва не прослезился, увидев красных бойцов. Говорун он оказался преотвратный, кроме междометий и матюков, других слов не знал, но зато выделил каждому по плошке мёда. Быстро решили, что заночуют у него в сарае – благо недалеко от леса, и что он пока сготовит рыбки. Нашлась у него и грибов бочка, старого засолу – если неохота ждать, пока вчерашних пожарит.

От пасеки шли лесом, пересекли поляну и вышли наконец к искомым грузовикам. До полной темноты ещё было время. Держались тихо. Разгрузили машины, годное железо перетаскали в лес. Уже в темноте двинулись обратно к пасеке.

По дороге очкастый боец, Дима Золотницкий, который давеча боялся, не встретят ли немцев, пристроился сбоку от деда и стал негромко выспрашивать его:

– Простите, если за лесом у болота Дамиановка, то вон то, где колокольня взорванная, это Сенино? Бывшее имение графа Апраксина?

– Сенино, Сенино… Правление там. А я помню старого Апраксина, Григория Петровича. Суровый был, фу-ты, ну-ты. А молодого графа, сына его, не видел. Он больше по Парижам ошивался. Сюда носу не казал. А как же! Он блаародный, а тут навоз. Тьфу.

– Это Сенино, где церковь Николая-чудотворца работы Баженова? Так?

– Мужики церковь ставили, их работа.

Василий посмотрел на звёздное небо и, продолжая шагать по земле, опять, как несколько дней назад в скиту юного «отца Димитрия», будто поднялся в это небо. Воспарили не мысли его, а что-то другое, умеющее объять всю картину разом: Сенино, где много немцев; Дамиановка, где кончаются все дороги и начинаются болота; дальше к северу – лесок, где он с другом Мироном и раненым Сашей Иваниди отлёживался у глупого монашка; и село Кузьминка, где его контузило и где было ему чудесное видение Господа; а пообочь всей этой географии – фронт. Там, на востоке, время от времени что-то взрёвывало и сверкало в ночи… Воспарив в горние выси, Василий не заметил сухой кочки на земле, споткнулся и едва успел ухватиться за плечо Димы Золотницкого.

Между тем лохматый проводник говорил Курочкину:

– Если дадите носильщиков, схожу за репой и прочим. Пройдёмся по домам, яичек соберём. У меня-то самого нет. Не держу я кур с тех пор, как бобылём остался.

– Носильщиков дам, – согласился Курочкин и кивнул на Одинокова и Золотницкого: – Вот этих бери. Но по домам ходить не надо и говорить кому-либо, что мы здесь, не надо.

– О-о-о! – понял дед. – Военная тайна! Знамо дело!

Пошли за едой. По дороге дед, ухватившись за вопрос Золотницкого про Сенино и её бывшего владельца, рассказывал им страшные истории.

– Папаша Григория Петровича Апраксина, Пётр Михалыч, итить его мать, овдовел. Сам Григорий Петрович уже взрослый был, в генералы вышел, и сын его прожигал папашины деньги за границей. Старику было за семьдесят, а нацелился он жениться на молоденькой. А в Дамиановке – она тогда ещё не утопла в болоте – владелец её, не помню фамилии, совсем обеднел, продувшись в карты. Была у него дочечка лет этак пятнадцати. И вот, когда дворянчик этот бедный торговался с графом, чтобы продать тому имение, Пётр Михалыч и предложи: заплачу, говорит, и оставлю тебе деревеньку на проживание, если дочечку отдашь за меня замуж. Дворянчик так и оцепенел; он был моложе даже графского сына, Григория Петровича! А вот те на: взять в зятья старика этакого.

– Минуточку, – попросил Золотницкий. – Я чего-то запутался, кто кого старше.

– Чего там путаться! Старик-папаша старше своего сына.

– Это понятно.

– Сын старше дворянчика, у которого дочь. А её хочет взять в жёны этот пень. А она моложе его в пять раз.

– Вот они, ужасы царизма.

– Ты погодь, ужасы впереди. Поладили они, короче. Дворянчик поехал домой. Едет, думает, как бы ему жену на это дело уговорить. И вдруг – не доезжая до дома, видит он свою дочь. Кидается она к нему и голосит: «Папаша, не отдавайте меня за старика!» – «А ты откуда знаешь?» – «А мне было явление Пресвятой Богородицы, она строго-настрого запретила идти за старика». – «Да мы уж по рукам ударили! Моё слово дворянской чести! Тра-ля-ля, тра-ля-ля…» – короче, ему и Богородица не указ.

– А как она явилась-то ей? – поинтересовался Василий.

– Кто?

– Богородица.

– Кто ж скажет. Свидетелей не было. Это дело такое, тайное.

– Вася, ты что, веришь? – удивился Золотницкий.

Василий усмехнулся в темноте:

– Просто уточняю обстоятельства явления. Что дальше-то было?

– А дальше назначают день свадьбы. Люди уже знают: шу-шу-шу по деревням, как же можно поперёк Богородицы поступать? А эти Апраксины образованные, в суевериях толку не видят. Им всё нипочём. В день свадьбы у церкви в Сенино собралось народу видимо-невидимо. Ждут, что будет. Не абы кто, митрополит венчает, что ты! Пока молодых водят кругами, всё нормально. А потом и спрашивает митрополит: согласна ли ты, мол, девица-красавица, выйти замуж за этого старого пня? И как только произнесла она: «Согласна», влетает в церковь огромадная чёрная ворона, стрелою летит прямо к иконостасу, садится там над изображением Богородицы и орёт: «Кар! Кар!»

– Тихо! – схватил его за рукав Василий. – Раскаркался! Фашисты вокруг…

Где-то вдалеке рокотали моторы.

Старик зажал себе рот ладошкой:

– Ой! Забылся. Уж очень история забористая.

– Да уж. И что ворона? Склевала их всех?

– Нет. У молодой графини немедленно случился припадок. Ох-ах, стали бегать, водой брызгать, а куда ворона делась, не заметил никто. Прошёл год. У графини роды…

– Смотри-ка! – буркнул Золотницкий. – Граф-то – пень пнём, а не подкачал.

– …Но не пережила она этого счастливого события. Умерли в один день и она, и младенчик, и старый граф. Вот оно что бывает, если идти против слова Богородицы…

На следующую ночь сходили в Дамиановку.

Когда Васька был маленьким, он, читая про «фронты Гражданской войны», представлял себе, что есть такая незримая стена, фронт, через которую пройти трудно, практически невозможно. Потому что с той и другой стороны засели с винтовками в руках бойцы, зорко следящие за этой «стеной», чтоб никто через неё не лазал. И что на своей территории бойцу свобода, а на вражеской не пройти ему никак, поймают.

Оказалось: ничего подобного.

Как раз на своей территории боец приписан к части и болтаться без дела нигде не может. А на земле, занятой врагом, вправе ходить где угодно, лишь бы на глаза врагу не попадаться. А во-вторых, природа диктует своё: есть места, где вообще никакие войска находиться в большом количестве не могут, ни свои, ни чужие. Леса, например, овраги или болота.

Дамиановка была таким местом.

Когда-то она была большим и богатым селом. Даже «ярманки» проводили, пусть и не каждый год. Но однажды что-то случилось в земных глубинах: то ли дорогу неправильно били, то ли ещё что; остановился ток подземных вод, пошли они наверх, и уже до Первой империалистической заболотилась вся округа. Не остановился этот губительный процесс и при Советской власти, и к настоящему времени осталось здесь с десяток домов да гнилые руины церкви. Жило двадцать человек, в основном старухи, и Витёк-тракторист с женой из местных, тёщей и пацанчиком-подростком.

Во времена коллективизации попёр против «обчества» кулак-мироед Филимонов. Когда раскулачивать его пришли, схватил ружьё и вознамерился уже стрелять в мужиков. И Витёк, молодой тогда, кинулся на него, рукою отвёл ствол ружья вверх. Людей спас, а сам не уберёгся, оторвало ему два пальца на руке. Теперь из-за этакой малости не взяли его в Красную Армию! А он хотел быть полезным своей армии. Какие-то сволочи, драпая от немцев, прибежали в Дамиановку – обнаружили, что дальше дороги нет и для бегства своего надо им сколько-то вернуться назад, да дать кругаля – и сбросили с машин много оружия. А Витёк с женой и сыном собрал это всё, припрятал.

Теперь команде лейтенанта Курочкина осталось только погрузить имущество в три телеги. Правда, не обошлось без приключений: лейтенанта Курочкина укусила гадюка. Кровь из ранки отсосали и ввечеру двинули обратно. Витёк увязался с ними.

Вася Одиноков не очень верил в свои, начавшиеся после контузии, «полёты над землёй». Может, действительно, как объяснила ему в госпитале молодая военврач, это результат сдавливания нервных окончаний в теле? И никакая душа его никуда не летает, а просто это мнится ему, вроде сна. Теперь у него появилась возможность проверить, правда эти его «полёты» или нет. Ведь Дамиановка с её болотом ему дважды мнилась! Сначала он не знал, как взяться за дело, чтобы не выглядеть полным идиотом. Потом придумал: взял, да и рассказал Витьку про тот скит в лесу недалече от Кузьминки. А потом осторожно заметил:

– Кажется мне, тот «отец Димитрий» отсюда родом. Может, из вашей Дамиановки?

– Какой он из себя-то?

– Какой… – задумался Василий. – Тощий. Мордочка длинная. Волосёнки белые.

– И такая бородка забавная, колечками? – весело спросил Витёк.

– Да-да! Говорит выспренно, вроде по-церковному, а голосок противный, тоненький.

– Вот гад! – тихонько воскликнул Витёк. – Вот он куда спрятался!

– Ваш парень?

– Наш, наш змеёныш. Димка Заварзин. Внук той тётки, которая вам курочку жарила. Бездельник, прости, Господи. Сколько раз предлагали: поселим в Сенино, учись в школе. Нет. Поучился и бросил. От работы бегал. А у нас живёт старый поп. Церковь-то закрыли ещё при царе. Поп уехал, потом его посадили за контрреволюцию, потом отпустили, и он, старый уже, вернулся сюда. Да ты ж его видел. Восемьдесят лет старикашке! Вот он Митрию голову и задурил. В 1940-м пришла повестка: Заварзина в армию. Он украл у попа молитвослов и другие какие-то книжонки, дезертировал, гад.

– А вы знаете, тот скит, где он живёт, с виду древний.

– А это другая история. Там и вправду жил праведник. Помер в незапамятные времена. А теперь, значитца, Митрий там поселился. Ужо мы сходим, намнём ему бока.

– Только, когда мы уходили, его не было там. Мы хотели взять его с собой на нашу сторону фронта, и он в ту же ночь сбежал. Вернулся или нет, не знаю я…

Из записных книжек Мирона Семёнова

Запись от 9 августа 1957 года

Сегодня я встретил старинного знакомца. Судьба свела нас в далёком 1941 году, в первые месяцы войны. Мы тогда после боя остались на занятой фашистами территории, мои друзья А. И. Иваниди и В. А. Одиноков были ранены (Одиноков контужен). В лесу случайно набрели на убогий домик, в котором жил когда-то православный праведник, отшельник. После войны я провёл небольшое расследование. Корреспондент смоленской областной газеты Ваня Дидурик рассказал мне следующее.

У монаха, постриженного под именем Гермогена, не заладилась жизнь в монастыре. Он обличал поповские непотребства, которые имели место при царской власти, призывал каяться тех священнослужителей, которые предавались греху чревоугодия и лени. Разругался с монастырским игуменом. Но расстригли его за то, что требовал отказаться от восьмиконечного креста, вернув исконно православный «греческий». Он ушёл в лес, построил скит. Советская власть монастырь закрыла, монахов выгнали, а вот к праведнику Гермогену идти забоялись. И он умер там своей смертью. Обнаружили это лишь в 1923 году; тело его само собой мумифицировалось. Верующие пытались устроить из похорон праведника целый крестный ход, но власть не позволила, а создавшиеся на памяти его секты были разогнаны. Со временем про Гермогена и его скит забыли.

Мы нашли скит, выходя из окружения, и несколько дней там прожили. При ските обретался молодой монашек, представившийся отцом Димитрием. В. А. Одиноков выяснил и рассказал мне в 1942 году при нашей встрече, что на самом деле он не был монахом или праведником, а был обыкновенным дезертиром.

А сегодня на пресс-конференции, которую давал журналистам, освещавшим Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, председатель Совета Министров СССР тов. Булганин Николай Александрович, я увидел отца Димитрия! Лощёный, упитанный, хорошо одетый господин, иностранец. Расспросил коллег, мне сказали, что это корреспондент немецкого радио Герхард Зуммер. Улучив момент, я окликнул его:

– Отец Димитрий!

– Ферштеен нихт, я не есть плёхо понимать по-русски, – ответил он. Если у меня и были сомнения, теперь они отпали: его голос невозможно забыть или спутать с любым другим. Это был он, мой знакомый дезертир! Но от разговора он ушёл и никак не желал признавать нашего знакомства. Я немедленно сообщил о своём открытии товарищу Н., куратору нашей сибирской делегации.