Текст книги "Житие Одинокова"

Автор книги: Дмитрий Калюжный

Комиссар между тем встал у сцены лицом к залу. Он вновь почувствовал себя профессором. Учебный план курсов не предусматривал политзанятий, никому здесь не нужны были его знания. Он не понимал, почему политэкономия и история коммунистических учений не востребованы в столь ответственный момент, но раз уж подвернулся случай, в грязь лицом не ударит.

Комиссар приосанился:

– В чём, товарищи курсанты, сущность коммунистической идеи? В уничтожении частной собственности! Именно частная собственность, с точки зрения коммуниста, есть коренной источник отчуждения человека от человека, от общества, от природы, и даже от смысла и сути собственного труда! Об этом пишут Карл Маркс и Фридрих Энгельс в «Манифесте коммунистической партии». Капиталистическое общество, основанное на частнособственническом производстве и присвоении продуктов, на эксплуатации одних другими, порождает, товарищи, классовые антагонизмы. И это приводит к революциям. Но есть антагонизмы между самими частными собственниками – так называемая «конкуренция»! Есть антагонизмы между национальными конгломерациями империалистов! Именно это приводит к войнам. Я ответил на вопрос, курсант Медведев?

– Да, товарищ комиссар. Только я хотел узнать, как с церковной-то точки зрения это выглядит.

– Точно так же выглядит, – нахмурился комиссар и посмотрел на лектора.

– Первые христиане понимали опасность частной собственности, – уклончиво сказал Молотилов. – В Писании читаем: «Каждому давалось, в чём кто имел нужду».

– О! – подхватил Мерзликин. – Вот, оказывается, как! Но к ХХ веку капитализм всё-таки захватил весь мир, подчинив своим интересам саму церковь. И теперь капиталисты с крестами на своих знамёнах делят мир. Вот вам и война. Так, Евгений Иванович?

Лектор опять начал гримасничать. Мерзликин, бывший деляга из Института марксизма-ленинизма, своей коммунистической риторикой ставил его в трудное положение. Молотилов всем сердцем желал следовать «линии», а она была нынче такова, что СССР в союзе с одной группировкой империалистических держав, делящих мир (тех же держав, которые в 1918 году совершили интервенцию в СССР), воевал с другой группировкой империалистических держав, делящих мир. В этих условиях отсылки к Марксу выглядели нелепо. Не зря же товарищ Сталин запретил политзанятия на военных курсах. Соображал же, что делает. «Надо сообщить в политотдел, что Женя нарушает указания», – подумал он. А вслух сказал:

– Ну, вроде того. Не знаю. От себя могу добавить, что если страна подверглась агрессии, то Господь поможет народу этой страны одержать победу. Я уже говорил: христианство одобряет справедливые войны и не разрешает захватнические. Так что Германия проиграет потому, что своим нападением совершила грех. А мы победим, потому что товарищ Сталин подошёл к началу войны по-православному, – посмотрел на комиссара, добавил: – Это если смотреть с религиозной точки зрения, конечно…

* * *

Вечером бывшие коллеги обмывали встречу. Приняли «на грудь» изрядно. Травили анекдоты. Ни с того, ни с сего Молотилов поведал, что слышал какие-то легенды об одном из курсантов. «Где?» – спросил комиссар. «В политотделе армии». – «О ком?» – «О курсанте Одинокове»… В трезвом виде Мерзликин и внимания бы не обратил на эту трепотню. Но то – в трезвом. А так… Отправив доцента спать и выпив ещё стаканчик, крикнул дневального и приказал пригласить к нему курсанта Одинокова.

Когда Василий явился, комиссар уже жалел об этом порыве. Но раз уж Одиноков пришёл, отчего же с ним не поговорить?

– Садитесь, товарищ Одиноков. Я вызвал вас… Вы понимаете.

– Не понимаю, – честно ответил Василий.

– Я о легендах, которые про вас рассказывают. Правда или нет?

– Какие легенды, товарищ комиссар?

– А вот будто вы предсказываете судьбу.

Вася смутился. Его странные способности развивались. Если по первому времени он чувствовал общую беду и боль, то дальше начал видеть индивидуальные судьбы. Но лишь то, что связано со страданиями и смертью! Был случай, незадолго до отправки на курсы. К ним в роту приехал батальонный интендант. Что-то проверял. Потом прощался с их лейтенантом на улице, говорил, что едет во вторую роту. Одиноков был рядом. Их взгляды встретились, и Вася понял, что жить тому осталось – всего ничего… Он взял да и сказал об этом. Отдал честь и начал: «Товарищ интендант 3-го ранга! Сегодня… Не ездите во вторую роту…» Но интендант его прервал, буквально заорал: «Вы что себе позволяете?!»

Вот и всё. Вечером интендант ехал во вторую роту, и его убило. Что это? Предсказание? А как об этом рассказать комиссару?

– Я не знаю, что вам ответить, товарищ батальонный комиссар, – сказал Вася.

Теперь смутился Мерзликин. Он был не настолько пьян, чтобы не испытывать стыда. Было неудобно, что выдернул парня из постели, спрашивал о какой-то чепухе. Чтобы сохранить лицо, хохотнул, задал более простой вопрос:

– А правда, что к вам в госпиталь приезжал командарм?

– Не совсем так. Когда я первый раз в госпитале был, приезжал сам, но не ко мне. А второй раз прислал ординарца. Тот передал мне от имени Рокоссовского благодарность. Я ему… В общем, принёс документы немецкие, они оказались полезны.

То, что с разрешения Рокоссовского рассказал ему ординарец, Вася не нашёл нужным озвучивать. А рассказал он, что в лесу между Сенино и Кулиабкино в самом деле сконцентрировалась армада танков. Целая армия. Если бы не упреждающий бомбовый удар, нанесённый по Васиной подсказке – якобы сказал Рокоссовский, – немцы могли снести всю оборону, быстро дойти до Москвы. «Ох и взгрел Константин Константинович армейскую разведку! – радовался ординарец. – Они же прохлопали это дело».

Комиссар грустно качал головой. Всё переврал Молотилов… Легенды… Тьфу!

– Разрешите идти? – прервал его размышления курсант Одиноков.

– Идите…

Документы эпохи

Из фронтовой газеты «Красноармейская правда»

Первая лыжня

 
С вьюжной метелицей
выдержишь бой,
В трудном пути устоишь,
Если захватишь в дорогу с собой
Пару хороших лыж.
Холодно немцам от русских
                    снегов.
Сколько хватает взгляд,
Словно могилы для наших
                    врагов,
В поле сугробы лежат.
Холодом веет от мёрзлой земли,
От заметённых крыш.
Немцы робеют, услышав вдали
Музыку наших лыж.
Здесь проходили с разведкой мы…
И угрожает врагу
Первая вестница русской зимы —
Наша лыжня на снегу.
 

Мих. Матусовский.

Мать прокляла своего сына-дезертира

Женщина преклонных лет остановилась у штаба части. Через несколько минут она уже разговаривала с командиром части.

– Рощина я, колхозница, с Медведки, – отрекомендовалась пришедшая и торопливо продолжала: – Я его растила, растила. Думала: вырастет – обрадует материнское сердце, уважаемым человеком будет… А он…

Пришедшая рассказала о своём сыне, который, получив из военкомата повестку явиться в часть, решил уклониться от воинской обязанности.

Мать, искренне любя свою Родину, презрела и прокляла своего родного сына за то, что он оказался трусом, что, дрожа за собственную шкуру, он нарушил закон.

Мать не просила, она требовала наказать преступника, наказать самой суровой карой.

– Теперь совесть моя чиста, – заявила патриотка, прощаясь с командиром.

Гр. Ролев.

Зверства фашистских извергов в Калуге

Когда немцы ворвались в Калугу, они согнали жителей города на принудительные работы. Мы работали в грязи и студёной воде. Фашисты совершенно не давали нам хлеба и горячей пищи, привозили только воду. На седьмой день мы отказались работать. Немцы пригрозили расстрелом, но мы всё же не приступили к работе.

Ночью я с группой работниц убежала из лагеря. В Калуге… хозяйка дома, пустившая меня ночевать, рассказала, как немецкий солдат, увидев, что одна женщина зажгла спичку около своего погреба, схватил ее. В штабе ни в чём не повинную женщину избили до полусмерти, пытали на костре, потом повесили. Это была Клавдия Головко.

С помощью партизан я перешла через линию фронта.

Мой сын ушёл добровольцем в Красную Армию. Я тоже хочу служить в Красной Армии. Буду помогать раненым бойцам.

Работница Полина Бремина.

Глава шестнадцатая

Ванная комната на Ближней даче была удобной. Всё самое необходимое. Электрический камин грел воздух, водонагреватель «Сименс» – воду. Мылся Сталин под душем, сидя на подвесной скамеечке, установленной на низкие бортики ванной.

Была, правда, одна трудность – но он попросил, и для него изготовили специальную щётку на длинной ручке, с мочалкой на конце.

У семейных таких проблем не бывает. Позвал жену, и она тебе намылила спинку. Хотя лично он даже при живой Наденьке делал это сам… Потому что… Негоже мужчине показывать себя в некоторые моменты. Конечно, в другие моменты женщина видит мужчину неодетым, и неприятных чувств он у неё не вызывает. Мы согласны с этим тезисом, товарищи. Но неодетый мужчина в постели – это совсем не то же самое, что неодетый, но сидящий в ванной. Или на толчке. Как сторонники диалектического материализма, мы обязаны это понимать…

Наденьки давно нет… А Валя, сколько раз она предлагала: «Мне не трудно, Иосиф Виссарионович, я вас помою» – но он обходится своей специальной щёткой. «Спасибо, Валя, я сам». Она ему только всё здесь приготовит и уходит, вздохнув.

Даже если бы он стал сапожником или если бы он стал священником – всё равно думал бы так же. Своё тело – это своё тело. Не будем смешивать общественное и личное. Построить городскую баню – дело общественное. Помывка в той бане – личное. Тем более, если помывается товарищ Сталин.

Его давно занимал вопрос: что такое Сталин? Не кто такой Сталин – это он знал не хуже прочих, а что?.. Вряд ли правильно, что Сталин – это вот это тело: с испорченной рукой, с некрасивыми зубами и жёлтыми от внутренней болезни глазами. Но ещё большим упрощенчеством веет от заявлений, что Сталин – великий вождь всех народов, залог наших побед. То есть, конечно, залог – но что это за такой залог? В чём его смысл?

Исторический материализм не позволял найти ответа. Но он владел и другими методами познания! В духовном училище был из лучших, получил похвальный лист. Он усваивал православие максимально полно, хоть и не верил в Бога… Нет, не так: он не верил в того Бога, каким его рисовали учителя. Он понял: Бог ничего не делает за людей. Люди всё делают сами, а помогает им не Бог, а вера в Него! Вера, вот в чём сила.

Однажды – давно – шалопай Васька набедокурил в школе. Наказывать его никто не решился, а он и не боялся. К счастью, один из учителей, посмелее других, сообщил об этом ему. Он позвал Василия, усадил напротив себя, спросил:

– Ты что, думаешь, ты – Сталин?

Мальчишка удивился, ответил, что на его тетрадках стоит эта фамилия.

– Нет, – усмехнулся он. – Ты не Сталин.

– Ну если, в смысле, как бы, того, – заблеял отпрыск, – что я не этот, который ты…

Он покачал головой, наклонился к нему, прошептал:

– Ты думаешь, я – Сталин?

Васька ничего не сказал, но по лицу было видно, что удивился ещё больше. А он опять покачал головой, как бы отрицая, что он – Сталин, и указал трубкой на собственный портрет, висящий на стене:

– Вот Сталин!

Это бесполезно. Не понял дурачок, да и не поймёт никогда. А мать его, Наденька, была верующая. Думала, он не знает, что она в церковь ходит. Нет, милая моя, дорогая моя, любовь моя. Товарищ Сталин всё знал. Вот Наденька могла бы понять, что такое Сталин, да только не решилась: тяжела была ноша, не по её силам…

…Он вытерся, натянул брюки, надел домашний китель. Какую ложь распускал патриарх Тихон о Советской власти! Говорил, мы разрушаем веру. Смешно. Уж кому-кому, а товарищу Сталину известно, как было на самом деле. Насколько издевательский режим был в духовных – в духовных! – учреждениях при царизме, какие там применялись иезуитские методы воспитания. Слежка, тайные обыски, подавление воли… При таком отношении к делу церковь сама себя разрушала. Как только Временное правительство отменило в армии обязательную исповедь и причастие, сразу и выяснилось, что количество верующих солдат ниже пяти процентов. Остальные просто перестали ходить к исповеди. А солдаты – сплошь крестьяне, то есть веру в Господа потеряло российское крестьянство. Крестьянство! Потеряло веру! Кто его до этого довёл? Большевики, что ли?

Вспомнил притчу: человек сломал хлеб, и оказалось, тот внутри – гнилой. Виноват ли человек, сломавший хлеб, в том, что хлеб – гнилой?.. Пробормотал про себя: «Не хотели они ходить путями Его и не слушали закона Его. И Он излил на них ярость гнева Своего… Но они не заметили; горела земля у них, но они не поняли».

Через двадцать лет после свержения царизма больше половины населения указали в переписных листах, что они – верующие. Статистика! Научные методы. Почему так произошло? Легко догадаться! Проблема была не в православии, а в людях, устроивших себе из церкви кормушку. Не стало тех людей, не стало и той проблемы; вера окрепла… Надо бы учитывать это во внутренней политике, так новая беда: выросло целое поколение управленцев, убеждённых, что вера в Господа – это что-то тёмное, отсталое. А сами, если разобраться, подменили веру в Господа верой в Сталина.

Из записных книжек Мирона Семёнова

 
Шёл он от дома к дому,
В двери чужие стучал.
В голос пандури влюблённый,
Тихо псалмы напевал.
 
 
В молитве его и песне,
Как солнечный луч чиста,
Звучала мелодия чести,
Божественная мечта.
 
 
Сердца, обращённые в камень,
Будил вдохновенный напев,
Надежды и веры пламень
Вздымался выше дерев.
 
 
Но люди, забывшие правду,
Хранящие в душах тьму,
Вместо вина отраву
Налили в бокал ему.
 
 
Сказали:
Иди обратно.
Отраву испей до дна.
Молитва твоя чужда нам.
И правда твоя не нужна.
 

И. Джугашвили.

…К ужину ждали нескольких генералов, из тех, кто в этот день был в Москве.

Правый от входа конец стола занимали закуски, там же стояло несколько бутылок с вином и коньяком, водка в графинах. Далее были выставлены приборы, хлеб, соль и пряности, травы, овощи, орехи. Первые блюда в больших судках располагались на другом столе. Обслуживать себя, в том числе наливать суп, каждый должен был сам.

Генералы уже пришли. Практически со всеми Сталин был знаком, помнил их имена-отчества. В отличие от деловых бесед, в которых он неизменно называл себя во множественном числе: «мы полагаем», «по нашему мнению» и т. д., а обращались друг к другу по фамилиям с прибавлением слова «товарищ», – в застольных беседах следовало держаться проще.

Военные парни всё же чувствовали себя скованно: кроме Голованова, Василевского и ещё двоих-троих, они крайне мало общались со Сталиным, а на таких «дачных» посиделках не бывали вовсе, и потому робели.

Приехали Молотов и Микоян.

Прибыл и ещё один гость: друг детства Сталина, священник Георгий. Накануне он прибыл из Грузии в Москву, просил о встрече. Сталин ответил, что не может принять его в Кремле в одежде священника: люди неправильно поймут. Или переоденься, или приезжай на дачу. И вот Георгий пошил себе модный гражданский костюм и приехал на дачу. Когда он вошёл в зал, Сталин засмеялся:

– Ай, Гога! Переоделся! Бога не побоялся, а меня испугался! Ай, Гога!

– Здравствуй, Сосо, – с застенчивой улыбкой проговорил гость. – Как дела?

Сталин левой рукой приобнял его за талию, повёл к столу с супами:

– Ты спрашиваешь, как наши дела, друг мой? Какие у нас дела! Вот у вас, – и он потыкал пальцем вверх, – дела. А у нас – харчо! – и правой рукою приподнял крышку судка. – Харчо, специально для тебя, Гога. А здесь уха… Щи…

Он налил гостю и себе первого, затем так же без всякого особого приглашения то же сделал каждый из присутствующих. Субординация тут не соблюдалась.

Также по своему выбору каждый налил себе спиртного. Священник пожелал «Цоликаури», и Сталин ему налил. Сам он предпочёл «Телиани». Наполнив маленькую рюмку, обратился к присутствующим:

– Товарищи! Вот – отец Георгий, православный священник и мой старый друг. Выпьем за его здоровье.

Сталин выпил, отец Георгий перекрестился, пошептал и тоже выпил, а затем и все остальные. Закусили, оживились.

– Гога, какой у тебя костюм! Какой костюм! – восхищался Сталин. – У нашего Молотова костюм хуже.

Молотов равнодушно оглядел костюм Георгия и уткнулся в тарелку с ухой.

– Грузин-портной пошил, – объяснил священник. – Хочешь, адрес дам? Ателье на Полянке. Спросить Вахтанга.

Сталин отрицательно покачал головой:

– Наверное, дорогой костюм.

– Нет, совсем бесплатный.

– Как это?

– Э, слушай. Я пришёл. Вахтанг благословения попросил, руку поцеловал. Я говорю: костюм нужен, завтра. Нет, говорит, отец, завтра никак. Уважаю, говорит, тебя и Господа, но никак. Я говорю: завтра меня ждёт Сталин. Он отвечает: что ж ты сразу не сказал? Приходи вечером на примерку, а завтра будет костюм. Сегодня забираю, спрашиваю, сколько платить. Он отказывается, говорит: за костюм, который пойдёт к товарищу Сталину, я сам заплачу.

Сталин смеялся:

– Костюм пойдёт к Сталину! Вы слышали? А? Костюм пойдёт! Ай да костюм!

Выпили уже по второй и по третьей, народ размяк. Сталин короткими репликами направил разговор на тему религии.

– Все люди верят! – шутил генерал от артиллерии. – Одни верят, что Бог есть, другие, что его нет.

– А по мне, сказки всё это, – мужественно заявил другой. – Наука выше веры.

– Ответь ему, Гога, ответь, – подначивал Сталин.

Священник вытер губы салфеткой:

– Отвечу. И даже пример приведу. Учёные уверяют, будто в древние времена в Александрийской библиотеке насобирали семьсот тысяч книг. Но они, дескать, сгорели. А сообщалось об этом только в двух книгах, которые тоже исчезли. Остаётся учёным только верить, что была такая библиотека и что она сгорела. И они же сомневаются в Господе нашем, указывая, что о нём написано только в нескольких книгах. А в чём разница?

Сталин засмеялся:

– Ты жалеешь о том пожаре?

– Не могу сказать, Сосо. Товарищ Сталин. Подозреваю, если библиотека была, в ней хранили языческие книги… Я жалею только людей.

– Да? Немцев тоже?

Отец Георгий выпрямился на стуле:

– В Священном писании читаем: «Не радуйся смерти человека, хотя бы он был твой лютый враг: помни, что все мы умрём». К чему эта притча? Не уподобляйтесь врагу, ведите ратное дело, не впадая в злобу. Поразив врага, не кричите: «Слава Богу!», но говорите: «Господи, помилуй мя».

Сталин был доволен, гордился своим другом.

– Как хорошо вы говорите по-русски, отче, – сказал Василевский.

– В семинарии, где мы учились, грузинский язык был под запретом, – объяснил отец Георгий. – Разрешалось общаться только по-русски, даже вне занятий.

– Да, – подтвердил Сталин. – Нарушителей ловили и наказывали. Не уважали царские сатрапы культурные традиции и права народов… А скажите, товарищи генералы, есть ли верующие в ваших воинских частях?

Генералы отмалчивались, некоторые неопределённо вращали глазами и морщили лбы. Один встал и доложил, что верующие в его частях имеются, и даже известны факты новообращения к вере солдат и офицеров.

– Крестятся в купели, – сокрушённо сказал он. – Как только рядом с расположением части оказывается действующая церковь, так и бегут туда. Не уследить, товарищ Сталин.

– А ваше ли дело следить за этим?

– Нет, но мой комиссар озабочен.

– А эти новообращённые воюют лучше или хуже прочих?

– Не хуже, товарищ Сталин. Так же.

– А если так, зачем за ними следить?.. В армии, а особенно среди партизан, есть не только верующие, а даже священнослужители. Они такие же граждане.

– Может, надо отдать приказ, чтобы поощряли переход к вере?.. – предложил один из генштабистов.

– Мы не можем отдавать такие приказы, они вопреки всей прежней политике, – негромким голосом заметил Молотов.

– Дело не в прежней политике, – прищурился Сталин. – Политика служит интересам страны, и мы можем её менять. Но такого приказа не отдадим, потому что верить или не верить – это личное дело каждого. А отдай такой приказ, так начнут крестить насильно.

Обнаружив, что товарищ Сталин благосклонен к религии, каждый из генералов постарался вспомнить хоть что-то, что знал на эту тему – но не знали практически ничего. Сталину наскучил их детский лепет, подогретый спиртным, и он перевёл разговор на более известный им предмет, обстановку на фронтах. Врага остановили. Фронт проходил восточнее Волоколамска и далее по линии рек Нара и Ока, а на юго-западных подступах к Москве – в районе Тулы. Вождь выслушивал разные мнения, высказывал своё.

Напомнил указание, что командиры обязаны изыскивать в сутки для себя и своих подчинённых как минимум пять-шесть часов для отдыха, иначе плодотворной работы не видать. А то иногда забывают о сне. Понятно, что идёт война, но не выспавшийся боец – это уже полбойца, что уж говорить о командирах. О воинах надо заботиться!

Выпили за армию. Сталин заговорил о причинах поражения Франции:

– Уверовав, что у них после Первой мировой войны самая сильная армия в Европе, а линия Мажино неприступна для немецких войск, французское правительство перестало заботиться о своей армии и её вооружении. К руководству армией там пришли никому не известные генералы Гамелен, Жуэн и другие. До этого они обанкротились, пытаясь заниматься бизнесом. Потом потерпели поражение в выборах депутатов парламента. Хотели получить министерские портфели, но и в этом не преуспели. Решили возглавить армию. На это правительство согласилось. Дескать, армия, это неважное дело, его можно доверить даже таким неумехам. И в итоге к военным во Франции стали относиться пренебрежительно. Даже девушки перестали выходить замуж за офицеров…

Присутствовавшие офицеры засмеялись. Сталин улыбнулся, продолжил:

– …и Франция проиграла войну. Товарищи! Армия может быть сильной только тогда, когда пользуется исключительной заботой и любовью народа и правительства. В этом величайшая моральная сила армии, залог её непобедимости.

– А союзники, товарищ Сталин? – спросил один из генералов. – Они собираются бить гитлеровцев в Европе? Или так и будут делить с ними колонии в Африке?

Сталин указал на Молотова, и тот незамедлительно пустился в нудные и непонятные для военных рассуждения о тонкостях дипломатической игры.

– Разрешите обратиться, – не выдержал один из командиров ПВО. Он весь вечер ёрзал, чувствуя какое-то беспокойство, и наконец не выдержал. Увидев кивок вождя, спросил: – Товарищ Сталин, опасное время. Немцы в любой момент могут совершить налёт. А у вас везде горит свет – это… это… – он боялся сказать, что вождь нагло нарушает приказ о светомаскировке, и подбирал слова. Наконец подобрал: – Это неправильно.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Сталин. – Гитлеровцы едва успеют поднять свои самолёты, а нам сюда уже сообщат. Мы успеем выключить свет.

Заметил, что двое приглашённых не пьют совсем. Сказал им:

– По рюмке можно и морякам.

Принесли набор вторых блюд, каждый брал что хотел. Сталин посоветовал отцу Георгию рыбу.

– Очень хорошая рыба, Гога, дорогой. Уверяю, ты такой не кушал. Очень вкусно.

– Товарищ Гога! В рыбе фосфор! Полезный! – улыбаясь, пошутил генерал Судаков.

Сталин молча посмотрел на него, и смотрел долго. Генерал заёрзал, начал краснеть. Все замолчали. Наконец Сталин тоже улыбнулся:

– Фосфор? Вам виднее, вы химик. Но в рыбе есть ещё острые кости.

– Да, товарищ Сталин, – выдавил из себя генерал.

– Будете кушать эту рыбу, не забывайте про кости.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Сталин прошёл к патефону, выбрал пластинку. Зазвучала русская песня «Стонет сизый голубочек». Он послушал, снял её и, сказав: «Для нашего гостя», поставил пластинку с грузинской песней. Когда пластинка докрутилась до конца, вдруг снова обратился к генералу Судакову:

– Вы извините, что я задумался, глядя на вас. Я вспоминал название вашей статьи, опубликованной в бюллетене Академии наук.

– Она называлась «Будущие взрывчатые вещества и химическая защита», – выдавил из себя Судаков. – Вы её читали, товарищ Сталин?

– Конечно.

– Это мне очень… очень… – Судаков задыхался от волнения.

– Успокойтесь, Николай Петрович. На днях вас пригласят, и мы с вами обсудим эти проблемы. Запишите на листочке, кого ещё из специалистов стоило бы пригласить.

– Непременно… Непременно…

Как всегда на таких посиделках, в завершение ужина пили чай. Наливали его из большого самовара, кипевшего на отдельном столе. Чайник с заваркой подогревался на конфорке.

Разъехаться успели до налёта немецкой авиации. Отец Георгий остался на ночь…

…С утра в Ставке Верховного Главнокомандования командующий Московским военным округом и Московской зоной обороны генерал Артемьев докладывал, как строится новая зона обороны. Вдруг Сталин задал вопрос:

– А как вы готовите части гарнизона к параду на Красной площади 7 ноября?

– Товарищ Сталин, – удивился генерал, – мы всё отдали на фронт. Вряд ли наберём нужное количество войск для парада. Ну «коробки» пехоты ещё можно сколотить. А танки? Их у меня нет ни одного. И вся артиллерия на огневых позициях.

– Вы недооцениваете политическое значение парада, – вынув изо рта трубку, ответил Сталин. – Этот парад равен фронтовой операции. Парад готовить! Необходимые войска найти. Артиллерией поможет Главное артиллерийское управление, будут и танки.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– Подготовку ведите в секрете. Сделайте так, чтобы до последнего часа никто не знал, когда начнётся парад.

– А на какой час его назначить?

– Час назначите накануне. 6 ноября будет торжественное заседание. После заседания скажете лично мне.

– Товарищ Сталин, а если прорвётся вражеский самолёт и начнёт бомбить парад?

Сталин усмехнулся:

– Во-первых, ни один вражеский самолёт не должен прорваться. А во-вторых, если всё же сбросит бомбу, то уберите пострадавших и продолжайте парад.

Он встал из-за стола, прощаясь с генералом:

– Посоветуйтесь с товарищем Будённым. Он будет принимать, а вы – командовать парадом.

На другой день в Ставку прибыл срочно отозванный с Западного фронта маршал Будённый. Поздоровавшись с ним, Сталин сказал:

– Мы собираемся провести 7 ноября в Москве военный парад. Что вы на это скажете?

Будённый оторопел.

– Парад мы проведём обязательно, – как бы рассуждая сам с собой, повторил Сталин. – Мы с вами, Семён Михайлович, разделим обязанности принимающего парад: вы объедете и поздравите войска, а я скажу небольшую речь. Согласны?

– Я буду рад выполнить это поручение.

В Москву из Куйбышева прибыла Светлана. Она уже месяц как просила его о встрече:

«Милый мой папочка, дорогая моя радость, здравствуй!

Дорогой мой папуля, я скучаю всегда по тебе, когда уезжаю куда-нибудь, но сейчас что-то особенно к тебе хочется. Если бы ты разрешил, то я прилетела бы на самолёте, дня на 2–3 (тут „Дугласы“ ходят в Москву каждый день). Ехать на поезде – очень надоедливо. А на самолёте, если позволишь – я сейчас же прилечу.

Недавно дочка Маленкова и сын Булганина улетели в Москву – так если им можно летать, то почему мне нельзя? Они одного возраста со мной и вообще ничем не лучше меня…»

И вот она прилетела.

Было 28 октября 1941 года. Её привезли в Кремль, провели в недавно построенное бомбоубежище, полностью оборудованное. Отделанные деревянными панелями комнаты, мебель, большой стол с приборами были такие же, как у него в Кунцеве, на Ближней даче. Кругом лежали и висели карты…

Сталину докладывали обстановку на фронтах. Ожидали встречи с ним три наркома. Группа инженеров привезла для показа опытные образцы новых противотанковых ружей. Ждали ответа многие письма. Вечером предстоял обед с американцами, надо было подготовиться.

Пришло сообщение, что немецкий самолёт, пролетев над Москвой, сбросил некоторое количество небольших бомб. Они попали в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Полутонная бомба угодила в Большой театр: взрывом развалило фасадную стену, образовалась громадная брешь – и Большой театр стал непригодным для проведения 6 ноября торжественного заседания, посвящённого годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

А Светланка приставала, хотела говорить с ним. Она была счастлива, а ему жалко было отвлекаться от дел. Он вообще не знал, о чём с ней говорить…

С обыденной точки зрения, он был «плохим отцом». В последние годы его дети были разбросаны по близким родственникам, их жизнью он практически не интересовался, не проявлял себя любящим и ласковым, заботливым родителем. Но если бы кто высказал ему подобные претензии, он бы не согласился. Он возразил бы, что занят важной работой, что от этой работы зависит счастье и благосостояние всего народа, а значит, и его собственных детей. В дни войны – тем более. Семья ушла на второй план? – нет, она для него на тех же позициях, что и весь народ. Он Главнокомандующий, и если его Армия победит врага, то спасены будут все. Кто может сделать для своей семьи больше?!

Такого же отношения к жизни он ожидал и от выросших детей. Выросли. Яшка в плену. Васька – избалованный, слабовольный, лживый юноша средних способностей, склонный шантажировать окружающих начальников тем, что он «сын Сталина». Только третий сын, прижитый в ссылке, вроде нормально работает. Но он с ним не общается, чтобы тот не испортился, как Васька.

А вот в их младенчестве он их тетёшкал. А как же. Наденька была строга с ними, редко ласкала, а он как раз наоборот… Хоть и не каждую минуту, всё же занятой человек. Светланку носил на руках, целовал, называл «воробушка», «мушка». Кто отнимет у него эту любовь? Кто кинет камень, что сейчас он занят, тем более теперь её на руки не поднять, а целовать при всём сборище генералов и наркомов и вовсе не дело.

– Ну как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев? – спросил он, чтобы хоть как-то обозначить свой интерес к её делам.

– Нет, – ответила она, – там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их много очень.

Сталин удивился, потом пришёл ярость – чего она совсем не ожидала:

– Как? Организовали специальную школу? Ах вы! – он искал слова поприличнее. – Ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство из Москвы приехало, их деткам школу отдельную подавай! «Провинциальные» дети им не ровня!

Он быстро пожалел об этой вспышке. Обнял дочь за плечи, говорил ей какие-то нежные слова, повёл обедать. Но голову сверлила мысль: эти детки, бесталанные сынки тех «годных людей», которых он, Сталин, нашёл и назначил на должности, когда-нибудь войдут в силу и будут считать, что страна принадлежит им. Они создадут для себя специальные школы, поликлиники, городские кварталы, магазины, рестораны… Любой из них будет жить лучше любого трудящегося – не потому, что сам он «годный человек», а по праву рождения. Это дворянство в его самом ужасном воплощении, дворянство, не обязанное работать на страну, но взявшее себе право потреблять произведённое народом.

Вот это поколение руководителей уже не будет верить ни в Бога, ни в Сталина. Ничто не остановит их жадности. Дела пойдут всё хуже. Придёт время, скажут: «Социализм плох». Но плох будет не социализм, а беспринципные люди, вставшие во главе…