Текст книги "Житие Одинокова"

Автор книги: Дмитрий Калюжный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Глава тринадцатая

Эти дни были в жизни Васи Одинокова тяжёлыми в прямом смысле слова: лейтенанта Курочкина пришлось везти на телеге, разделив груз железа между собой. Место укуса гадюки воспалилось, идти командир не мог, время от времени впадал в бредовое состояние. Командование на такие случаи он передал не ефрейтору Свинцову, вопреки его ожиданиям, а рядовому красноармейцу Одинокову.

Шли, навьюченные, аки верблюды, а очкастому Диме Золотницкому пришла охота рассказывать о себе и своей любимой архитектуре. Шагает, обливается потом и бормочет речи про зодчего Баженова:

– Пашков дом знаете, на углу Знаменки?

– А, да. Симпатичный домишко, – признал Вася. Но шедшие рядом Свинцов и Кожин этого знаменитого дома не знали, пришлось объяснять. Когда объяснили, Золотницкий продолжил:

– Баженов строил! Он и церкви строил тоже. Есть Владимирская церковь его работы возле города Долгопрудного. Я во время практики ездил её зарисовывать. Там была усадьба Виноградово на Долгом пруде, а она принадлежала прадеду Пушкина…

К вечеру перекинулся на рассказы, как ради удобства прохода войск во время парадов на Красной площади снесли Воскресенские ворота с Иверской часовней. И хотели даже снести храм Василия Блаженного, но товарищ Сталин прислушался к мнению архитекторов и сохранил его.

Василий не мог поддерживать беседу. Лямки мешков, набитых боевым железом, страшно давили плечи. Голову будто стянуло металлическими обручами.

За сутки до выхода к своим они пересекали шоссейку местного значения – надо было перейти из одного леса в другой лес. Двое отправились к дороге разведать, что к чему.

Шоссейка была пуста, и только на обочине валялся немецкий автомобиль, подорвавшийся на мине и ещё чадящий, и перевёрнутый мотоцикл, а к мотоциклу прилагались два дохлых немецких мотоциклиста. Хотя погибли они, судя по состоянию тел, недавно, местные жители успели поживиться: немцы были в касках, но разутые и без оружия. Разведчики забрали с них планшет с картами и документами, а вернувшись, отдали его Василию. Тот повесил ещё один груз на натруженные плечи и тут же о нём забыл: мысли не держались в дурной от слабости и усталости голове.

…До расположения части добрались глубокой ночью, да и добрались только потому, что с передовой – а вышли они в расположение соседней армии – их довезли на полуторке по рокадной дороге. Выложили груз и свалились едва не замертво.

Укушенного лейтенанта Курочкина с ними не повезли, соседи оставили его в своём медсанбате.

Утром, отоспавшись и без аппетита позавтракав, Вася пошёл к начальству. Брёл, повесив немецкий планшет на плечо, по расположению части с головой, будто набитой ватой, и пытался понять, о чём ему сейчас толковал дежурный. «Не подбирать какие-то кульки». Листовки, что ли, вражеские? Он их и так в руки не брал никогда. Мысли расползались, ему было не по себе.

– Господи, что со мной? – прошептал он сухими губами. – Как мне…

А додумать мысль уже не мог.

– Красноармеец Одиноков! Вася! – послышался женский голос. До него не сразу дошло, что окликали его уже несколько раз. С трудом повертел головой: вот те на! Добрая врачиха, Галина Васильевна!

– Здрасьте, Галина Васильевна. То есть разрешите доложить, товарищ… – начал он, еле ворочая языком.

– Минутку… Обойдёшься без доклада. А ну, стой спокойно. Дай я тебя осмотрю.

Она осмотрела Васю, пощупала лоб:

– Открой рот, высунь язык. Так. Кто командир?

– Лейтенант Курочкин. То есть не знаю… Курочкин того… А вы здесь как… как оказались?

– По делам приехала, – ответила она и крикнула властно: – Найдите командира батальона!

– Сейчас позовём, товарищ военврач!

Пока солдаты бегали за командиром, она выпытывала, чем Вася тут занимается.

– Ходили на ту сторону, – пролепетал Вася. – Сбор бр… брошенного оружия.

– А, знаю-знаю! И несли, конечно, на себе?

Что-то было в её вопросе смешное, но Вася так себя хреново чувствовал, что даже не мог сообразить, что. Мозгов хватило только для максимально простого ответа:

– А на ком же ещё…

Пришёл майор Кондрусь. Как и всякий нормальный человек, он понимал, что на войне с врачами надо очень сильно дружить, а потому излучал просто солнечную любезность.

– Здравствуйте, товарищ военврач, восхитительная Галина Васильевна!

– Вы мне бросьте эти политесы, майор, а лучше посмотрите на красноармейца Одинокова.

Кондрусь посмотрел на Васю, потом перевёл глаза свои опять на доктора:

– Галина Васильевна, а в чём тут суть?

– В том, что он бледный, просто белый весь, горячий и неадекватный. Неделю назад, всего неделю назад он вышел из госпиталя, а последние пять дней, как я поняла, вы заставляли его таскать тяжести, недопустимые даже для здорового человека.

– Война, товарищ военврач.

– Ой, как хорошо, что вы мне сказали! А я и не знала! Короче, рядовой Одиноков едет со мной в госпиталь.

Кондрусь задумался:

– Как это, едет? Надо же оформить.

– Оформляйте. Прямо сейчас.

– Галина Васильевна, прямо сейчас не получится. Прямо сейчас я намерен принять у красноармейца Одинокова доставленное из-за линии фронта оружие. Он в группе вместо командира. Вы езжайте, а я потом оформлю и отправлю красноармейца вам вослед.

– Что-то я не понимаю, – удивилась военврач. – Или вы что-то не понимаете? Он едет со мной, вот и всё. Я его не могу тут оставить в таком виде.

Она указала Ваське на скамейку рядом, велела сесть, а не маячить тут. Потом, видя, что Кондрусь продолжает размышлять, кивнула головой на «ЗиС» командующего армией Рокоссовского, тихо въезжающий на плац:

– Мне, что ли, Константина Константиновича попросить, чтобы он приказал вам оформить Одинокова на лечение?

– Нет, – поперхнувшись, чужим голосом пискнул майор, – не надо Константиныча.

И повернул голову, а машина уже стояла у него за спиной, и Рокоссовский открывал дверцу. Вслед за ним из машины выбрался командир дивизии Смирнов и ординарец командующего армией. Присутствующие на плацу, включая военврача, вытянулись по струнке. Вася Одиноков, встав со скамейки, тоже изобразил отдачу чести. Смирнов указал командарму на Кондруся, негромко доложил:

– Командир батальона, майор Кондрусь.

– Здравствуйте, товарищ майор.

– Разрешите доложить, товарищ командарм первого ранга! Красноармеец Одиноков привёл с той стороны отряд с собранным оружием! Принял командование отрядом в связи с выбытием из строя лейтенанта Курочкина!

– Благодарю, красноармеец Одиноков.

– Служу! – чужим голосом сообщил Василий. Командарм снова повернулся к майору:

– Что случилось с лейтенантом?

– Укушен змеёй во время выполнения задания!

Командарм кивнул, посмотрел на военврача, улыбнулся ей:

– Вы уже осмотрели лейтенанта, товарищ военврач?

Об их с Галиной отношениях знала вся армия. Но при людях он старался придерживаться с ней официального тона.

– Нет, об укушенном лейтенанте слышу впервые. Я здесь по поводу кульков.

– Разрешите доложить! – вмешался майор Кондрусь. – Лейтенант Курочкин оставлен на излечение у соседей, в 30-й армии!

Командарм кивком обозначил, что информацию принял, спросил Галину Васильевну:

– Так что с кульками?

– Ночью опять накидали. Приехала взять образцы, проверить состояние здоровья тех, кто с ними контактировал. И вдруг, представьте, вижу вот это, – и указала на Василия.

– А что с ним не так?

– Он только что из госпиталя. А товарищ майор отправил его в этот рейд, боец нёс недопустимую после ранения тяжесть, и теперь его надо долечивать. Садитесь, красноармеец Одиноков.

Вася посмотрел на остальных командиров, и поскольку никто не возразил, сел. Командарм глянул на комбата, и у того прорезался голос:

– Разрешите доложить, товарищ генерал-майор! В формуляре красноармейца Одинокова написано: «Годен к строевой».

– Нет-нет, – погрозила пальцем военврач. – Там написано: «Щадящий режим».

– Так ведь рейд простенький…

– Как показал себя красноармеец в рейде?

– Задание выполнил! Инициативен, смышлён, физически крепок! Несмотря на щадящий режим! В связи с укушением лейтенанта Курочкина принял командование отрядом!

Василий, невзирая на слабость, опять встал:

– Товарищ майор! Разрешите обратиться к товарищу полковнику! – Кондрусь разрешил, и Василий обратился к Смирнову: – Товарищ полковник! Разрешите обратиться к товарищу генерал-майору! – и, услышав разрешение, протянул Рокоссовскому немецкий планшет: – Здесь карты и документы, взятые у погибшего немецкого офицера.

Его беспокоили эти документы. Потому и предпочёл передать их сразу в руки высшего военного лица. На двух или трёх привалах, которые они устраивали после перехода той шоссейки и обретения этого планшета, Василий смотрел документы, изучал карты. И каждый раз у него происходило какое-то раздвоение сознания: с одной стороны, он видел обыкновенные бумажки с буковками, линиями и стрелками, с другой – испытывал ужас, каким-то чудом зная, что может произойти на этой земле. Какая-то в этой карте была недоговорённость, но он её чувствовал.

Рокоссовский, просмотрев документы, развернул карту, воскликнул:

– Вот оно что! Вот чего задумали! – он показал карту Смирнову, постучал по карте пальцем: – Видите? – посмотрел на Васю: – За это особая благодарность, товарищ Одиноков. Вы даже не представляете…

Но Вася как раз представлял: на него опять накатило.

– Там… Там… – он пытался понять и не мог.

– Вам надо лечь, красноармеец, – сказала Галина Васильевна, показала на выгородку в тени, спросила комбата: – У вас там что, сено?

– Сено, сено, – подтвердил комбат.

– Вот, ложись на сено, а я с кульками закончу, заберу тебя, и поедем лечиться.

И тут Вася наконец понял:

– Сенино! – сказал он. – Сенино, товарищ командарм! Там есть Сенино и есть Кулиабкино, – он произнёс так, как было написано на немецкой карте – Kuliabkino. – А между Сенино и Кулиабкино лес. Сверху нарисована узкоколейка, а куда идёт – стёрто, и станции тоже нет. А в этом лесу, я сам слышал, сгружали танки. Наверное, на этой станции. Несколько ночей подряд. Это будет ужасно, ужасно, их надо остановить, – и затем его повело, и он рухнул на скамейку. Майор посмотрел на него с недоумением, военврач велела молчать, Рокоссовский позвал ординарца, распорядился:

– Запишите: Одинокову благодарность в приказе, лейтенанта Курочкина к ордену.

Затем сказал майору, что сейчас подойдёт к складам смотреть доставленное оружие, а потом с высоты своего роста повёл головой, заглянув в глаза всем, кто был рядом, и едва заметно кивнул, отпуская их. И все, будто услышав команду «вольно», расслабились, пошли по своим делам. Даже ординарец скрылся в машине. И остались на плацу только командующий, военврач и опять развалившийся на скамеечке красноармеец Одиноков.

– Ну зачем примчался? – ласковым голосом спросила Галина, сохраняя строгий вид.

– О чём ты? – лицемерно удивился Константин Константинович. – У меня тут дела.

– Неужели?

– Да ладно тебе, – сказал он. – Ты же знаешь мою примету.

– В приметы он верит!

– Да, если мы видимся с утра того дня, когда я еду на передовую, со мной ничего страшного не случается. Ну правда! Стопроцентно. Проверено.

– И ведь боевой генерал! – сокрушённо сказала она. – Слышали бы тебя твои солдаты.

И они синхронно посмотрели на Васю.

Вася попытался сидя отдать честь:

– Разрешите идти!

– Сидеть! – приказала Галина Васильевна.

– А что, красноармеец Одиноков, вы читаете военные карты? – спросил командарм.

– Читаю. Я студент, геолог, – облизывая сухие губы, сообщил ему Василий.

– Вот как! И немецкий язык знаете?

– Знаю.

Рокоссовский щёлкнул пальцами, из машины тут же выглянул ординарец.

– Запишите: Одинокова – на ускоренные курсы младшего комсостава, – распорядился командарм.

– После выздоровления, – уточнила Галина Васильевна.

* * *

По пути к райцентру, где располагался госпиталь, Василий отмяк, ему стало лучше. Сработали, наверное, порошки, которые дала ему доктор. Он их запил тёплой водой из термоса её шофёра, пристроился на заднем сиденье, подремал. Какая-то мысль не давала ему покоя. Что-то сегодня было сказано… или услышано… прошёптано важное. Но – ускользала мысль. Зато вспомнилось про кульки.

– Можно спросить, Галина Васильевна?

– Да, Вася.

– А вот вы про кульки говорили. Я не понял, это что?

– Это, Вася, такие бумажные пакетики. Уже несколько дней немцы сбрасывают их с самолётов в расположении наших войск. А в них – мельчайшие насекомые. Что это такое, опасны они или нет, пока неизвестно. Велено следить за каждым вражеским самолётом, собирать эти кульки и сжигать на месте. Проводим дезинфекцию. Несколько штук отправили на проверку в Москву.

– Вот же гады, – без эмоции в голосе пробормотал Василий. – Мало, что сами к нам припёрлись, так теперь ещё и своих вшей нам скидывают.

Шофёр захохотал.

В госпитале Васю обследовали, пришли к выводу, что надо полежать, попринимать лекарства, реабилитироваться.

– Опоздали бы на два дня, мог помереть, – спокойно сказала ему терапевт. – Были уже такие случаи.

Вечером он лежал на чистой простыне, слушал стоны за стеной, голоса под окном. На душе было легко.

Документы эпохи

Директива Ставки ВГК № 001919 командующим войсками фронтов, армиями, командирам дивизий, главнокомандующему войсками Юго-Западного направления о создании заградительных отрядов в стрелковых дивизиях

12 сентября 1941 года

Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: «Нас окружили!» и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеют место на всех фронтах. Если бы командиры и комиссары таких дивизий были на высоте своей задачи, паникёрские и враждебные элементы не могли бы взять верх в дивизии. Но беда в том, что твёрдых и устойчивых командиров и комиссаров у нас не так много.

В целях предупреждения указанных выше нежелательных явлений на фронте Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. В каждой стрелковой дивизии иметь заградительный отряд из надёжных бойцов, численностью не более батальона (в расчёте по 1 роте на стрелковый полк), подчинённый командиру дивизии и имеющий в своём распоряжении кроме обычного вооружения средства передвижения в виде грузовиков и несколько танков или бронемашин.

2. Задачами заградительного отряда считать прямую помощь комсоставу в поддержании и установлении твёрдой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидацию инициаторов паники и бегства, поддержку честных и боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством.

3. Обязать работников особых отделов и политсостав дивизий оказывать всяческую помощь командирам дивизий и заградительным отрядам в деле укрепления порядка и дисциплины дивизии.

4. Создание заградительных отрядов закончить в пятидневный срок со дня получения настоящего приказа.

5. О получении и исполнении командующим войсками фронтов и армий донести.

Ставка Верховного Главнокомандования.

И. Сталин.

Б. Шапошников.

Глава четырнадцатая

После того как Сталин подписал Постановление ГКО о введении в Москве осадного положения, Щербаков, Артемьев и некоторые другие покинули кабинет. Остались Берия и Будённый.

– Товарищ Сталин! – вспомнил Будённый. – Я что хотел спросить. Чуть из головы не вон. Про конные подразделения. С шашками дело плохо. Новых нет, не делают больше. А в арсеналах есть старые. Да вот беда: на них надписи «За Веру, Царя и Отечество». Можно ли выдавать их кавалеристам?

– А немецкие головы они рубят? – усмехнулся Сталин.

– Рубят, товарищ Сталин. Отчего бы не рубить.

– Так выдавайте! Пусть красные конники рубят немца за Веру, Царя и Отечество!

Посмеялись. Берия, поглядывая на Сталина, повторил то, что уже было сказано:

– Очень своевременное постановление приняли, товарищ Сталин. А то народ бежит, грабят склады. Появились провокаторы, нарочно сеющие панику!

Сталин откинулся в кресле и сказал то, что не хотел говорить при всех:

– А не сами ли вы раздуваете панику, товарищ Берия? Я ехал по городу, видел, что творится, говорил с людьми. И мне сообщили о том собрании первых секретарей райкомов партии, которое вы провели два дня назад…

– Вас не было в городе, товарищ Сталин, и я счёл необходимым информировать первых секретарей о ситуации, – пояснил Лаврентий Павлович.

– Вы уверяли их, что немецкие танки в Одинцово, а танков там не было. И сейчас нет. Вы заявили, что прервана связь с фронтом, а я сам в это время был на фронте. Народ решил, что нет связи со мной… А связь была. Вы велели раздавать продовольствие! Получается, народ растаскивает муку, соль, мясо и колбасу с вашего разрешения. Наконец, людям стало известно о минировании важных объектов. Что это, если не раздувание паники?

– Простите, товарищ Сталин, минирование проводилось по решению Ставки, – твёрдо ответил Берия.

– А мою дачу минировали по чьему решению?!

Накануне Сталин ездил на фронт. Своими глазами посмотрел на экипировку и боевитость красноармейцев, детально обсудил с командующими армий обстановку. Беседовали долго, изучали карты района военных действий. Он ездил по просёлочным дорогам на 8-цилиндровом «Форде», в сопровождении нескольких других машин. В деревнях махал рукой детишкам, которые бежали за кавалькадой с криками: «Ура! Ура! К нам Сталин приехал!»

Посетил боевые позиции 16-й армии Рокоссовского, наблюдал там обстрел позиций противника из реактивных установок БМ-13. Когда «Катюши» побатарейно дали залп, пронёсся огненный смерч. В соответствии с приказом эти установки надо было после залпа немедленно прятать, и боевые машины быстро ушли, а его «Форд» застрял в просёлочной грязи. Сталин пересел в «Паккард», а «Форд» вытащили при помощи танка, и все успели скрыться до нанесения бомбового удара немецкой авиации.

От фронта до Москвы менее ста километров, промчались быстро. Но приехав на дачу в Кунцево, Сталин не смог попасть за ворота! Комендант объяснил ему с той стороны, что уже сняты шторы, отвёрнуты краны, выключено отопление, здания заминированы.

– Вызовите сапёров и сейчас же всё разминируйте! – крикнул Сталин.

Пришлось ему ночевать в маленьком домике, вести из него переговоры с командующими фронтами. Комендант топил в этом домике печку, а прибывшие сапёры в это время разминировали основной дом.

А заминировали дачу по приказу Берии! Не сообщив Сталину!

Он постучал трубкой по пепельнице, сказал спокойно:

– Ваша задача – бороться с паникёрами, товарищ Берия, а не помогать им.

Глава НКВД начал объяснять свои действия, а Главнокомандующий, попыхивая трубкой, прикидывал, возможно ли, что и Лаврентий тоже задумал свой заговор. Сколько уже было деятелей, очарованных Гитлером! Бухарин, Тухачевский, Гамарник… Они не вникают в суть событий, они видят только блеск побед. Сейчас немцы опять нацелились в сторону Москвы, какой это, должно быть, соблазн для некоторых! Думают, раз Гитлер всё равно победит, то надо с ним сговориться, чтобы соблюсти свой интерес. И уж кто-кто, а Берия имеет своих людей в Берлине. Ему было на пользу и то, что все члены Политбюро или в Куйбышеве, или на фронтах. Достаточно объявить, что товарищ Сталин неизвестно где, устроить панику – и тот, кто в Москве, берёт власть. Паника оправдает любые шаги…

Да, если так, то наша поездка на фронт давала им хороший шанс. Задержался бы там на лишний день, и неизвестно, чем бы кончилось. А если вспомнить: за неделю до поездки простодыра Хрущёв, подговорённый Маленковым и тем же Берией, убеждал товарища Сталина бежать из Москвы. Ради безопасности. Пришлось выталкивать его из кабинета…

Люди, не умеющие вникать в суть вещей, думают, что война – это занятие городов и всякая стрельба. А мы спасли промышленность! Все нужные для войны предприятия Советского Союза перемещены за Волгу! Не без опозданий, да. Не без потерь. Но теперь можно быть уверенным в победе. И именно в этот момент эти – в политические игрушки играют!.. С кем работать? Где брать годных людей?..

Мысли его перешли к армии. Теперь можно разрешить военным действовать по их науке. Пусть даже отступают, если надо. Но чтобы такое отступление было оправданным манёвром! А в сдаче Москвы нет ничего оправданного. Кем возомнил себя Жуков? Кутузовым, что ли? Предлагает сдать Москву. А потом, наверное, предложит её сжечь. Нет уж. Не те времена: Москва теперь столица, и в ней – товарищ Сталин.

На войне всякое бывает, и грош нам цена, если мы не учтём возможности потери Москвы. Но цена нам будет меньше гроша, если мы эту потерю запланируем сами…

– Товарищ Поскрёбышев, военные и товарищ Устинов прибыли?

– Да, товарищ Сталин.

– Пусть войдут.

Документы эпохи

Постановление Государственного Комитета Обороны о введении в Москве осадного положения

№ 813 от 19.X-41 г. Москва, Кремль

Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100–120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову, а на начальника гарнизона г. Москвы генерал-лейтенанта т. Артемьева возложена оборона Москвы на её подступах. В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Ввести с 20 октября 1941 г. в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.

2. Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов, с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы, причём в случае объявления воздушной тревоги передвижение населения и транспортов должно происходить согласно правилам, утверждённым московской противовоздушной обороной и опубликованным в печати.

3. Охрану строжайшего порядка в городе и в пригородных районах возложить на коменданта города Москвы генерал-майора т. Синилова, для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды.

4. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.

Государственный Комитет Обороны призывает всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всяческое содействие.

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. СТАЛИН.

К участникам совещания присоединились Жуков, Мехлис, Шапошников и Устинов. Расселись по местам. Сталин был спокоен, хотя его переутомление было заметным: лицо бледное, покрасневшие глаза… Он мягко прохаживался вдоль стола. Сел, разломил папиросу, набил табаком свою трубку. Сказал:

– Докладывайте, товарищ Жуков.

Были разложены карты, начался доклад. Сталин выслушал, не прерывая, потом попросил присутствующих высказывать замечания. Внимательно рассмотрел карты. Неожиданно указал пальцем место на карте, спросил:

– А это что такое?!

Жуков нагнулся над картой и, слегка покраснев, ответил:

– Офицер, наносивший обстановку, неточно нанёс здесь линию обороны, прорисовал её по болоту. Она проходит тут, – и показал точное расположение переднего края.

– Желательно, чтобы сюда приезжали с точными данными, – заметил Сталин.

После того как были приняты необходимые решения по военным вопросам обороны Москвы, Сталин опять обратился к командующему Западным фронтом:

– Товарищ Жуков, объясните, для чего вы присвоили себе права военного трибунала?

– Я вас не понимаю, товарищ Сталин.

– Мы говорим о вашем приказе от 13 октября 1941 года по войскам Западного фронта. Вы запрещаете отходить с рубежей обороны, и объявляете всему комсоставу фронта, что… – Сталин взял со стола лист бумаги, прочёл: – «Все отошедшие без письменного приказа Военсовета фронта и армии подлежат расстрелу». И ещё мы говорим о вашем следующем приказе: «Если эти группы самовольно оставили фронт, то безжалостно расстрелять виновных, не останавливаясь перед полным уничтожением всех бросивших фронт».

– Я пытался угрозой расстрела остановить разрозненные группы частей и соединений 5-й армии, товарищ Сталин, отходивших на Можайском направлении после прорыва фронта противником. Полагаю, действовал правильно.

– Это, товарищ Жуков, не угроза расстрелом, а приказ о расстреле. Разные вещи, вы не находите? Скажите, сколько точно было таких людей?

– Мне не известна точная цифра, товарищ Сталин. Дезертиры были задержаны войсками Можайского сектора охраны Московской зоны, а они подчинены НКВД.

– Сколько, товарищ Берия? – спросил Сталин главу НКВД.

– С 15 по 18 октября задержано 23 064 военнослужащих Красной Армии, – ответил тот. – В том числе 2164 лица командного состава.

– Полторы дивизии, товарищ Жуков! Этих людей вы считаете достойными поголовного истребления. А по закону выносить приговор к высшей мере наказания по таким делам имеет право только военный трибунал! О своём приговоре трибунал обязан немедленно сообщить по телеграфу Председателю Военной Коллегии Верховного Суда СССР и Главному Военному Прокурору РККА! А что можете вы? Вы вправе приостановить исполнение расстрельного приговора. И только.

– Виноват, товарищ Верховный Главнокомандующий, – не опуская головы, ответил Жуков.

– Что сделали с этими людьми вы, товарищ Берия?

Глава НКВД прокашлялся, бесстрастно глянул на Жукова, доложил:

– Кроме явных дезертиров, всех направили в пункты сбора. Организовали кормление и лечение. Сформировали новые части, подготовили к отправке на фронт. К сожалению, есть трудности, – и Берия многозначительно замолчал.

– Продолжайте, – кивнул Сталин.

– Мы не знаем, какова потребность в людях на тех или иных участках фронта. Было бы хорошо, если бы армия присылала своих представителей, сообщала нам, куда и сколько отправлять людей, или вывозила их сама.

– Слышите, товарищ Жуков? Вы прекрасный командир, но плохой политик. Вместо того чтобы принимать на фронт войсковые подразделения, издаёте приказы о массовых незаконных расстрелах. Люди, как правило, с пониманием относятся к расстрелам. Но незаконные расстрелы вряд ли кто-то одобрит.

– Я немедленно отменю эти приказы.

– Надеюсь, отмените. Вы должны понимать, что действия начальников служат примером для подчинённых. Удайся вам хоть одна такая акция с расстрелами, и во всех частях стали бы казнить всех поголовно. Только начни, потом не остановишь! А на войне иногда складывается так, что человек, даже семи пядей во лбу, лично сделать ничего не может. Да, он бежал от врага. Но виноват ли он?.. Надо разбираться! Это прерогатива судов, трибуналов. Вам всё понятно?

– Да, товарищ Сталин. Однако в ходе боевых действий некоторые панические поступки военнослужащих следует пресекать немедленно! Мои приказы, которые вы упомянули, выступают за пределы моей компетенции. Согласен. Так дайте мне права для чрезвычайных ситуаций!

– Мы только что приняли постановление о введении в Москве осадного положения, – ответил Сталин. – Вы не успели с ним ознакомиться. Оно расширяет ваши права. Но массовых расстрелов военнослужащих всё равно не позволяет, – он кивком разрешил Жукову сесть и обратился к наркому вооружений: – Прошу вас, товарищ Устинов.

Устинов доложил о выполнении графиков выпуска продукции. Отметил, что один из уральских заводов не выполнил заказ по выпуску орудий. Сталин отреагировал резко, приказал немедленно подготовить и отправить директору завода и парторгу телеграмму со строжайшим предупреждением их об ответственности.

Когда это было сделано, Устинов отметил, что требуются станки, которые можно купить только в США. Передал Сталину спецификацию.

– Это может быть, может быть, – негромко проговорил Сталин, просмотрев документ. Он думал о предстоящей встрече с американским послом; они собирались обсуждать продажу пушнины, и на обсуждении двух вопросов сразу он мог бы сбить цену на станки. Пообещал Устинову дать ответ позже.

Взялись обсуждать план занятий со слушателями ускоренных курсов подготовки младших командиров. Сталин с карандашом прошёлся по столбцу, в котором указаны были часы, отводимые на изучение той или иной дисциплины. Спросил:

– Это что же, на политическое образование выделена треть времени обучения?

– Да, товарищ Сталин, – подтвердил Мехлис. – Меньше трети. Прикажите увеличить?

Шапошников хмуро покачал головой.

– Куда увеличить! – возмутился Сталин. – Мы кого собираемся готовить на этих курсах? Лекторов-начётчиков, что ли? Или всё же младших командиров?

– Командиров, – обрадовался Шапошников.

– Ну да, – согласился Мехлис, пожимая плечами. – Ясно, что командиров.

– Свою политическую образованность наши командные кадры хорошо показывают на фронте, а вот военных познаний им ещё не хватает. Это – главное, на это и делайте упор. И вот ещё что. Обучение командных кадров следует вести только на новой технике, с обязательным использованием опыта ведения современной войны. А то как бывает? Один мой знакомый учился в Артиллерийской академии. Я просматривал его конспекты и обнаружил, что тратится большое количество времени на изучение пушки, снятой с вооружения в 1916 году. Такая практика недопустима!

Шапошников кивнул. Он знал эту историю. Знал и упомянутого «одного знакомого» – Верховный Главнокомандующий говорил о своём сыне Якове.

Сталин красным карандашом вычеркнул весь раздел политического образования:

– За счёт этого времени расширьте военные дисциплины.

– Но нельзя же вообще без политобразования… – робко заметил Мехлис.

– Можно. Уже давно ездят по фронтам деятели искусств, писатели. Включайте в эти бригады политработников с учёными званиями. Пусть рассказывают бойцам и курсантам о международном положении, о достижениях народного хозяйства, о прочем подобном – живо, интересно, в разговорной форме. Этого будет достаточно.

Из записных книжек Мирона Семёнова

Черновик письма Мирона Семёнова первому секретарю Союза писателей СССР А. А. Суркову

25 июля 1958 года

[Дорогой Алёша! Вспоминая фронтовые дороги, которыми мы]

[Дорогой Алексей]

Уважаемый Алексей Александрович!

Уже несколько лет я пытаюсь « [пробить в печать»]издать написанную мной книгу. Книга посвящена войне. Это документальный роман. Его герой – человек верующий [, вернее сказать «блаженный».]Соответственно, в романе имеются христианские мотивы. Говорится о благосклонном отношении тов. Сталина к православию. Кое-что вызывало неприятие у редакторов некоторых издательств («Советский писатель», «Художественная литература», «Воениздат» et cetera). По их просьбе я многое сократил, но сейчас просят полностью «вычистить» религиозную тему. Но тогда [от романа ничего не останется!]получится историческая неправда.

Я показал роман товарищу П. К. Пономаренко, с которым хорошо знаком с войны. Пантелеймон Кондратьевич [высоко оценил роман]отозвался о романе с одобрением, но сказал, что ни он, ни ЦК партии не могут выступать арбитром между мной и издательствами. Он посоветовал обратиться [к тебе] [к вам]к Вам, как знатоку военной тематики, [видному писателю]выдающемуся деятелю советской литературы, руководителю СП СССР [и, наконец, просто честному человеку].

[В знак старой фронтовой дружбы прошу тебя]Прошу [вашей]Вашей [поддержки]подсказки, какие эпизоды можно было бы оставить в книге.

Один из таких эпизодов – визит И. В. Сталина в октябре 1941 года в Царицыно к праведнице Матроне Московской. Почему-то этот случай замалчивается историографией. Высший руководитель страны в тяжёлую годину приходит к известной всей столице провидице. [Что здесь такого?]Это не противоречило правилам отношений государства с церковью: слепая одинокая женщина, Матрона не была официальным лицом.

Есть живые свидетельницы той встречи. Я виделся с одной. По её словам, пророчица поддержала Сталина, по сути, повторив его слова, что мы победим. Обращалась она к нему на «ты». Сказала, что он в Москве останется один из всего руководства, даже настаивала, чтобы он всех отослал. К тому времени фактически так уже и было. Велела «не сдавать Москву врагу». А он и не собирался её сдавать. [Позже, говорят, Матрона говорила, что Иосиф Виссарионович за свою службу России будет спасён Господом].

Люди верующие называют её наказы благословением Сталина на оборону Москвы. [Опять же, не вижу в этом ничего страшного.]Благословение православным деятелем полководца или вождя – обычная вещь в истории нашей страны. Победителя Мамая Дмитрия Донского благословил преподобный Сергий; Минина и Пожарского, изгнавших из Москвы поляков – святитель Гермоген; победителя французов Михаила Кутузова – митрополит новгородский и с. – петербургский Амвросий. А блаженная Матрона благословила товарища Сталина. Он организовал оборону столицы, и победил.

[Конечно, можно возразить, что благословляют только единоверца. Но в те годы мало кто из православных сомневался, что Сталин верующий. Открыто религиозным человеком был начальник Генштаба, а затем Академии Генштаба Борис Михайлович Шапошников, с которым Верховный был близок. Полагаю, веровал и другой руководитель Генштаба, сын священника Александр Михайлович Василевский. Маршал Жуков всю войну возил с собой в машине образ Божией Матери. Командарм Чуйков молился о победе над врагом в единственном уцелевшем среди руин Сталинграда храме. Религиозные чувства публично проявлял командующий Ленинградским фронтом маршал Л. А. Говоров. А крестный ход накануне Кенигсбергской операции?..]

Другой эпизод – что зимой 1941 года Сталин разрешил провести в одном из Кремлёвских соборов молебен о даровании победы. Я не нашёл документов об этом, но слышал от офицера полка охраны, что такой молебен был непосредственно перед началом контрнаступления по линии Яхрома-Дмитров.

Третий эпизод, с участием Илии, митрополита Гор Ливанских. Ему было видение: в огненном столпе явилась Богородица и передала слово Божие, потребовав обнести Ленинград Святой иконой Казанской Божьей Матери, а потом икону везти в Москву и совершить там молебен, и далее везти её в Сталинград. И это было сделано: чудотворная икона Богоматери была на самолёте обнесена кругом Москвы.

[Мы с тобой спорили тогда]Вы наверняка помните, уважаемый Алексей Александрович, сколько разговоров было тогда у нас в редакции «Красноармейской правды» по этому поводу. Сам факт «воздушного» крестного хода никто не оспаривал. Сомневались, нужно ли это было делать. Я не забыл Ваши слова: «Товарищ Сталин знает, что делает. Если он решил привлечь на свою сторону верующих, то действует правильно».

После войны митрополит Илия несколько раз приезжал в СССР, его принимали очень хорошо. Когда он отправился в Ленинград, его официально сопровождал А. Н. Косыгин, заместитель председателя Совета министров СССР, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Очевидно, что Советское правительство благодарно о. Илии. Зачем же скрывать этот случай? [Как учил мой друг В. А. Одиноков]Мы, коммунисты, должны говорить правду.

Кстати, духовенство и верующие составили немалую часть тех советских людей, которые делали пожертвования ради разгрома фашизма. И, посылая свою лепту в Фонд обороны, они отправляли телеграммы товарищу Сталину, выражая чувства преданности и ему, и нашей Советской стране.

Уважаемый Алексей Александрович!

Надеюсь на Ваш ответ, но буду рад и встрече, если Вы этого пожелаете.

[Искренне ваш Ваш]

[С дружеским приветом]

[Член Союза советских жур]

Мир. В. Сем., 25/VII–58.

Приписка на обороте черновика письма рукой Мирона Семёнова

От 15 июня 1983 года

Он мне, конечно, не ответил. И мы никогда больше не встречались. Тем более, в следующем году Сталина «разоблачили», а если называть вещи своими именами – оклеветали. А религию к тому времени опять громили вовсю. Мне даже немного стыдно за это письмо – зачем я его писал? на что надеялся? – но уж очень хотелось, чтобы мою книгу напечатали. А Сурков тогда был в номенклатуре ЦК.

Во время войны мы были дружны. Вместе рисковали жизнью, вместе работали, вместе обсуждали то одно, то другое. Помню, хором пели песню на Лёшины стихи:

 
Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
 

Но ведь это теперь он считается классиком. А тогда был одним из нас. И я с улыбкой громил его стихотворные опусы, указывая на диссонансы, ляпы, на «вторичность» некоторых его поэтических открытий. Он смеялся, будто не обижается – а ведь не забыл мне этого! Не простил!

После Победы меня пригласили в Москву, работать в «Огонёк». А потом быстро отыграли назад, и я мучился в размышлениях: почему? Да потому, что Лёшу Суркова именно тогда назначили главным редактором «Огонька», и в придачу он оставался главный редактором «Литературной газеты». А я на двенадцать лет застрял в Барнауле.

Не стану корить его за это. Земля ему пухом.

Всю жизнь он считал церковь врагом Советской власти. Сталин был умнее и последовательнее. После 1917 года церковь оставалась единственным институтом, в котором по традиции вели независимую проповедь. И часто – враждебную проповедь, что порождало заколдованный круг: священнослужители клянут власть, власти закрывают храмы и сажают в тюрьмы священнослужителей. Сталин переломил ситуацию. Злейшими врагами церкви были троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и прочие «воинствующие безбожники». Сталин их ликвидировал. Запретил антирелигиозную пропаганду. Вернул церкви её права, и она отозвалась на это благодарно.

Местоблюститель патриаршего престола Сергий в телеграмме на имя И. В. Сталина (7 ноября 1942 года) писал: «Сердечно и молитвенно приветствую в Вашем лице богоизбранного вождя наших воинских и культурных сил, ведущего нас к победе над варварским нашествием, к мирному процветанию нашей страны и к светлому будущему её народов». Журнал Московской Патриархии из номера в номер славословил Сталина. Хор Духовной академии проникновенно и возвышенно исполнял советский гимн.

Не понимал тогда, и не понимаю теперь, зачем Хрущёв опять развернул войну с церковью. При нём закрыли храмов больше, чем за все предшествующие годы! В том числе и те, что были вновь открыты при товарище Сталине. Верующих оскорбляли и унижали! И отказались печатать мою книгу.