Текст книги "Житие Одинокова"

Автор книги: Дмитрий Калюжный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Для Василия разница была в том, что вчера никто из этих бойцов не знал, кому назавтра выпадет умереть, а он, Василий – знал. Загребский высказал мысль, что ему в таком случае легче пережить реальную смерть товарищей, ведь он к тому, что они погибнут, подготовлен. Вася посмотрел на него с удивлением:

– Легче? Завтра погибнет Степан Петрович Третьяков. Он учитель. Преподавал детям литературу. Добрейший человек, эрудит. Он у нас всего три дня. А Коля Ступин с нами два месяца. Из боя выйдем уже без них и ещё двух десятков наших товарищей. А поведу их в бой – я. Поведу, зная, что они будут убиты. Чем же это мне легче?

– Да, я не прав. Извините, Василий, – Загребский был удручён. – И всё-таки в бой идти придётся, вы понимаете?

– Конечно, – ответил Василий с сомнением. – Я, Иван Степанович, не стратег, и мне непонятно, чего мы всё лезем и лезем. Тылы отстали. Поддержка артиллерии и авиации всё слабее, не то, что было в первые дни наступления. Не успеваем провести разведку, а уже приказ: «Вперёд». Немцы-то воюют умелее! У них укрепления, у них ручной пулемёт МГ-34. Одно немецкое отделение с таким пулемётом способно перебить мне роту! Зачем эти лобовые атаки, Иван Степанович?

Загребский помолчал. Они тут были одни, но он осторожничал. Сказал тихо-тихо, наклонившись к собеседнику поближе:

– Я вам скажу, Василий. Дело в том, что между политическими и военными руководителями нашей 1-й Ударной армии – большие контры. Командарм против лобовых атак. Требует беречь людей. Да вы знаете, приказ читали.

– Читал. Каждый командир должен проникнуться чувством личной ответственности за сохранность людей. Ха-ха!

– Ну, добиваться побед с наименьшими потерями – это правильное указание… Так вот, командарм желает проводить хорошо продуманные атаки. А комиссар отчитывается за освобождение территорий! И с меня того же требуют. Я вам так скажу. Такое двуначалие вредит. Но это между нами. Я всё-таки политработник, хотя у самого на душе тяжело…

Василий слушал, а в голове его перекатывалась молитва, которую он слышал в Перемилове, при погребении павших: «Покой, Спасе наш, с праведным рабом Твоим, и сего всели во дворы Твоя, презирая прегрешения его вольная и невольная». Вот в чём дело! Души людей достойных, погибших за Родину свою, но маловерных, а то и вовсе безбожников, попадут к Господу, не успевши в мире этом раскаяться в грехах вольных и невольных. А у человека лишь одна попытка пройти этот путь. Он, Василий, фактически погиб тогда, в селе Кузьминка – разве нет? Господь вернул его к жизни, так что теперь он сам – между миром Господним и миром вещным.

– Царствие Его не от мира сего, – произнёс Василий без всякой связи с предыдущим разговором.

– Что? – не понял Загребский.

– Гибнет-то тело! Его закопали, и всё. А душа? Она отправляется к Нему, а там, наверное, всё иначе, и то, что можно сделать здесь, нельзя там.

– Вы что, верите в душу? – с сомнением спросил комиссар.

– Да вы же сами сейчас говорили, что у вас «на душе тяжело».

– Это просто фраза! Оборот речи!

– В таком случае, где у вас тяжело? Что за орган чувствует ответственность за людей?

– Я к такому разговору не готов, Василий.

– А я, похоже, готов…

За месяц, прошедший после боя за Перемилово, Одиноков преуспел в распознании будущей смерти. Что значит – опыт… Стал «видеть» её за час до гибели человека. Он «видел» это, когда направлял на кого-то взор свой, но не глазами, это было что-то другое. Механизма «видений» он понять не мог, хотя и понимал, что они – частный случай появившейся у него сразу после разговора с Господом способности духовно подниматься над землёю, ощущать массовый переход людей в Царство иное. Дважды Василий пытался анализировать это и бросил, когда сообразил, что через такие попытки сам помрёт.

– Нет смысла смешивать материалистическую философию с досужими догадками, – бубнил комиссар. Он сам ни в какую душу не верил, а к Одинокову ежедневно ходил из тех соображений, что тот ему заранее сообщит дату возможной гибели, и он, Загребский, как-нибудь убережётся. Для таких надежд были объективные причины. Неделю назад, при освобождении села Матрёнино, комиссар убедился, что Одиноков многое может. Трое остались живы, послушавшись указания Василия, который предвидел их смерть – а произошло это событие на глазах Загребского!

В тот день в атаке на Матрёнино потеряли несколько десятков бойцов. Комбат поймал момент, когда командир заградотряда смотрел на него, и махнул рукой: «Отходим!» – давая тому понять, что берёт ответственность на себя. Заградотрядовцы тут же закинули в кузов грузовика свой пулемёт, попрыгали туда же и дали дёру.

– Соображают, – засмеялся младший лейтенант Солопий.

– Всем жить охота, – отозвался комроты Одиноков. – Давайте, ребята, бегом.

Рванули к лесочку. Вряд ли было правильным называть их прыжки по снегу словом «бег». Но тут уж было не до подбора слов. Хотелось побыстрее оказаться в лесочке, и даже убежать за речку, которую тот лесочек опоясывал. Солопий в темпе судорожных рывков по сугробам развивал тему:

– Хитрые, черти… Заградовцы эти… И не воюют… И в плен не хотят…

– Дыхалку берегите, дурень…

Василий сокрушённо подумал, что по-всякому взять Матрёнино без поддержки танков нереально. Он знал, что дать танки обещали, но где они?

Однако, перебежав лесочек, на том берегу они увидели три танка Т-34.

– Ура! – закричали бойцы. Прыг-прыг через узкую реку.

В начале-то наступления каждому батальону дали по два-три танка. И наступление пошло любо-дорого! Но потом штабные мудрецы решили формировать ударные танковые соединения. Чтобы было, как у немцев. И дальше батальоны наступали «вручную». Но жизнь диктовала своё, и вот им опять дали танки.

Из люка высунулся командир танкистов, капитан. Улыбка до ушей:

– Что, пехота? Кросс бежим?

– Бежим-бежим! Присоединяйтесь!

– Не, нам в другую сторону. Лучше вы к нам присоединяйтесь. Мост есть? Или где тут реку форсировать?

– Брод есть, хороший. Айда покажем!

Перешли реку. Капитан-танкист и Страхов собрали командиров танков и командиров пехотных рот. Танкист изложил свой план:

– Значит, так. Мы давим огневые точки, закрепляемся и отсекаем возможный подход немецких подкреплений. Вы, пехота, зачищаете дома.

Страхов распределил, какая рота как идёт. Сообщил капитану, что самое трудное – справиться с пулемётчиком немецким, который устроил себе гнездо на высокой колокольне Матрёнинской церкви.

Рота Одинокова продвигалась вдоль деревни. Сам Василий со вторым взводом, и с ними комиссар Загребский – вдоль околицы. Сыров с первым взводом проверял боковые тропы ближнего леса. Третий взвод шёл огородами, заглядывая во все строения. Южнее, по главной улице двигалась рота Разуваева, с ней был комбат Страхов. Шли спокойно: танкист-капитан одним пушечным выстрелом снёс верхушку колокольни вместе с пулемётным гнездом.

Решили уже, что деревня пустая: жители попрятались, а немцы ушли. Это был их любимый трюк – посадить гарнизон на машины и укатить в следующую деревню, километров за пять от этой. Она заранее укреплена, и придётся выковыривать их оттуда. А то и контратаку организуют…

С хутора, стоявшего на отшибе, послышались возгласы: «Сюда! Сюда! Здесь наши раненые! Помощь нужна!»

Сильный ветер бросал в лица иглы снега, глушил звуки. До Страхова, который был в середине деревни, звуки донеслись, но что они означают, он понять не смог. Крикнул Одинокову:

– Что там?

– На помощь зовут, товарищ комбат! – крикнул в ответ Василий.

– Сходите, проверьте! – приказал комбат.

– Разрешите мне? – спросил из-за спины Сыров.

Василий смотрел в сторону того хутора и ответил, не глядя на Сырова:

– Разрешаю. Возьмите двух опытных бойцов и проверьте, не засада ли там.

– Лимонова и Чуйко возьму, – отозвался Сыров. – Пошли, ребята.

Только теперь Одиноков обернулся и посмотрел на эту троицу. И сразу «увидел», что они прямо сейчас умрут, все трое одновременно. А ведь ни вчера, ни утром гибели Сырова, Лимонова и Чуйко Василий не чувствовал! И он крикнул: «Стоять!» А когда они остановились, приказал: «Всем лечь!»

Падая в снег, заметил, что Т-34, маячивший на том конце села, развернулся и двинулся к хутору, а с хутора шарахнули по танку из противотанкового ружья. И затем повели пулемётный огонь уже по ним – пули так и засвистели над залёгшими бойцами. С середины деревни что-то злым голосом кричал Страхов. Танк бахнул из пушки, взрыв разнёс центральное здание хутора, вражеский пулемёт замолк.

– Вперёд! – крикнул Одиноков и сам повёл роту.

Полчаса спустя всё было закончено – пленных не оказалось, даже раненых. Нашли местных – они все до единого были заперты в церкви.

– Полная коробочка народу, товарищ лейтенант! – удивлялся Солопий. – Сжечь их там немцы, что ли, хотели? В церкви? Она же каменная.

Потом Василию пришлось объясняться со Страховым.

– Засада была, товарищ комбат, – сказал он. – Немецкая спецгруппа: обер-лейтенант и пять нижних чинов. Кричали на чистом русском. Выяснить, кто кричал, нет возможности, понятно, почему, – Одиноков указал на трупы, которые его бойцы вытаскивали из строений. – Наверное, обер-лейтенант. Их офицеры обычно знают русский.

– Но вы же залегли до начала обстрела. Я видел!

– Не понравилась мне ситуация, Александр Иванович. Предчувствие было нехорошее.

– Ох, Одиноков. Ох, чудотворец. Что с вами делать? – запричитал комбат и обратился отчего-то к Сырову, который, стоя недалеко от них, рассматривал трофейный автомат: – Что с ним делать, старший сержант?

– Наградить медалью и отправить в штаб бригады, – весело предложил отвязный Сыров. – Пусть планирует операции.

– На самом деле хорошее предложение, – поддержал Сырова Загребский.

– Шутники, – без улыбки сказал Страхов. – Я подумаю.

После чего приказал связистам сообщить «наверх», что Матрёнино наше – дескать, ждём тылы, время обеда, – и отправился к танкистам.

Одиноков подозвал Сырова. Тот подошёл, скаля зубы:

– Слушаю, Василий Андреевич.

Василий поглядел на него, прищурившись. Никаких знаков близкой смерти! Были, а теперь нету!

– Цел? Здоров?

– А чё мне будет? – удивился Сыров. – Я везучий.

– Да-а… Чудеса. Кстати, трофейную технику велено сдавать.

– Всё будет тип-топ, товарищ лейтенант. Малёха побьём немчиков их же оружием и сдадим. Даже не сомневайтесь. Нам чужого не надо.

Пришли пёхом парни из заградотряда, наткнулись на Одинокова, пристали с просьбой: их грузовик капитально застрял на переправе.

– Там и так брод был жуткий, – сказал сержант, – а танки ещё повредили русло. Теперь колёсный транспорт проваливается. Вы бы, товарищ лейтенант, дали бы нам ребят, чтобы вытащили, а? У нас людей мало.

– Э, нет, – сказал Василий. – Кто переправу испортил? Танкисты?

– Танкисты, – убито признался сержант.

– Вот пусть они вас и вытаскивают.

– А где они?

– За церковью встали. Солопий! – окликнул он заместителя. – Покажите товарищам, где танкисты.

Они ушли. Василий опять обратился к Сырову:

– Николай Иванович, а где Лимонов и Чуйко?

– Пулемёт немецкий откапывают. Завалило его. А хороший пулемёт, жалко.

– Приведи.

– Ща сделаем. А вот они!

Из-за угла вывернули упомянутые Лимонов и Чуйко. Василий разглядел пулемёт у них в руках, но, как и в случае с Сыровым, знака их близкой смерти не увидел. Покачал головой:

– Ну, Николай Иванович… Жить вам долго.

– О, спасибочки! От вас, Василий Андреевич, такие обещания – особо в масть.

– Это отчего же?

– Так все знают, у вас договор с Господом!

Загребский засмеялся.

– Идите, Сыров, – расстроился Василий.

– Я от души, – сказал Сыров. – С уважением. Я до встречи с вами ни в какого Бога не верил. А теперь иное дело. Молитву выучил. «Иже еси на небесах…»

– Кончайте петь. Кстати, вчера молились?

– Сегодня тоже, перед боем, – и Сыров дерзко посмотрел на комиссара, который стоял рядом и супил брови. – Могу дальше пропеть.

– Не надо! Идите, идите.

Когда они остались вдвоём, Загребский спросил Василия, отчего это он расщедрился Сырову на долгую жизнь.

– Иван Степанович! – ответил Одиноков. – Судьба изменчива. Оказывается, человек своею волею многое может, – и рассказал, что произошло на самом деле…

Всё это было неделю назад. И с тех пор комиссар ежедневно изыскивал любую возможность, чтобы пооколачиваться рядом с Василием. Пусть тот даже высказывает противные марксизму идеи о Боге и о душе, – лишь бы сообщил, когда смерть начнёт маячить за его комиссарской спиной.

– Философия давно и уже окончательно прояснила, что первична материя, а вторично сознание, – бубнил он. – Душа – это сознание без материи. Такого быть не может.

Вася не прислушивался к его фантазиям. Думал, что надо бы поговорить о жизни и смерти с учителем литературы Третьяковым и с Колей Ступиным. А хватит ночи, так и с другими, чьи души завтра отправятся к Господу. Конечно, опять слухи пойдут. Чего только о нём не навыдумывали! Что он заговорённый, что порчу снимает, «правильное слово» знает, что с двумя командармами, Рокоссовским и Кузнецовым, на «ты». По мнению Сырова, у него договор с Господом. Какой там договор! Суеверия, сплошные суеверия.

Когда комиссар собрался уходить, Василий напомнил ему, чтобы в батальоне озаботились доставкой боекомплекта и провизии.

– Наступать уже нечем, – сказал он. – Ни патронов, ни еды, ни воды, ни бензина. Даже водка кончилась.

Вообще, пополнение боекомплекта было налажено лучше, чем доставка провианта. При нормальном подвозе продуктов, если не было возможности кормить горячим, выдавали на сутки сухой паёк. В него входили два брикета концентрата из варёной крупы с жиром, полукилограммовая банка рыбных консервов, 150 граммов комбижира «Лярд», 50 граммов сахара, шесть сухарей и 100 грамм водки. Если тылы отставали, то ели и пили что попадётся. Иногда бойцов кормили жители. Как-то раз вылезли из погреба дед с бабкой, а с собой они спасали курочек. Предложили: «Ешьте курочек, берите яйца». В придачу выставили бутыль самогона… Но сейчас была такая ситуация, что взять просто негде. Одни еловые иголки и топлёный снег.

– Немцам ещё хуже, – обрадовал его Загребский. – Пленные сообщают, что во многих ротах у них осталось по сорок человек вместо сотни. А патроны и водку получите этой ночью. Надо идти вперёд, товарищ Одиноков…

Документы эпохи

Постановление Государственного комитета обороны № ГОКО-1227с

От 11 мая 1942 года

Москва, Кремль

О порядке выдачи водки войскам Действующей армии

1. Прекратить с 15 мая 1942 года массовую ежедневную выдачу водки личному составу войск действующей армии.

2. Сохранить ежедневную выдачу водки только военнослужащим частей передовой линии, имеющим успехи в боевых действиях против немецких захватчиков, увеличив норму выдачи водки военнослужащим этих частей до 200 гр. на человека в день.

Для указанной цели выделять водку ежемесячно в распоряжение командования фронтов и отдельных армий в размере 20 % от численности войск фронта-армии, находящихся на передовой линии.

3. Всем остальным военнослужащим передовой линии выдачу водки по 100 гр. на человека производить в следующие революционные и общественные праздники:

в дни годовщины Великой Октябрьской социалистической революции – 7 и 8 ноября, в день Конституции – 5 декабря, в день Нового года – 1 января, в день Красной Армии – 23 февраля, в дни Международного праздника трудящихся – 1 и 2 мая, во Всесоюзный день физкультурника – 19 июля, во Всесоюзный день авиации – 16 августа и в Международный юношеский день – 6 сентября, а также в день полкового праздника (сформирование части).

4. Постановление Государственного комитета обороны № 562с от 22 августа 1941 года отменить.

Председатель Государственного комитета обороны

И. СТАЛИН.

Глава двадцать вторая

– А родились вы где? – спросил Василий.

– В Талицах под Москвой, – ответил Юлиан Пасечный. – Потом переехал в Москву.

– Как же я вас не помню?

– Вы, наверное, совсем были маленьким.

– Нет, я был подростком, когда мы там поселились. И учился в школе, где вы работали истопником.

– Я в классы не поднимался. Ночевал в подвале. Да и проработал там недолго.

– Да, вы говорили, что пошли в Метрострой… И переехали в общежитие?

– Да.

– В каком году?

– В 1934-м. Или в следующем.

– Тогда я и не мог вас там встречать.

–  А вот я спросить вас хочу. Можно ли?

– Конечно можно.

– Как так: мы берём деревню, убитых у нас немерено, а немцев погибших – вроде и нету? Я давно заметил. Почему так?

– Это дело простое! Они, Юлиан Петрович, покойников своих прячут.

– Вона как!

– Да, сразу же. Мы только провели артналёт перед атакой, а у них специальные люди уже трупы собирают, в машину грузят и увозят. Или, если время есть, закапывают.

– Вона как!

– Мы однажды взяли село – яма есть, трупов нет. А у нас «язык». Он и рассказал, что яму загодя роют. В тот раз зарывать им некогда было и увезли живых и мёртвых в одних машинах.

– Вот нехристи.

– Это специально, чтобы наши бойцы думали, будто немцы не погибают.

– Вона как!..

…Ещё в конце января 1-ю Ударную армию отвели в резерв Ставки. Основные силы армии собрали у Клина, но стрелковая бригада, в том числе бывший Коммунистический полк, передали в состав другой армии, и они продолжили бои.

Подразделения бригады, конечно, пополнили. С этим пополнением в Васину роту пришёл красноармеец Юлиан Пасечный – мужчина в возрасте, но малообразованный. Он оказался «земляком» Одинокова: какое-то время жил на той же улице в Москве и даже работал в школе. Василий зазвал его к себе, расспрашивал о новостях Москвы: сколько народу вернулось, каковы бомбёжки, как там с едой и мануфактурой. Пасечный всё ему добросовестно рассказывал.

Их часть стояла теперь на границе Калининской и Смоленской областей, среди лесов, болот и рек. Наступать не удавалось. В атаку ходили ежедневно, как на работу в шахту Метростроя, и точно так же прогрызали за «рабочий день» лишь несколько метров. Клали сотни жизней то за рощицу из пяти деревьев, то за один какой-то разрушенный домик.

Однажды Василий «увидел» внутренним взором своим, что завтра сложит свою головушку его земляк, Юлиан Пасечный…

– Вы, Юлиан Петрович, прожили большую жизнь, – заметил Василий.

– Да не, ну… – засмущался Пасечный.

– Всё же не мальчик уже. Много у вас было всякого, и раздумий, и бед.

– У нас жизнь простая, товарищ лейтенант.

– Давайте без званий, мы же договорились.

– Спасибо вам, товарищ… Василий Андреевич. Вот вы со мной по-настоящему. А так у нас что, анекдоты и охальство. А ведь под смертью ходим. Страшно.

– Почему страшно? Расскажите.

– Как рассказать про такое? Страшно не что грешил, а что не каялся.

– Неужто грехи есть?

– У всех есть, Василий Андреевич. У нас в Талицах церковь сломали. Красивая была. Главку ей отломили. Мой грех.

– Вы ломали?

– Нет, но я смолчал. Потом в Москве ломали, я молчал, Василий Андреевич. Вы человек молодой, а с понятием. Первому вам говорю. Жалко церковок.

– А сами в церковь ходили в Москве?

– Нет. Мой грех…

Они замолчали. Лошадки неспешно шагали по раскисшей дороге. Юлиан держал вожжи. Везли больше тонны разного груза, полученного на интендантских складах в Старице. Василий специально взял в ездовые Пасечного, чтобы поговорить с ним в связи с его близкой гибелью без посторонних ушей. И саму поездку спешно организовал ради Пасечного, узнав, что постоянный ездовой свалился с малярией. Теперь, когда разговор дошёл до грехов, он призадумался, как вести беседу дальше.

– Пасха была в Москве замечательная, – тяготясь молчанием, сказал Юлиан.

– Что же в ней было замечательного?

– Разрешили крестный ход. Со свечами дали ходить, хоть и светомаскировка. В прошлом году запрещали. Хотя тогда светомаскировки-то не было! А свечи гасили в руках. Кто если поёт, на тех кричали. Чтоб тишину не нарушали. А теперь на Пасхальную ночь отменили комендантский час. По радио сообщили: празднуйте. Удивительно.

– Вы ходили?

– Нет, мне Марья говорила, соседка. Сказала, всё было, как на параде.

– Что на параде?

– В ноябре парад был. На Красной площади. Сняли маскировку. Теперь на Пасху тоже без маскировки! Марья говорит, оба раза Господь не попустил, чтоб Москву бомбили.

– Отчего ж вы в церковь не пошли?

– Боязно. Вдруг заметят, скажут, что нельзя… Мой грех…

Документы эпохи

Из Послания И. В. Сталина – У. Черчиллю

29 марта 1942 года

…Выражаю Вам признательность Советского Правительства за заверение, что Правительство Великобритании будет рассматривать всякое использование немцами ядовитых газов против СССР так же, как если бы это оружие было направлено против Великобритании, и что британские военно-воздушные силы не преминут немедленно использовать имеющиеся в Англии большие запасы газовых бомб для сбрасывания на подходящие объекты Германии.

По нашим данным, не только немцы, но и финны могут начать применение ядовитых газов против СССР. Я бы хотел, чтобы сказанное в Вашем послании о Германии насчёт ответных газовых атак против Германии было распространено также на Финляндию на случай, если последняя нападёт на СССР с применением ядовитых газов…

Понятно, что, если Британское Правительство пожелает, СССР готов в свою очередь сделать аналогичное предупреждение Германии, имея в виду возможное газовое нападение Германии на Англию…

Несколькими днями раньше в расположение их части приплёлся, и уже не в первый раз, дед по прозвищу Феррон. Его привечали: местный, знаток лесных тропок и всех особенностей рельефа – для любого военного находка. Он любил посидеть с бойцами, покалякать о том, о сём. Жил на селе, там особо-то поговорить не с кем. А тут такая благодать: к нему всё внимание.

Юлиан Пасечный сразу к нему прикипел. В армию его призвали в Москве, и служил он среди городских – но сам-то был деревенский! Поэтому деда этого очень любил.

Василий наблюдал, как Юлиан восхищался и радовался, когда дед рассказывал про постройку моста через Волгу. Там, где дед в молодости жил, Волга была узенькая, перепрыгнешь без разбега, но всё ж таки река, и почва вокруг болотистая. Устали мужики крюка давать в объезд, заказали в местной управе мост. При царе дело было.

– В уезде разработали проэкт, – слово «проект» дед произносил через «э», – утвердили его в губернии. Мост-то – тьфу, а смотри-к ты – проэкт! Фу ты, ну ты! Получили патент на рубку леса. Нарубили. Напилили. Обстрогали. Всё сами! Ждём подрядчика. Подрядчика нет. Лето проходит.

– Во порядки были! – весело закричал кто-то из молодых. – А у нас в райцентре мост понадобился, в месяц поставили!

– Ха, в месяц, – вертел головой другой. – Помните, Яхромский мост взорвали? Не деревянный небось. Железобетон. Так его зимой! В мороз! Без механизмов! Обратно возвели за неделю. А ждали бы царского подрядчика, остался бы фронт без дороги.

–  Вы, сынки, слушайте, пока помню, что говорю, – скрипел дед. – Ждём, значит, подрядчика. Осень. Дело к дождям. А в холодный дождь – какое же строительство?..

Вообще-то на переднем крае всегда шёл бой. В небо беспрерывно поднимались световые ракеты, велась артиллерийская и пулемётная перестрелка. Люди: разведчики и снайперы, пехотинцы и танкисты – работали, а отработав «смену», шли отдохнуть «в тыл», за 200–500 метров от передовой. Поскольку армия продвигалась вперёд медленно, сумели наладить быт. Жили не только в палатках, но и в тёплых блиндажах. Доставка питания стала регулярной: получали мясной суп, мясо, кашу, масло, сахар…

Сейчас они все сидели в большой солдатской брезентовой палатке, лил дождище – и это ещё август, а не осень! – и проблемы крестьян, со страхом ожидающих дождя, который помешает им поставить столь нужный мост, были всем понятны.

– …И стукнула в голову мужику нашему, Савелию Тупицыну, мысля, – продолжал Феррон. – Скажу вам, он такое сочинил, чего никто другой бы не смог… А табачку нет ли у вас? Я свой дома забыл.

– Ты, дед, давай, рассказывай! Что вы там придумали-то? – заторопил молодой.

– Да, ты плети дальше, – поддержал другой. – Самокрутку мы тебе сами запалим.

– И сами скурим, – хихикнул третий.

– Вы ему не мешайте, – заботливо влез Юлиан. – Вы, дедушка, говорите, я вам сделаю табачку, – и, достав кисет, стал скручивать цигарку.

Дед закурил, продолжил:

– Ну так вот. Не дождались мы подрядчика – а проэкт у нас имеется. И взяли мы, да и построили мост, но не через Волгу, а… рядом.

– Как это?

– А так. Всё чин-чинарём, по проэкту: столбы, перекладины, настил. Метрах в десяти от реки, где посуше. Вот куда, по придумке Тупицына, мы его поставили.

– Не, ну вы ваще. Ваш Тупицын остро мыслит.

– А зачем рядом? Чего это вы так?

– А затем, сынки, что, поставив туда мост, мы затем прокопали под него новое русло, а старое засыпали. Направили, так сказать, Волгу куда нам надо.

Бойцы захохотали.

– Вот это да! Саму Волгу? Передвинули?

Дед кивал, расщерив рот и принимая из рук восторженного слушателя стопку водки.

– Нет таких рек, которых не могли бы передвинуть большевики! – заметил один из бойцов.

– Вот это правильно, сынок, – ответствовал дед Феррон, выпив и занюхав водку рукавом. – Мы уже тогда на мир глядели по-большевицки. А Савелий Тупицын у нас потом стал первым председателем сельсовета. А я при нём был заместителем.

– А щас он где?

– А щас его нет. Оказался враг народа, перегибщик. Раскулачивал честных бедняков.

Юлиан сокрушённо качал головой, сворачивая деду новую цигарку…

Документы эпохи

Из Послания И. В. Сталина – Ф. Рузвельту

Отправлено 18 июля 1942 года

Ваше сообщение о назначении американскими представителями на совещание в Москве генерал-майора Ф. Брэдли, капитана Данкена и полковника Микела мною получено. Американским представителям будет оказано всё необходимое содействие в выполнении возложенных на них задач. Со стороны СССР в совещании примут участие генерал-майор Стерлигов, полковник Кабанов и полковник Левандович…

Пользуюсь случаем, чтобы выразить Вам признательность за сообщение о дополнительной отправке в СССР ста пятнадцати танков.

Считаю долгом предупредить, что, как утверждают наши специалисты на фронте, американские танки очень легко горят от патронов противотанковых ружей, попадающих сзади или сбоку. Происходит это оттого, что высокосортный бензин, употребляемый американскими танками, образует в танке большой слой бензиновых паров, создающих благоприятные условия для загорания. Немецкие танки работают тоже на бензине, но бензин у них низкосортный, не дающий большого количества паров, ввиду чего они гораздо меньше подвержены загоранию. Наиболее подходящим мотором для танков наши специалисты считают дизель.

–  …А семья у вас есть, Юлиан Петрович?

– Я, товарищ Василий Андреевич, удивляюсь, как вы умеете… Сразу всё про людей понимать. У меня жена в Талицах. Бросил её.

– Почему?

– По дурости. Самое, что меня мучает. Я и в Москву сбежал от неё, – Юлиан едва не плакал. – Почему-то решил, неверная она. Потом, думаю, зря я так. Но не вернулся.

– Вы о чём жалеете больше, Юлиан Петрович? Что бросили её или что не вернулись?

– И то, и это – мой грех. Никому не говорил, только Марии, соседке, и вам теперь. Мария думала, одинокий я. Приходила, чай пили. Я понял, чего она хочет. Рассказал ей. Она говорит, вернись к жене, говорит. Повинись, простит она…

– Но вы не вернулись.

– Нет. Как? Вдруг приеду, а она не простит? Я уж Господу молился: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. Но вдруг и Господь скажет: как же ты у Меня просишь, а сам… Господь заповедал: чем просить у Меня, сначала помирись с братом своим. А я даже с женой… Простите и вы, Василий Андреевич.

– Говорите, говорите, Юлиан Петрович.

– Не умею этого. И ещё скажу, есть такое, о чём я не только что вам, но и Господу на страшном суде не скажу. Мой грех. Гореть мне в геенне…

– Ну так скажите!

– Нет. Это никак невозможно.

– Эх, – завздыхал Василий. – Эх… Нельзя ничего плохого в душе оставлять. Всё надо высказать в вещном мире, ибо Там – поздно будет. Вот что. Есть у меня блокнот, есть и карандаш. Вы вашу страшную тайну запишите, мне в руки дайте, а потом мы этот листочек сожжём.

– Но вы читать не будете?

– Нет, не буду.

– Тогда согласен…

* * *

В сентябре командарм 30-й армии Лелюшенко вывел их истрёпанную в боях дивизию в резерв Калининского фронта. Старший лейтенант Одиноков был снят с роты, ему поставили задачу прибыть в Старицу и возглавить вновь формируемый батальон.

В кадры тыловых частей, войска связи, авиацию активно набирали женщин в замену мужчинам, которых отправляли красноармейцами в стрелковые подразделения. Именно такие «тыловики» должны были войти в новый батальон, который насчитывал пока меньше сотни человек. Но уж этот костяк, сержанты и старшины, были опытные, обстрелянные люди – с некоторыми из них Василий воевал последние несколько месяцев. Зато заместителем ему назначили лейтенанта Олега Полувидова, вчерашнего политработника средних лет, в военном деле человека никчёмного.

– Очень, очень рад, – широко улыбаясь, сказал он Василию при первой встрече, явно желая понравиться. – Буду счастлив работать с таким опытным комбатом, как вы.

– Не могу скрыть от вас правду, – ответил Василий. – Как комбат я совсем неопытен.

Затем он быстро Полувидова опросил, выяснил степень его подготовки, рекомендовал кое-какую литературу и решил в дальнейшем сам с ним позаниматься. Правда, Олег оказался незаменимым в налаживании контактов на любом уровне. Втирался в доверие мгновенно. Поостерёгшись назначать его командиром роты, Одиноков стал использовать заместителя как добытчика: всю первую неделю Полувидов мотался в Иванищи и Калинин то на вещевые, то на продовольственные или оружейные склады. Сам Василий комплектовал ремонтные и медицинские подразделения, вообще решал кадровые проблемы. Первым делом написал рапорты с просьбой откомандировать к нему Сырова и других знакомых ему командиров, пребывающих в резерве. Здесь он преуспел не во всём, но хотя бы Сырова обещали точно прислать. Бывший жулик, старший сержант уже два месяца находился на командирских курсах.

Другой важной заботой стали помещения. Батальону предоставили заброшенную церковь и трапезные палаты бывшего монастыря, которые в последние годы использовали для чего угодно, но не для проживания людей. Выявив среди подчинённых нескольких былых строителей, одного даже с высшим образованием, Василий, разбив боевой коллектив на бригады во главе с этими строителями, затеял перестройку с разделением высокой трапезной на два этажа и выгородкой служебных помещений.

Железной дороги в Старице не было, встречать прибывающие группы приходилось в Калинине. Обычно за ними ездил старшина Завидов, но иногда, когда ждали офицеров, ездил Василий. Он формировал роты и взводы, организовал учение новых бойцов. Здешние ландшафты служили прекрасным полигоном для учёбы: река – то с пологими, то с высокими берегами; земляные валы; высокий холм, где когда-то стоял местный кремль; развалины зданий.