Текст книги "Житие Одинокова"

Автор книги: Дмитрий Калюжный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Суров был Мирон с монашком, но назначить дежурных, чтобы кто-нибудь бодрствовал, не догадался. Решил, что раз вокруг леса немцы, то бежать отсюда некуда. И проснувшись, обнаружили они, что их негостеприимный хозяин исчез.

Звёзды и месяц освещали путь их на восток…

Через два дня они вышли к своим. Ещё через два дня Василий беседовал с особистом оперативной группы Рокоссовского, капитаном госбезопасности Рыбиным. Особист обязан был убедиться, действительно ли такая часть, какую назвал ему опрашиваемый, вела бои в названном месте и попала ли она в окружение. Правильно ли называет окруженец командиров и боевой путь части? В случае с Васькой выяснять было особо нечего, ведь он же вышел в расположение войск группы Рокоссовского, где его знали бойцы и командиры, и к тому же вышел с оружием.

А задержался особист с этой беседой, потому что первым делом, выяснив, почему и как они попали в окружение, отправил Васю в госпиталь, вслед за Сашей Иваниди.

– Жизненно важные центры не пострадали, – объяснила молодая врачиха. – Организм молодой, крепкий. Контузия сдавливанием, конечно, не подарок, и надо бы какое-то время поберечься. Вообще, скажу, вам повезло, красноармеец.

Она сделала такой вывод, выслушав Васин рассказ: он во время осмотра, ёжась от прикосновений холодного инструмента, рассказал ей свою историю. Не упоминая, разумеется, того участия, которое принял в его судьбе Господь.

– Надо бы вас понаблюдать дня два, – она подумала, прищурившись, и повторила: – Дня два, да. Не больше. И две недели щадящих работ, без нагрузок.

– Это что же, – натужно рассмеялся он, – вроде освобождения от физкультуры в школе?

– Да, а что вы смеётесь? Благодарите Бога, что вас откопали сразу. Возбуждение, повышенная весёлость были?

– Да, – Вася вспомнил, как его бесконечно пробивало на смех.

Она, макая перо в чернильницу, дописала что-то в его карточке, отложила перо и впервые посмотрела на него не как на пациента, а просто. Улыбнулась:

– Вы, наверное, студент.

Он, оправляя гимнастёрку под ремнём, кивнул:

– Был я и студентом. Учился на геолога.

Какая-то искорка пробежала между ними. Он понял, что она – молодая в общем-то женщина, ненамного старше, чем он, хоть уже и в командирском звании военврача – запомнила его. И улыбнулся в ответ на её улыбку:

– Вас как зовут? А то я оробел, сразу не спросил.

– Галина Васильевна, – засмеялась она и перешла на «ты»: – А ты Вася, я уже знаю. Почти тёзки.

Медсестра, сидевшая за столом напротив неё, тоже улыбалась и, похоже, была бы не против, если бы Василий спросил и её имя, но он этого не сделал.

Галина Васильевна выкрикнула дневального, что дежурил за дверью, и велела проводить красноармейца Одинокова в палату.

Под госпиталь была приспособлена поселковая школа. В течение дня и вечера Василий наблюдал, как сюда доставляли раненых. В коридоре и палатах звучали рассказы о контрнаступлении на Кровопусково. Это название было очень созвучно происходившим событиям! Помимо бойцов, тут были и гражданские. В коридоре лежала забинтованная девочка лет двенадцати.

Вечером госпиталь посетил командарм Рокоссовский. У дверей госпиталя его встречала военврач Галина Васильевна. Одиноков, увидев это в окно, вышел в коридор и наблюдал, как высокий командарм, увидев раненую девочку, наклонился над нею.

– Как тебя зовут? – спросил Рокоссовский.

– Леночка, – еле прошептала она.

– Как же ты сюда попала?

– Меня бомбой ранило…

– Осколочное ранение, – пояснила военврач.

– Ты не волнуйся, – сказал Леночке Рокоссовский. – Скоро поправишься, дочка.

Окружающие заметили, что командарму не по себе. У него у самого были малые дети.

– Жёстко воюет немец, – заметил сопровождавший командарма полковник.

– Санитарные поезда бомбят и обстреливают, вы представляете? – сказала Галина Васильевна. – Видят, что кресты на крышах вагонов, и специально бомбят.

Кто-то из легкораненых, куривших у крыльца, спросил, что это за начальник и чего ради он припёрся в госпиталь, неужто ранили?

– Он ранетый в самое сердце, – драматическим голосом сообщил парень с отпиленной рукой, ожидающий эвакуации в тыл. – У них с товарищем военврачом лубов.

Началась обычная среди молодых солдат жеребятина про военную любовь.

– Вот бабы-суки, на всё готовы за ради доппайка, – бурчал один.

– Командиры лучших разобрали, – сетовал другой, – а нам, простым ребятам, остаются санитарки из местных.

Раненый постарше возрастом цыкнул на похабников, они примолкли.

Ночью Василий слышал, как тихонько молился раненый красноармеец:

– Суди, Господи, обидящих мя, побори борющих мя. Прими оружие и щит, и восстань в помощь мою. Изсуни меч против гонящих мя…

«Господь дарит нам свободу воли, – думал Василий. – Не встанет Он в помощь нашу. Он пустил нас в мир, созданный, чтобы мы сами… Сами… А меня ограничил: не по своей, а по Его воле должен я говорить правду. Как же понять это? В чём правда?.. Раненые говорили про женщин, которые… Ну, в общем… Это правда, о женщинах? Да, это правда. Но та ли это правда, которую по воле Господа обязан говорить я?..»

И вот через два дня он выслушивает «приговор»:

– Красноармеец Вассиан Одиноков! Вы передаётесь в 44-й стрелковый корпус, – сообщил ему Рыбин.

– А куда направили Мирона Семёнова? – спросил Вася. И пояснил: – Мы с ним, товарищ капитан, с самого начала войны вместе. Скажите, если можно.

– Больше вы не будете вместе, – ворчливо ответил капитан. – Семёнов оказался журналистом, и его забрали в политотдел армии. А на вас, кстати, есть рапорт, что вам на две недели показан щадящий режим службы.

Из записных книжек Мирона Семёнова

Письмо в адрес А. Ф. Иваниди

15/I–65 г., пятница

Дорогой Саша! Ты спрашиваешь, как продвигаются мои изыскания. Сообщаю, что накануне Рождества Христова я нашёл маму нашего друга Васи, Анну Прокофьевну Одинокову. Она показала мне Васины письма. В некоторых упоминаемся и мы с тобой. О тебе он писал ей очень тепло. Последнее его письмо датировано январём 1944 года.

Других родственников нет. Васиных друзей я нашёл ещё раньше, о чём тебе сообщал.

Что касается отца Васи, то вот что рассказала мне Анна Прокофьевна. Вскоре после того, как их семья осела в Москве, в Барнауле был арестован Иван Ухватов, друг семьи Одиноковых, директор нескольких строек. Анна Прокофьевна полагает, что виной всему – то, что Ухватов был верным сподвижником товарища Сталина, проводил его линию вопреки мнению местных партийных начальников, которые были разоблачены позже как враги народа. Но в некоторый период, при поддержке со стороны Ежова, они ликвидировали сталинские кадры. Тогда-то и погиб товарищ Ухватов.

После ареста Ухватова А. В. Одиноков ходил на приём к Г. К. Орджоникидзе (товарищ Серго), чтобы тот помог восстановлению справедливости. Серго обещал это сделать, но сам застрелился 18/II–37. А вскоре расстреляли Ухватова. Отец Васи ужасно запил, позволял себе заявления «сгубили Иван Абрамыча ни за что», но обошлось. Васе о гибели Ухватова так и не сказали. В 1943 году А. В. Одиноков был призван в армию, погиб в мае 1945 года в Кенигсберге. Незадолго до гибели он был свидетелем чудесного явления в небе лика Божьей матери. Об этом у Анны Одиноковой хранится его письмо.

Книгу мою по-прежнему отказываются публиковать. Но теперь, с отставкой Н. С. Хрущёва, думаю, дело сдвинется с мёртвой точки. Я, между тем, всё время дорабатываю текст, написал несколько новых глав.

Твой Мир. В. Сем.

Глава одиннадцатая

Часть пути от Наркомата связи, что располагался в здании Центрального телеграфа, до особняка возле станции метро «Кировская», где размещался теперь кабинет Верховного Главнокомандующего, Сталин решил пройти пешком.

Накануне немцы бомбили Москву, и было полезным показаться народу.

Шёл по улице Горького вверх, по левой стороне. Город жил обычной жизнью: магазины открыты, транспорт ходит по расписанию. У поворота на Брюсов переулок – то есть на улицу Неждановой – во исполнение Генерального плана реконструкции Москвы двигали в сторону от улицы Горького старинный дом. Сталин полюбовался на латинскую надпись, украшающую фасад: «В Боге надежда моя». Улыбнулся в усы, зашагал дальше. Левую руку держал в кармане, в правой была трубка – но не курил.

Несколько поодаль с той же скоростью бесшумно двигалась свита.

Сталина беспокоило состояние связи – и в армии, и в стране в целом. «Не может быть единого государства, если между различными его частями нет надёжной дешёвой связи, товарищи. Между тем радиофикация СССР далеко не завершена. А насколько зависит от связи успех военных операций, мы убедились на практике, – думал он. – Теперь мы сняли генерала Гапича с должности начальника Управления связи Красной Армии. Правильно ли мы поступили? Правильно. Наша ошибка в том, что мы не сняли его раньше».

– Справлюсь ли я с таким объёмом работы? – спросил его нарком связи Пересыпкин полчаса назад, узнав, что теперь он будет совмещать свою должность наркома с ещё двумя: начальника Управления связи РККА и заместителя наркома обороны.

– Поможем, – ответил Сталин.

Связь настолько важна, думал он, что распылять силы и средства нельзя. Если один отвечает за телефонизацию в городах, а другой – за то же, но между областными и районными городами, а третий за радио…

А четвёртый за связь в армии, а пятый за телевидение…

По суммарной мощности радиопередатчиков Советский Союз вышел на первое место в Европе, а по строительству телевизионных центров и выпуску телевизоров – отстаём. И не с кого спросить за конечный результат.

В условиях войны – только жёсткая централизация…

– Товарищ Сталин! – окликнула его женщина с ребёнком на руках. Он остановился, кивнул ей. Другие прохожие тоже начали останавливаться.

– Когда же Красная Армия погонит немца? – спросила женщина.

Сталин улыбнулся и успокаивающе помахал трубкой:

– Будет, будет и на нашей улице праздник!

– Поскорее бы, товарищ Сталин!

Сбоку подошёл глава Московской партийной организации, по совместительству начальник Совинформбюро Щербаков, попросил разрешения доложить о результатах бомбёжки. Сталин знал уже, что фугасные бомбы попали на территорию Кремля, в здание ЦК ВКП(б), что разрушен Театр имени Вахтангова, некоторые фабрики и заводы, школы и жилые дома. Что враг тысячами сыпал зажигательные бомбы, а Москва на 70 процентов деревянная, но крупных пожаров не допущено.

Однако это были утренние данные.

– В ходе ликвидации последствий налёта немецкой авиации на Москву обезврежено 85 неразорвавшихся авиабомб различного калибра, – сообщил Щербаков.

– Почему не разорвались авиабомбы? – попросил уточнить Сталин.

– Есть мнение, что рабочие на фашистских заводах, где эти бомбы делают, работают в наших интересах.

– А на чём основано такое мнение?

– В корпусах двух бомб нашли соответствующие записки.

– Это хорошо. Об этом надо сказать народу.

– Уже готовим сообщение для прессы, товарищ Сталин.

– Что ещё?

– Особо отличился 3-й полк МПВО НКВД. Лейтенант Гротов лично обезвредил семь, а политрук Черкасов пять бомб от 50 до 500 килограммов.

Сталин кивнул и сделал движение трубкой – так, что Щербаков понял: об этом подвиге тоже надо сообщить народу. Сталин подумал и ещё раз кивнул:

– Надо наградить. Что ещё?

– Удивительный случай, товарищ Сталин. На Никитских воротах бомба сбросила с постамента памятник Тимирязеву. Статуя разлетелась на части, голова залетела в окно дома, стоящего напротив.

Сталин движением головы и трубки дал понять, что вот об этом народу сообщать не надо. Сказал только:

– Постарайтесь, чтобы уже завтра памятник стоял на месте, целый и невредимый.

Милиционер остановил и без того не очень активное движение, Сталин и свита перешли улицу. На этой стороне прохожие тоже приостанавливали шаг, улыбались, махали руками. Возле Елисеевского гастронома женщина взобралась на подставку фонаря, возвысилась над головами людей и стала громко укорять:

– Разве можно, товарищ Сталин, вам так ходить по улицам? А вдруг бомбу сбросят!

Сталин только развел руками:

– Мы рискуем наравне со всеми.

Потрепал по плечу маленького испуганного мальчика. Подозвал Косыгина:

– Детей надо эвакуировать вглубь страны.

На Пушкинской площади Сталин сел в автомобиль.

«Где брать годных для управления людей? – думал он по пути. – Взять, для примера, того же Гапича. На должности начальника Управления связи РККА он пробыл год. Но никаких изменений в организации связи за этот год не произошло! Потеряно время, сорван план первых дней войны. Образованный, технически грамотный специалист – а по сути, всё, что он делал, так это ждал, когда спросят его мнение. А должен был требовать…

Аппарат власти нужен только затем, чтобы организовать труд народа в интересах страны, её обороны. Высшая власть нужна, чтобы найти годных людей для аппарата власти. Но где же они?!

Одни, как Гапич, проваливают дело, искренне желая служить честно – просто по недоумию своему. Другие, натуральные враги, проваливают дело нарочно. Третьи примазываются, чтобы обеспечить сладкую жизнь себе лично! И ладно бы: на это можно закрыть глаза – лишь бы дело делал. Но такой мерзавец и дело переводит на свои интересы! В наркоматах разрастается групповщина, одна группа „подсиживает“ другую, и если побеждает группировка жуликов, дело будет провалено».

Поручив Берии разобраться, почему в армии нет достаточного количества полевого кабеля, Сталин и сам подсобрал информацию. Проблема была в том, что не хватало материалов для производства защитной оболочки кабеля. И это было странно. СССР первым в мире нашёл замену каучуку, создав синтетические каучуки. Были построены три каучуковых завода-гиганта в Ярославле, Воронеже и Ефремове. В 1940-м пустили в дело крупный завод по производству наирита в Ереване.

Но заместитель наркома электротехнической промышленности товарищ Вяльев, который ведал производством кабеля, как объяснил Сталину новый заместитель наркома Кабанов, «допустил некоторые перекосы».

– Какие перекосы?

– Товарищ Вяльев придерживался мнения, что надо применять натуральный каучук, потому что он лучше.

– Вряд ли такое мнение имело научное обоснование, – заметил ему Сталин. – Наши синтетические каучуки лучше натуральных по большинству свойств.

– Я знаю, – развёл руками Кабанов. – Это была такая недоработка. В общем, Вяльев изыскивал каучук за границей. Возникли сложности. Положение на Дальнем Востоке таково, что основные запасы малайского каучука контролирует Япония. Она продавать нам отказалась. А я, когда пришёл на хозяйство, сразу поехал в Ереван. Заключили договор на поставку, но нужного количества там всё равно пока дать не могут.

Кабанов был в должности около месяца и уже основательно знал проблемы наркомата. Докладывал чётко, честно, не лез за пределы своей компетенции. Наверняка он понимал, что Вяльев использовал своё положение, чтобы кататься за границу, наплевав на потребности армии в полевом кабеле. Знал, что теперь наирита не хватает для производства кабеля именно потому, что от наркомата не было заявки и нужный объём не попал в народнохозяйственный план.

– Чем занимается Вяльев сейчас? – поинтересовался Сталин.

– Он пока ещё в должности. Наркомат намерен предъявить ему халатность и просить вас о его освобождении от работы, – доложил Кабанов и замолк, ожидая нового вопроса.

Но и Сталин молчал, глядя на него. Кабанов спокойно выдержал его взгляд. «Вот годный человек, – подумал Сталин. – Может стать хорошим наркомом электротехнической промышленности. Они есть, годные для дела люди. Есть! Но как же с ними иногда обходятся… Да, у Берии большой список обязанностей. И руководство наукой, и контроль за соблюдением секретности, и система лагерей, а вдобавок и руководство военными подразделениями НКВД. Но вряд ли оправданно его стремление объединить эти функции, сажая учёных в лагеря „ради обеспечения секретности“. Так можно далеко зайти…»

Кабанов продолжал ждать. Сталин набил трубку, раскурил её, встал. Прохаживаясь вдоль стола, заговорил:

– Вот из-за таких, как Вяльев, наша армия в ответственный день оказалась без связи. Отсутствие каучука, конечно, не единственная причина. Но и такие причины должны быть выявлены и ликвидированы.

После ухода Кабанова Сталин позвонил Берии. Тот доложил:

– В Наркомате электротехнической промышленности выявлена преступная группа во главе с замнаркома Вяльевым.

– Мы слышали, Вяльева ещё до вашего вмешательства собирались отстранить от должности за халатность.

– Полагаю, обвинением в халатности дело не закончится.

– Хорошо. А вы оценили попустительство со стороны наркома?

– Занимаемся этим. Завтра доложу вам подробнее, – и замолк, как и Кабанов до этого, ожидая реплики вождя или его вопросов. У Сталина вопросы были.

Несколькими днями ранее Генеральный штаб провёл с руководством авиации и войск ПВО игру на картах. Работали в здании Ставки Верховного Главнокомандования.

– Покажите нам, как вы будете отражать массированный дневной налёт авиации противника на Москву, – обратился к военным Сталин.

Игра длилась полтора часа. По данным, заранее подготовленным штабом Московской зоны ПВО, операторы наносили на карту обстановку, а командиры оценивали её, принимали необходимые решения и отдавали команды условно обозначенным войскам.

Сталин прохаживался по комнате, наблюдая за тем, как складывается обстановка на картах. Когда игра закончилась, ограничился лишь несколькими замечаниями. Сразу после игры пригласил в свой кабинет руководителей авиапрома. Пока приглашённые рассаживались, сказал, будто самому себе:

– Людей нет… Кому поручишь?.. Людей не хватает…

Уцепившись за эту фразу, замнаркома Дементьев, набравшись духу, посетовал:

– Товарищ Сталин, вот уже больше месяца, как арестован наш замнаркома по двигателям Баландин. Не может он был врагом! А руководство двигателестроением очень ослаблено. Просим вас рассмотреть это дело.

Сталин задумался. Он знал об этом случае. К тому же фамилия Баландина и раньше всплывала в делах. В последние дни, выясняя причины отставания по кабелю, он вспомнил одну историю. Хлоропреновые каучуки получали из спирта, а на тонну спирта уходит двенадцать тонн картофеля. Химик Баландин придумал, как заменить спирт нефтяными газами, но его посадили в тюрьму!

Правда, посадил его негодяй Ежов, а Берия химика Баландина освободил. Теперь сомнения в обоснованности ареста выражают коллеги инженера Баландина. Конечно, это случайность. А почему арестован инженер? Да потому, что другие коллеги из этого же наркомата донесли органам, что Баландин враг. Групповщина! Карьеристы и приспособленцы разрушают наркомат.

– Да, ваш Баландин сидит уже дней сорок, а показаний не даёт, – сказал Сталин. – Хотя были сообщения о вражеских проявлениях у Баландина, с указанием фактов, а мы этого в военное время потерпеть в таком важном наркомате, как ваш, не можем.

– Товарищ Сталин, – прижал руку к груди Дементьев, – всю жизнь Баландин отдал служению стране! Нет фактов его вражеских проявлений! Мы же его знаем! Толковый человек, прекрасно работает, верен делу партии.

– Может быть и такое, – задумчиво кивнул Сталин. – Толковый человек, хорошо работает, ему завидуют, под него подкапываются. А если он к тому же смелый, говорит то, что думает, – это вызывает недовольство у многих, даже у ваших товарищей по наркомату. А подозрительные чекисты сами дела не знают, охотно пользуются слухами и сплетнями. Очень может быть, что на деле за Баландиным и нет ничего…

Теперь он сказал Берии, ожидавшему у телефона его реплики или вопросов:

– Мы обеспокоены, что надолго оторван от работы заместитель наркома авиационной промышленности Баландин. Прошу предоставить нам обоснования по его делу.

– Слушаюсь.

Назавтра Берия был в кабинете Сталина. Вошёл деловито, быстро: знал, что у вождя каждая секунда на счету. Но Сталин, прежде чем начинать обсуждение намеченных вопросов, спросил о результатах расследования инцидентов, произошедших в ГУЛаге при эвакуации заключённых из прифронтовой зоны. Суть была в том, что некоторые сотрудники ГУЛага допустили самоуправство: было расстреляно 674 человека при подавлении бунтов заключённых и ещё 769 человек погибли по пути.

Лаврентий Павлович был готов к разговору. Сообщил, что по этому делу к уголовной ответственности было привлечено 227 сотрудников НКВД. Командиры, превысившие власть, отданы под суд. Остальные отправлены на фронт, искупать вину.

– Это правильно, – заметил Сталин. – Если они так любят стрелять, пусть стреляют во врага, а не в наших граждан.

Закончив с этим вопросом, обсудили деятельность подразделений, отвечающих за наведение порядка в столице после бомбёжек, и некоторые персональные дела, в частности – бывшего замнаркома Вяльева и бывшего начальника Управления связи РККА Гапича. Про Баландина Берия доложил, что тот уже отпущен.

Перешли к делу Д. Г. Павлова и других лиц, командовавших Западным фронтом в первые дни войны.

Сталин знал всё, что выяснило следствие. Что за два дня до войны Павлов самовольно отменил приказ в части запрета отпусков военнослужащих. Что вопреки указанию: всем командирам быть в частях, а не проживать на городских квартирах, – попустительствовал тем, кто продолжал жить с семьями, а не в войсках.

– Санкцию на арест Павлова и предание его суду военного трибунала подписал лично товарищ Жуков, – сообщил Берия.

– Это нам известно. Что нового? У меня мало времени.

– Новое, товарищ Сталин, в том, что Жуков настаивает на применении к обвиняемому Павлову и другим задержанным с ним политической статьи Уголовного кодекса, 58-й.

Сталин походил, подумал. Медленно произнёс:

– А чем товарищ Жуков мотивирует такое решение?

– Тем, что Павлов и начальник штаба его округа Климовских… Сейчас, минуточку, – Берия развернул заранее вынутую из портфеля бумагу, прочитал: – «Являясь участниками антисоветского военного заговора, предали интересы Родины, нарушили присягу и нанесли ущерб боевой мощи Красной Армии». А это описывается статьями 58–1 «б» – «Измена со стороны военного персонала» и 58–11 УК РСФСР.

Сталин сел, откинулся в кресле:

– Понятно. В том же УК есть статьи о воинских преступлениях. Но кое-кто желает придать делу политическую окраску.

– Я потому и решил обсудить с вами.

Сталин опять поднялся с кресла, взял с полки томик Уголовного кодекса, полистал. Показал собеседнику страницу:

– Вот. Прекрасная уголовная статья, 193–17 «б» – «Бездействие власти». Она подходит, потому что преступление совершено до нападения врага. А вот ещё лучше – 197–20 «б»: «Сдача неприятелю начальником вверенных ему военных сил».

– Вы правы, товарищ Сталин.

– Обвинение уже предъявлено?

– Да.

Сталин покачал головой, задумался. Идею о применении к Павлову 58-й статьи озвучил Жуков. Это факт. А что скрывается за этим фактом? Мы знаем, что такое Жуков! Далеко рассчитанные интриги – не его уровень. Он просто – со свойственным людям его типа безрассудством – кинулся «в политику», желая показать, какой он принципиальный. А подсказал ему это кто-то другой. Для чего? Для того, чтобы втянуть нас в новую ежовщину. Мы ведь знаем и то, какова наша юстиция. Ей только дай прецедент, немедленно за любые военные неудачи начнут расстреливать полководцев по 58-й статье. В армии это вызовет недовольство нами. То есть портачить будут военные и юристы, а недовольство будет – кем? – политической властью…

– Нам не нужно, товарищ Берия, обвинений по политической статье. Командование Западного фронта показало свою профессиональную несостоятельность, нарушило Устав, действовало вопреки прямым приказам вышестоящего командования, проявило паникёрство и трусость. За это пусть и отвечают.

– В ходе процесса можно поменять квалификацию.

– Вам виднее. У вас всё?

– Да, товарищ Сталин.

Документы эпохи

Из Послания У. Черчилля – И. В. Сталину

Получено 1 августа 1941 года

После моего личного вмешательства сделаны все необходимые приготовления для отправки отсюда десяти тысяч тонн каучука в один из Ваших северных портов. Ввиду крайней срочности Ваших требований мы принимаем на себя риск уменьшения на это количество наших запасов в метрополии, которые далеко не велики и на пополнение которых потребуется время.

Британские пароходы, которые повезут этот каучук и некоторые другие материалы, закончат погрузку в течение одной недели или максимум через десять дней и отправятся в один из Ваших северных портов, как только Адмиралтейство сможет сформировать конвой.

Это новое количество в 10 000 тонн является дополнительным к 10 000 тонн каучука, уже выделенным Вам из Малайи. Из этого последнего количества 2651 тонна уже отправлена 20 июля на пароходе «Волга» из Порт-Суэттенэм во Владивосток. Пароход «Арктика» также вышел из Малайи, имея на борту 2500 тонн…

…Не всегда он смог бы объяснить даже самому себе, почему принимает то или другое решение. Почему, например, когда позвонил начальник Генерального штаба Жуков с просьбой принять его для срочного доклада, Сталин, согласившись, тут же попросил Поскрёбышева, чтобы тот пригласил к нему ещё и начальника Политуправления РККА Мехлиса? Может, потому, что после известной стычки с матерщиной, произошедшей месяц назад, не желал оставаться с Жуковым наедине. Может, чтобы насладиться столкновением двух могучих интеллектов: Жуков мнил себя стратегическим гением, Мехлис – гением политической пропаганды. Нет, он желал воспользоваться случаем, чтобы обсудить с двумя руководителями армии, как лучше организовать работу по культурному окормлению красноармейцев; Сталин как раз в это время обдумывал идею об отправке на фронт бригад артистов, писателей и лекторов…

Когда Жуков с большим количеством карт и справок вошёл в кабинет Сталина, Мехлис был уже там.

– Ну, докладывайте, что у вас, – сказал полководцу Сталин.

Разложив на столе карты, Жуков начал расписывать обстановку на фронтах всех направлений. Упоминал любые мелочи, сыпал цифрами. Подробно показал расположение войск противника, изложил предположительный характер их ближайших действий. Сталин внимательно разглядывал карты, до мельчайших надписей на них.

– Откуда вам известно, как будут действовать немецкие войска? – резко и неожиданно бросил реплику Мехлис.

– Наши предположения, – ответил Жуков, – основаны на анализе состояния и дислокации крупных группировок противника, прежде всего бронетанковых и моторизованных войск.

– Продолжайте доклад, – велел Сталин.

– На московском стратегическом направлении немцы в ближайшее время, видимо, не смогут вести крупную наступательную операцию, так как они понесли слишком большие потери. На Украине, как мы полагаем, основные события могут разыграться где-то в районе Днепропетровска, Кременчуга, куда вышли главные силы бронетанковых войск противника группы «Юг». В нашей обороне наиболее слаб Центральный фронт. Немцы могут воспользоваться этим и ударить во фланг и тыл войскам Юго-Западного фронта, удерживающим район Киева.

– Что вы предлагаете? – насторожился Сталин.

– Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы не менее пяти усиленных дивизий. Они будут нашим кулаком, действуя по обстановке.

– А как же Киев?

– Киев придется оставить, – твёрдо сказал Жуков.

Наступило молчание. Мехлис покачивал головой и сурово хмурил брови, бросая взгляды то на одного, то на другого.

Сталин прохаживался вдоль стола…

На третий день войны был учреждён Совет по эвакуации. И – тихо, быстро – на всей территории западнее Волги начался демонтаж заводов, на восток пошли сотни эшелонов.

Планы эвакуации Сталин продумал давно. На каждом советском предприятии был человек, который втайне от всех вёл учёт оборудования, кадров, сырья, высчитывал требуемое для перевозки количество вагонов. На востоке страны с 1939 года готовились к приёму грузов, действуя под непонятной вывеской «Строительство заводов-дублёров». Чтобы никто, включая директоров и парторгов, не мог вмешиваться в работу этих немногочисленных сотрудников, они числились по должностям, связанным с НКВД. Доклады всех этих людей текли сюда, в кабинет Сталина.

Вывезти надо всё: потеряв промышленность, СССР вообще не сможет вести войну.

Генералы не понимают, почему товарищ Сталин требует от них: «Ни шагу назад!» По военной науке, конечно, надо сдать Киев. Но тогда мы не успеем вывезти заводы!!!

Сегодня армия обязана принять на себя бомбовые удары, чтобы отвлечь вражескую авиацию от заводов, погрузочных эстакад, железных дорог. Армия должна, невзирая ни на какие потери, задерживать захват врагом военно-промышленных центров. Эта армия погибнет? Да, она погибнет. Ценой её гибели победит страна.

«Можно ли объяснить это генералам? – думал Сталин. – Нет, нельзя объяснить этого генералам. Они мыслят, как… как генералы. И это хорошо. Не будем загружать головы генералов лишними мыслями. Когда-нибудь в далёком будущем, в мирное время, похоронив товарища Сталина, генералы напишут в своих мемуарах, как легко могли бы они победить врага, если бы товарищ Сталин воевал „по науке“, а не требовал бы жертвовать армией „не пойми зачем“. Но это – потом. Сегодня пусть выполняют наш приказ: „Ни шагу назад“. А мы спасём экономику и страну».

Сталин чуть заметно кивнул сам себе. Жуков увидел кивок и продолжил:

– На западном направлении нужно немедленно организовать контрудар с целью ликвидации Ельнинского выступа. Иначе этот плацдарм гитлеровцы могут позднее использовать для наступления на Москву.

– Какие ещё контрудары, что за чепуха? – с недоумением воскликнул Сталин. – Как вы могли додуматься – сдавать врагу Киев?

На лице Жукова, грубо оборванного посередине тщательно продуманного доклада, отразилось желание послать кое-кого подальше, как месяц назад. Однако «посылать» Верховного Главнокомандующего он не мог. Но и молчать не мог:

– Если вы считаете, что я, как начальник Генерального штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего! – он на секунду замолчал, будто сглатывая что-то, а Сталин между тем отметил особенности подбора им слов: «мне», «здесь»…

Справившись с волнением, Жуков закончил:

– Прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы Родине.

– Вы не горячитесь, – заметил Сталин, вздыхая. Подумал: «Где брать годных людей?» Неспешно набил трубку, принял решение: – А впрочем… Если вы так ставите вопрос, мы сможем без вас обойтись…

– Я человек военный! – отрапортовал Жуков. – Готов выполнить любое решение Ставки, но имею твёрдую точку зрения на обстановку и способы ведения войны, убеждён в её правильности и доложил так, как думаю сам и Генеральный штаб.

Сталин выслушал эту тираду, не перебивая, спокойно сказал: