Текст книги "Житие Одинокова"

Автор книги: Дмитрий Калюжный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Глава шестая

Утреннее барнаульское солнышко – будто совсем с другого неба взялось, совсем не то, что полуденное или даже вечернее. Небольшой уютный город: бревенчатые домишки, заросли цветов вдоль дощатых заборов, выскобленные крылечки и лавочки – выглядел весёлым, свежим, радостным.

Утром 22 июня Вася Одиноков подошёл к синему зданию геологической экспедиции. На крыльце с тряпкой в руке суетилась лаборант-коллектор Галя. Она уже промыла перильца и балки. Теперь отмывала от въевшейся пыли ступени.

– Галя! – окликнул Василий.

– О! Здрасьте, товарищ практикант, – она тыльной стороной ладони откинула выбившуюся из-под платка прядь волос, поправила подол платья. – Рано вы.

– Нет ещё начальника?

– Нет. Но уже вот-вот, жду, тороплюсь прибраться. Вы проходите. Я там, на столе, приготовила вам разные отчёты для ознакомления. Хотя не знаю, на какой участок вас товарищ Марьев отправит.

Марьев с ещё двумя геологами приехал через час. Начальник экспедиции оказался молодым мужчиной лет так тридцати пяти, бородатым и загорелым. Остальные двое – Коля и Серёга – были много моложе, почти ровесники Василия.

Они привезли образцы найденных пород для анализа. Но главной целью молодых был поход в театр. Во всяком случае, о театре они завели демонстративный «культурный» разговор: де, «Гамлет», Шекспир, высокое искусство. Потом один, подмигнув второму, сменил тон, помянул девчонок с меланжевого комбината: «Хе-хе, скучают, поди. Надо срочно приголубить». После этих слов проявила себя очкастая Галя. До этого она тихонько шуршала бумагами за шкафом, а тут взвилась:

– Какие вы все охальники! А ещё образованные!

– Галюнчик! – радостно взвыл Серёга. – Я тебя не заметил! Дай облобызаю!

– Уйди со своими руками, нечего меня лобызать. Девчонок с комбината лобызай.

Они затеяли возню, и слегка притихли, лишь когда Марьев прикрикнул на них. Он практиканту обрадовался, хотя был недоволен, что прислали одного. Вася объяснил ему ситуацию, правда, без ругани в адрес хитрована Вяльева. Марьев коротко поведал ему о геологических разработках недр Алтая – было похоже, что он заготовил для практикантов хорошую речь, но из-за малости аудитории скомкал её. Затем спросил, чем бы хотел заняться Одиноков. Рекомендовал ему Акташ: там летом 1935 года открыли месторождение ртути и сейчас активно это месторождение развивают, строят площадку для развёртывания производства.

– Это очень важно, Вася, – говорил Марьев. – Единственный источник ртути у нас – в Донбассе, Никитовское месторождение. А ртуть нужна. Знаешь, зачем?

– Из неё градусники делают.

– Балда. Это стратегически важный металл для производства боеприпасов.

– Мне Галя говорила, здесь мрамор есть. А для метро подходит?

– Наверно, подходит. Чего бы ему не подходить? Но месторождения пока не разрабатываются. Вот у села Пуштулим – уникальный тонкозернистый мрамор, всех цветов, любых оттенков, очень красивый. Могу тебя туда записать, там нужен человек. А то и впрямь: почему это для Москвы весь мрамор везут с Урала? Надо и здесь развивать.

– А я слышал, с Украины везут.

– Оттуда тоже везут… Можно от нас возить… Да! Ещё у нас есть отличные граниты!

– Разрабатывают? Месторождения-то?

– Да. В Новосибирск увозят. В 1937 году собирались гранитный завод строить. Приехала команда строителя Ухватова, но потом заглохло.

– Ухватова? – обрадовался Вася. – Ивана Абрамыча? Я с ним знаком! Он здесь?

– Нет его здесь, – Марьев напрягся, нахмурился, ушёл в себя. – Вообще, у меня сейчас дел выше крыши. Завтра с утра грузимся и поедем. Будешь помогать.

– Что грузим?

– Продовольствие повезём. Извини, мне надо бумаги оформлять, образцы отправлять. Вопросы есть? Вопросов нет. Подходи утром к девяти часам.

Вася пошёл к Мирону. Уже опять было жарко.

Новый друг показывал ему вчера, где редакция газеты, и это здание Вася нашёл без труда, но вот редакцию в нём – не сразу. Тут были и горсуд, и горсвет, и много чего. А редакция оказалась – две комнатки на третьем этаже! Редактор уехал в крайком, и в комнатках этих были только двое, Семёнов и корректор, седой старичок. На всю редакцию было только три стула.

Мирон Васе обрадовался, пододвинул свободный стул:

– Садись, читай последний номер газеты. Я статью добью, пойдём обедать. Минут через двадцать. У нас обед с двух тридцати до трёх пятнадцати.

– Как вы тут живёте с тремя стульями? А если вдруг посетитель придёт?

– Какое «вдруг»! У нас каждый день посетители! Рабкоры, жалобщики всякие.

– И стульев нет?

– Есть у нас стулья. Они пачками газет завалены… С утра развезём, будут тебе стулья.

Вася читал без интереса. Ни названия сёл, ни фамилии упомянутых лиц ничего ему не говорили. Вот написано, что на профсобрании выступил Савоськин, а Турлай отказался. Хорошо это или плохо? Пёс его знает. А где эта река, через которую возвели мост? Радостное событие для местных, но его оно не задело. Даже фотографии нет.

Посмотрел рубрику культурной жизни. Действительно, «Гамлет»! Крикнул Мирону:

– Слышь, у вас тут «Гамлет» в театре!

– Есть такое дело! – отозвался тот из соседней комнаты. – Хочешь, сходим?

– Можно… А билеты есть?

– Смеёшься? Мы – пресса!

Вскоре они шагали к Мирону домой, обедать. Автобусом было бы быстрее, но Мирон любил гулять.

– Я забыл отдать Марьеву предписание из вуза, – говорил на ходу Вася. – Не забыть бы завтра. А то уйду в горы…

– Завтра?

– Да. Сговорились на девять часов по местному времени.

– А ты часы-то перевёл?

– У меня нет часов. Я так, на глазок время определяю.

– Смотри, у нас с Москвой разница во времени – три часа. Понял? В Москве скоро полдень, а у нас уже три часа. Ты, вообще, про часовые пояса знаешь?

– Знаю. Что ж я, по-твоему, дикий? А вот скажи: ты в Москве был, Сталина видел?

– Нет.

– А слышал, что он по ночам не спит, работает?

– Да! Я однажды нарочно пошёл ночью в центр, посмотреть. В наркоматах во всех окнах свет горит. А как Сталин – спать, так и наркомы на боковую. А вот какой ему интерес? Я этого понять не могу.

– Хэх! А берёшься объяснять мне про часовые пояса. Сталин страной руководит. В Москве рабочий день закончился, к примеру, в шесть часов вечера, а на Камчатке в это время уже новый начинается. Вот он и сидит ночами, чтобы со всеми вопросы порешать.

Мирон выслушал, засмеялся и начал фантазировать:

– Ввести бы везде одинаковое время, чтобы наркомы в Москве не перетруждались.

– Тогда что? Тем, кто к востоку, придётся днём спать, ночью работать. Беда…

– Ну и что! За Полярным кругом так и живут. У них полгода ночь, полгода день. Интересно, как они ведут делопроизводство? В полярном колхозе не трудодни должны начислять, а трудогода какие-то…

– Опять, что ли, статью проговариваешь?

– Ну да, надо про бюрократов что-нибудь сочинить. Давно не было сатиры в газете.

– Неужели у вас нет своих бюрократов, что ты за полярных взялся?

– Есть.

– Тогда зачем сочинять? Возьми и опиши конкретного чинушу.

– Так ведь он догадается!

– Тьфу. Вот не думал, что журналистика – такое занудство.

– Надо, брат, учитывать нюансы. Он же племянник первого секретаря крайкома.

– Ага! Про нашего Вяльева – ты прямо из штанов выпрыгивал, так хотел фельетон писать. Или про посторонних железнодорожников. Или полярников протянуть – это ты с милой душой. А про своего чинушу – ни-ни. Сам ты, Мирон, конъюнктурщик.

– Вася ты, Вася… Легко тебе рассуждать. В Москве быть честным и принципиальным – любо-дорого. Там Сталин под боком. В случае чего: «Але, Ёсиф Сарионыч! Спаси честного человека!» А в наших краях не так просто. Чуть не в ту сторону криво посмотрел – хряп тебя, и нету. Мы тут ежовщину ещё не очень изжили.

– Слушай, Мирон, вчера хотел спросить, – и Вася указал рукой на высокий глухой забор. – Что это у вас тут? И ещё в двух местах я такое видел.

– А я не знаю. Спрашивал. Говорят, выделено место под строительство. Здесь вроде уже фундамент заложили. На Казённой Заимке есть площадка, так там стены цехов стоят. А на Гоньбе и в Научном городке просто пустая земля. Но огорожено, и охраняют военные. То есть бойцы НКВД.

…Красавица Анисья ждала их с обедом. На обед были варёная картошка, тушёная крольчатина, солёные огурцы, свежая зелень, мёд. Лиза больше всего на мёд глядела, но мать – у, строгая! – заставила её есть картошку с маслом. Но девочка всё равно пальцем в мёл лазила. Радиодинамик на столе очень кстати вещал про успехи алтайских пасечников: они, оказывается, устроили между собой социалистическое соревнование, у кого пчёлы больше мёду носят. Потом началась трансляция песен из кинофильмов.

– Кролик из каких запасов? – деловито поинтересовался Мирон.

– Свежие, – певуче ответила Анисья, улыбаясь Василию. – Я ж понимаю. Гость у нас.

– С запасов? – удивился Василий. – Я думал, с рынка.

– Не, мы кролей сами водим. Ты, что ли, не унюхал?.. Анисья! Мысль есть – на премьеру сходить. Сегодня «Гамлет» по пьесе английского товарища Шекспира.

– Я уж думала, ты забыл.

– А-а-а… Э-э-э… Что забыл? Я же месяц отсутствовал.

– А на репетицию когда ходили, в мае? Ты мне что обещал?

Мирон повернулся к Васе, сказал восхищённо:

– Во память у моей красавицы! Вправду обещал… А Лизу на время сдадим Степанихе. – Пояснил Васе: – Это у нас соседка, старушка.

– Я понял.

По радио Леонид Утёсов затянул знаменитую песню из кинофильма «Весёлые ребята»: «Как много девушек хороших…»

Мирон спохватился: девушки! Крикнул в кухню, где его молодая жена мыла посуду:

– Анисья! Ты придумай, кого из подруг позвать. А то что ж наш геолог будет один…

«Как много ласковых имён…»

– Не, не надо, – запротестовал Василий.

«Но лишь одно из них тревожит, унося покой и сон…»

– Надо! А я с редакции позвоню в театр, договорюсь о местах. Скажу, московский гость. У нас любят, когда московский гость… Может, Милку с педагогического?

«…когда влюблён…»

С кухни выскочила Анисья, закричала на Мирона:

– Я те дам, Милку с педагогического! Опять?

«Любовь нечаянно нагрянет…»

– Клянусь! Нисенька! Клянусь, ничего у меня с Милкой не было.

«Когда её совсем не ждёшь…» – на этих словах радиодинамик резко замолчал, песня прервалась. Было слышно одно только потрескивание.

– Ой, врёшь! – выла Анисья. – Ой, я тебя выведу однажды на чистую воду!..

– Слушай, от твоего крика у нас радио сломалось! – Мирон взялся за колёсико, крутанул. « Внимание, внимание! – громко заговорил динамик голосом Юрия Левитана. – Говорит радиостанция имени Коминтерна. Через несколько минут будет передано важное сообщение».

– Ты, Мирон, смотри… – голосила Анисья, но Мирон цыкнул:

– Тихо!

«Передаём заявление заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Народного Комиссара Иностранных Дел товарища Молотова Вячеслава Михайловича», – объявил диктор. И затем – другой, заикающийся, совсем не артистический голос:

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора…»

Они молча дослушали до конца. За раскрытыми окнами всё так же чирикали птички, шелестела листва – но не было слышно ни одного человеческого голоса, хотя вот только что с улицы долетали крики и гомон. Потом один, другой, а затем, подальше, третий – заныли фабричные гудки.

– О! – сказал Мирон, чтобы не молчать. – Это на станции. На комбинате. А это на медеплавильном.

Продолжительный вой гудков создавал дополнительный фон зазвучавшей по радио, сразу по окончании заявления Молотова, песне из кинофильма «Александр Невский»:

 
Вставайте, люди русские,
На смертный бой, на грозный бой,
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную.
 
 
Живым бойцам почёт и честь,
А мёртвым – слава вечная!
За отчий дом, за русский край
Вставайте, люди русские!
 

Лиза вертела головой, поглядывая то в окно, то на взрослых, ожидая разъяснений. Но разъяснения были нужны не только ей.

– Я чего-то не поняла, – жалобно сказала Анисья. – Это что?

– Война, – вздохнув, ответил Мирон и встал. – Кто куда, а я в редакцию.

Василий отправился в экспедицию.

– Знаешь, парень, – сказал ему Марьев, – мы, наверное, завтра никуда не поедем. Непонятно, что будет. Я пацанёнком две войны пережил – ничего хорошего сказать не могу. А с другой стороны, столько было за последние годы для обороны сделано, такая создана мощная техника и такие мы имеем примеры отпора агрессору, что, кто знает, может, это ненадолго. Как на озере Хасан. Врезали гадам, они и побежали.

– У меня практика два месяца.

– Хе, два месяца! Два месяца – большой срок.

– А что мне теперь делать?

– Отдыхай, – пожал плечами Марьев. – Что делать? Откуда мне знать, что в такой ситуации делать. Но будь на виду.

– Как это?

– Ну, заглядывай каждый час. Вдруг будут какие распоряжения из Москвы…

…Василий брёл по городу. Везде обсуждали войну. Воскресенье: народ, кто не в смене, высыпал на улицы и площади. Общее настроение было тревожным, но оптимистичным. И чем больше проходило времени после выступления товарища Молотова, тем быстрее сглаживалась тревога. Ведь бомбили где-то далеко, а здесь Алтай… Собирались группами в скверах, возле памятников.

– Навалять им по первое число, – орал нетрезвый мужик в мятой рубахе навыпуск. – Раньше немчуру били и теперь побьём.

– Ни разу их верха над нами не было, – гундел другой.

– Да о чём вы говорите? – надрывалась тётка в платке. – Это ж на неделю-две. Какая у них против нас может быть война! Так, бузят…

– А может, и больше недели, – не соглашались с ней. – На месяц. А то и на два.

– С кем там два месяца возиться-то!

– Э, не скажи. Немец, он силён… Всю Европу съел.

По радио снова и снова повторяли речь Молотова, но уже в исполнении Левитана. И люди опять слушали, пытаясь найти ответы на эти проклятые вопросы: сильна ли война? Как быстро выгоним врага? Что нам-то всем делать?..

Василий подходил то к одной, то к другой группе. Везде было возмущение агрессором, везде была уверенность в победе. Подумал, что, наверное, сейчас так повсюду. Там, где он бывал – на предприятиях, которые строили товарищ Ухватов и его команда: в Селищеве, Челябинске, Коми, на реке Соти и на Каме, – и там, где не был…

Сколько раз он слышал слово «народ». Слово и слово. Оно воспринималось как абстракция. Что-то вроде числительного. Есть один человек, есть семья, есть коллектив, а есть народ. Представить его себе нельзя никак, даже отождествить с ним самого себя трудно. Ведь обычно человек живёт одной только своей жизнью. У него своё дело, свои интересы, он и знать не знает, что происходит со всеми другими, поврозь и вместе. И вот пришёл момент: по всей стране весь народ думает об одном, как один человек.

Не зря власть позаботилась, чтобы на каждой улице были установлены радиорупоры, в каждой квартире имелись бы радиоточки. Хочет товарищ Сталин сказать что-то важное сразу для всех, посылает товарища Молотова. Скажи народу, товарищ Молотов: мы вместе строили счастливую жизнь, мы никому не угрожали – но пришёл враг и хочет у нас всё отнять. У нас были общие большие успехи, а теперь у нас общая беда!

Радиорупоры в перерывах между повторениями обращения товарища Молотова к народу транслировали песни:

 
Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам не страшны не льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесём через миры и века!
 
 
Создан наш мир на славу.
За годы сделаны дела столетий,
Счастье берём по праву,
И жарко любим, и поём, как дети…
 

«„Пламя души своей! – повторил про себя Василий. – Знамя страны своей!“ – гениально. „Пламя души“ – это каждый, сам по себе, одиночка. „Знамя страны“ – а это уже общее. Вот что такое народ: единое духовное устремление каждого под общим знаменем…»

Когда Вася в очередной раз пришёл к Марьеву, тот был сильно задумчивым.

– С завтрашнего дня объявили мобилизацию, – сказал он. – Мой возраст идёт. Ты как, имеешь приписное свидетельство?

– У меня бронь. Отсрочка для окончания образования. Статья двадцатая главы второй Закона о всеобщей воинской обязанности. Геологи подпадают.

– Ты студент, может, и подпадаешь. А я в запасе.

– Если вас в армию возьмут, кто здесь будет начальником?

– Возьмут меня в армию, возьмут. И ещё кое-кого из экспедиции. А начальником – не знаю, кто будет. Образованные все уйдут. Буду говорить с Москвой, тебя предложу.

– Как! Я же практикант! Шутите, да? Ха-ха.

– Какие тут шутки, если война.

– А где все? Где Галя? – мысли Василия блуждали.

– Галя прихорашиваться пошла. В театр идут, на «Гамлета». Ты заметил, какая у неё с Серёгой любовь?

– Правда? Я думал, это они ругаются.

– Ой, уйди, наивный мальчик. А то я в тебе разочаруюсь. Приходи утром. Утро, говорят, вечера мудрее, может, что прояснится…

Вася отправился в редакцию. Кого он знал в этом городе? Только Марьева и трёх его сотрудников, да Мирона с семьёй. Вот и пошёл к Мирону. Тот сразу заговорил про театр.

– Позвонил режиссёру, представляешь? Спрашиваю: «Быть иль не быть?», а у него чуть не истерика. Вы все, говорит, взбесились, а? Звонят и звонят. И каждый лепит эту цитату, никакой фантазии. Я спрашиваю, так понятно же, война – спектакль-то будет? Конечно, говорит, будет, что ж нам, если война, рыдать всей толпой? Театр закрыть? Не было такого указания, чтобы закрыть. Было указание боевой дух поднимать.

– Да, – кивнул Вася. – «Гамлет» сильно подымет боевой дух. Кто-кто, а ты должен знать, что в конце там всех перебили.

– Делов-то, – ответил Мирон. – Не пролетариев же перебили, а царское отродье. Хоть и датское. А я тебе, знаешь, что расскажу! Ходил я в крайком, узнать о новых задачах прессы. Так вот, зам первого секретаря по идеологии – бригадный комиссар! Сидит за столом уже в военной форме, с вот таким ромбом. Важный, жуть. Да, и вот ещё: Милка с педагогического согласилась.

– Чего согласилась?

– Идти с нами в театр. Поверь, классная деваха.

– А жена твоя как, Анисья? Она-то согласилась?

– Она и договаривалась. Ты не понимаешь ничего, хоть уже и третьекурсник. Я специально Милку предложил. Они же вместе там работают, в педагогическом. Анисья уверится, что Милка – твоя девушка, и перестанет меня пилить за неё.

– Как моя девушка? Я её и в глаза не видел.

– Увидишь.

* * *

Спектакль прошёл при полном зале. Сначала всё шло как обычно. Но вот конец первого акта. Гамлет произносит монолог, обращённый к страже:

 
Я вам себя с любовью поручаю;
И всё, чем только может бедный Гамлет
Вам выразить свою любовь и дружбу,
Даст Бог, исполнится. Идёмте вместе;
И пальцы на губах, я вас прошу.
Век расшатался – и скверней всего,
Что я рождён восстановить его!
Ну что ж, идёмте вместе.
 

Занавес сдвинулся, а на сцену выбежал Полоний («Главный режиссёр», – шепнул Мирон Васе) и объявил, что спектакль посвящается героическим защитникам Родины, которые прямо сейчас, в эту минуту, отражают атаки вероломного врага. «Все мы, пусть не физически, а в мыслях своих, должны быть рядом с ними», – сказал он, а свою речь закончил словами из только что прозвучавшего монолога: «Ну что ж, идёмте вместе!»

Зрители немедленно устроили овацию, и перерыв между актами растянулся на час, превратившись в стихийный митинг. Все цитировали Молотова. И затем на протяжении спектакля, даже без видимой причины, в зале, вспышками, время от времени начинали хлопать в ладоши. В благодарность за прекрасную игру? И за это тоже, но больше – в знак единения. Артисты, изображавшие на сцене средневековую жизнь, уже не были только артистами, а культурно отдыхающая публика в зале – не была уже только публикой.

…Когда вышли из театра, Анисья, не обращая внимания на большое скопление народа, весьма нелицеприятно высказалась про поведение Гамлета с Офелией. Вывод был прост:

– Вот они каковы, мужики-то.

Вася уже знал, что она, несмотря на молодость, преподаёт в педагогическом училище живопись и рисунок будущим работникам дошкольного образования, а «его девушка» Милка – Людмила Порошина – работает там же секретарём-библиотекарем.

– Вы, Люда, тоже плохого мнения о мужчинах? – спросил он её.

– Я – нет, – ответила та и ухватила Васю за локоток. Дальше так и шли, под ручку. – По мне, эта дворянская фифа много о себе воображала. Вернула Гамлету подарки, дура… Была бы проще, жила бы дольше.

В толпе Вася заметил двух знакомых, лаборанта-коллектора второго разряда Галю и геолога Серёгу, бредущих в обнимку. Его они в вечернем сумраке не заметили.

– Неслабый материал, – сказал Мирон, пропустивший мимо ушей все мнения женщин о всех мужчинах, начиная с Гамлета. – Антифашистский митинг посреди спектакля. Барнаульцы с воодушевлением встретили речь Молотова. Народ поддерживает Советскую власть, и враг, безусловно, будет разбит. Хм-м, хм-м. Корнихин, главный инженер с авторемонтного, хорошо выступил. Надо было записать. Ладно, завтра утром забегу к нему. В добор к статье было бы правильным дать цитату из первого секретаря крайкома. Но мы имеем только мнение товарища Бровко…

– А про спектакль что будешь писать? – спросил Василий.

– Про это и говорю.

– Нет, про «Гамлета».

– Эх, товарищ Одиноков! – воскликнул Мирон. – Разве время сейчас думать о терзаниях социального паразита Гамлета? Неактуально, брат! Этот ляп театрального руководства достоин отдельной статьи, но мы закроем на него глаза, потому что война началась неожиданно и «Гамлет» уже был объявлен. Хотя… Могли, могли товарищи артисты найти замену! В репертуаре театра много спектаклей патриотического содержания. «Любовь Яровая» Тренёва, а? Плохо разве было бы заменить эту сказку про принца на пьесу про учительницу-революционерку? Или «Как закалялась сталь» Островского. Если уж хочется из зарубежной жизни, то вот – та же труппа ставила «Овод».

– Да, «Овод»! – обрадовалась Анисья. – Очень был хороший спектакль.

– В «Гамлете» не так всё просто, – протянул Василий. Он до этого видел «Гамлета» два раза, в Свердловске и в Москве, а потом даже купил книгу и прочёл пьесу. – Ты же видел, тут целый клубок интриг. Начинается с того, что Горацио рассказывает Гамлету про призрак и устраивает сцену явления того призрака, который убеждает принца, что его дядя предатель. А в конце пьесы тот же Гораций докладывает норвежцу Фортинбрасу, что все мертвы. В присутствии английских послов!

– Ну и что?

– А то, что Фортинбрас обещал своему норвежскому королю не поднимать на Данию оружия. Как бы у Норвегии и Дании – пакт о ненападении. А потому разборки внутри Дании были ему на руку! И мы видим: Горацио с этим призраком возбудили Гамлета, тот устроил дяде провокацию, дядя на это купился. А Фортинбрас шляется вокруг Дании с армией, даже прошёл по её земле, якобы в Польшу. И вот датская династия гибнет. В выигрыше только Фортинбрас, коварный, как Гитлер. И друг-предатель Горацио. Один получит себе Данию, второй – ну… тоже что-нибудь получит.

– Какой он умный, – игриво сказала Милка и прижилась к Васе покрепче.

– Ясно, москвич, – ответила Анисья.

– Главное, разобраться, откуда взялся призрак, – продолжал Вася. – Может, англичане подгадили? Всем известно, что призраков не бывает.

– Вот про это ты у нас в Барнауле никому не говори, – предупредил Мирон.

– Да, у нас они есть, – подтвердила Анисья.

– Вы что, спятили? – удивился Одиноков.

– Есть у нас призраки, точно! – вытаращила глаза Милка. – Здесь в прошлом веке жил генерал-губернатор, старый совсем, и у него была молодая жена. Он её из ревности замуровал живьём в стену своего дома. И она ему стала являться после этого! И до сих пор её иногда видят!

– До чего ревность доводит, – заметил Мирон как бы в пространство.

Анисья, ткнув ему под бок локтем, сообщила Васе:

– В нашем театре про этот случай пьеса шла, «Голубая дама».

Расстался Вася с друзьями легко. Спросил на перекрёстке, правильно ли он понимает, что, пойдя направо, попадёт в Дом колхозника, получил утвердительный ответ, распрощался со всеми за руку и ушёл. Анисья засмеялась. Милка скривила рожицу:

– Вот тебе и москвич…

– Девчонки, мне работать надо, – сказал Мирон. – Давайте по домам…