Текст книги "Одиночка. Том VII (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Лим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
– Возможно, – Игнатий кивнул, и в его голосе было что-то, чего я не ожидал: уважение. Не к мне – к моей силе. – Возможно, я ошибаюсь. Возможно, ты сильнее, чем я думаю. Но я прожил достаточно долго, чтобы знать одно: каждый, кто считал себя неуязвимым, в итоге ошибался. И ошибки такого рода обычно фатальны.
Он говорил это не как угрозу. Как констатацию. Как факт, который он принял и с которым смирился. И в этом была его сила: не в навыках, не в уровнях, не в характеристиках, а в способности смотреть в лицо смерти и не моргать.
– Я не собираюсь с вами воевать, – сказал я. – Не потому что опасаюсь поражения, а потому что это бессмысленно. Вы правы: что-то произошло. Что-то большое. И я хочу понять, что именно. Не меньше, чем вы.
– Тогда мы договорились?
– Нет, – я покачал головой. – Мы не договорились. Мы договорились о цели. О методах – нет. Я не буду вашим подчинённым, но и не буду вашим партнёром в том смысле, который вы описали. Я буду действовать так, как считаю нужным. Если наши интересы совпадают – я буду действовать с вами. Если нет – я буду действовать без вас. Это принимается?
Игнатий смотрел на меня долго. Долго и внимательно, как будто решал задачу, которая не имела простого решения.
– Это принимается, – сказал он наконец. – С одним условием.
– Каким?
– Ты не будешь убивать людей, которые не являются угрозой. Ни при каких обстоятельствах. Ни для «превентивных мер», ни для «защиты», ни для «выживания». Только если они прямо, непосредственно, прямо сейчас угрожают твоей жизни или жизням тех, кого ты защищаешь. Иначе – мы враги.
Условие было жёстким. Жёстче, чем я ожидал. Оно лишало меня главного инструмента выживания: превентивного устранения угроз. Оно означало, что я должен ждать, пока враг ударит первым, прежде чем я смогу ответить. В разломах это означало смерть.
Хотя… я системный. И кто знает, смогу ли я прокачаться дальше.
Но также, я знал, что Игнатий не отступит. И я знал, что это условие – не каприз, не месть, не попытка контролировать меня. Это был принцип. Принцип человека, который видел слишком много смертей и решил, что пора останавливаться.
– Принимается, – сказал я.
Слова вышли из моего рта прежде, чем я успел их обдумать. И я понял, что не жалею. Не потому что условие было справедливым, а потому что оно было… правильным. Не логически, а человечески. И, несмотря на всё, что произошло, я всё ещё был человеком. Может, не тем человеком, которым был месяц назад. Но человеком.
Игнатий кивнул. Один раз. Медленно. И впервые за весь разговор его лицо немного смягчилось.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда начнём с простого. Расскажи мне всё о том, куда ты попал и как ты пропал. О коконе. Всё, что ты видел. Всё, что ты чувствовал там… Всё, что ты знаешь. Даже если тебе кажется, что это неважно. Особенно если тебе кажется, что это неважно.
Я кивнул. Закрыл глаза. И начал говорить.
Я рассказал о том, как попал в разлом. Как перед этим, убил всех Барановых, кроме Юлии. Сказал, что она оказалась системной, новой, S-ранга, и что я получил задание сделать её вассалом.
О том, как получил задание защиты. О том, как увидел кокон впервые: три метра в диаметре, полупрозрачная оболочка, зелёный пульсирующий свет внутри. О том, как муравьи охраняли его, как стройно, как организовано, как безупречно.
О том, как я убил пятерых за десять секунд, когда они бежали. О белом свете, который заполнил всё. О звуках, которые родились не извне, а внутри моего черепа. О голосе, который сказал: «Готово». О переобновлении, которое переписало мои характеристики, мои навыки, моё тело.
Я говорил двадцать минут. Игнатий не перебивал. Он сидел неподвижно, как статуя, и слушал. Иногда он закрывал глаза, как будто запоминал каждое слово. Иногда он чуть наклонял голову, как будто слышал что-то, чего я не произносил. Но он не перебивал. Не задавал вопросов. Не комментировал. Просто слушал.
Когда я закончил, в кабинете стало тихо.
– «Готово», – повторил Игнатий. – Один голос. Без пола, без возраста, без эмоции. «Готово». Просто готово?
– Да.
– И после этого ты оказался здесь. На парковке. В Новгороде. Без разлома, без входа, без выхода.
– Да.
– Ты не знаешь, что вышло из кокона?
– Нет.
– Ты не знаешь, куда оно ушло?
– Нет.
– Ты не знаешь, что оно делает?
«Да ё-май… я же уже ответил, – мысленно взмолился я. – Сколько можно?»
– Нет.
Он встал. Движения были медленными, как у старика, но в них была сила, которой не было в движениях многих молодых. Сила, которая шла не из мышц, а из чего-то более глубокого.
– Мы продолжим завтра, – сказал он. – Я подготовлю для тебя доступ к данным. Всё, что мы знаем о Ладоге-1, об ударной волне, об изменениях разломов. Ты прочитаешь, проанализируешь, и завтра мы поговорим снова. Я хочу, чтобы ты пришёл к выводам самостоятельно, прежде чем я скажу свои.
– Зачем?
– Потому что чужие выводы не имеют ценности, – Игнатий подошёл к окну и посмотрел на ночь. – Ты должен сам увидеть связи. Сам почувствовать логику. Сам понять, что происходит. Только тогда ты сможешь действовать не как инструмент, а как человек. А нам нужен человек, а не инструмент. Инструменты ломаются. Люди – адаптируются.
Я встал. Ноги не дрожали, руки не дрожали, голос не дрожал. Внутри дрожало что-то, но это что-то было глубоко, так глубоко, что оно не влияло на моё тело.
– Игнатий Сергеевич, – сказал я.
Он обернулся.
– Я знаю, что слова ничего не значат, – я посмотрел ему в глаза. – Я знаю, что «прости» не вернёт пятерых. Я знаю, что никакие объяснения не заполнят пустоту. Но я хочу сказать одно.
– Говори.
– Валлек умер с достоинством. Он знал, что умрёт, и не побежал. Он встал между мной и вами, как стена. И я… – я помолчал, подбирая слова, – я уважаю это. Даже если я тот, кто его убил. Я уважаю его выбор. И я опустил его на землю не потому, что это было «автоматически». А потому что он заслужил того, чтобы упасть как человек, а не как вещь.
Игнатий смотрел на меня. Молча. Долго. Я не знал, что он думал, не мог прочитать его лицо. Но я видел, как что-то сдвинулось в его глазах. Что-то маленькое, почти незаметное, как трещина в льду, через которую просачивается вода.
– Иди, – сказал он наконец. – Завтра. Десять утра. Не опаздывай.
– Не опоздаю.
Я повернулся и пошёл к двери. Мои шаги эхом отдавались от мраморных стен, и я чувствовал спиной взгляд старика, который провожал меня глазами. Не враждебный. Недружелюбный. Просто – внимательный. Как будто он запоминал меня. Запоминал мои движения, мою походку, моё дыхание. Запоминал так, чтобы потом, если понадобится, узнать меня в толпе.
У двери я остановился.
– Игнатий Сергеевич, – сказал я, не оборачиваясь. – Вы сказали, что я – ключ. Но ключ можно использовать по-разному. Открывать двери – или запирать их. Как вы узнаете, какой вариант я выберу?
Тишина. Долгая, тяжёлая.
– Я не узнаю, – ответил Игнатий. – Никто не узнает. Это и есть риск. Но у меня нет выбора. У тебя – тоже. Мы оба в ситуации, где единственный вариант – довериться тому, чего нельзя доверять. И надеяться, что мы оба окажемся правы.
– А если нет?
– Тогда мы оба окажемся мертвы, – голос Игнатия был спокойным, как могила. – Но это уже не моя проблема. Это будет твоя. Или чья-то ещё.
Я открыл дверь и вышел.
Коридор. Портреты. Мрамор. Хрустальная люстра. Всё то же самое, что было час назад, когда я входил. Но теперь оно выглядело иначе. Не красивее, не уродливее – серьёзнее. Как будто стены, которые были просто стенами, стали свидетелями разговора, который изменил что-то.
Лифт. Первый этаж. Выход.
Снег ударил в лицо, как холодная рука. Я остановился на крыльце, вдохнул морозный воздух и почувствовал, как лёгкие обжигаются холодом. Реально. По-настоящему. Не иллюзия, не системный эффект – просто холод.
Машина Васи стояла там же, где я и велел ждать. Фары мигнули дважды: сигнал, что он меня видит. Я пошёл к машине, открыл заднюю дверь и сел.
– Как прошло? – спросил Вася, не оборачиваясь.
– Живой, – сказал я.
Машина ехала через заснеженный Новгород, и я думал: о мёртвых, о Валлеке. Думал о том, как Игнатий назвал их по именам, рассказал их истории, сделал их людьми – не «пять системных», не «группа чистильщиков», а людей с детьми, с жёнами, с мечтами. Думал о том, что я отнял у них это.
Думал о коконе. О белом свете. О голосе, который сказал: «Готово».
Думал об Игнатии. О его боли, о его холодности, о его предложении. «Работай со мной». Не «для меня», не «на меня» – «со мной». Как равный с равным. Как человек с человеком.
Думал о том, что я ответил «да». Не потому что хотел. Не потому что боялся. Потому что это было правильно. Единственное правильное решение в цепочке неправильных.
«Ты справился, – голос Тишины раздался тихо, как далёкий эхо. – Ты конечно, редкостный говнюк, но справился. Он не убил тебя. Он не посадил тебя. Он предложил партнёрство. Это больше, чем ты заслуживал, и меньше, чем он мог предложить. Но это – достаточно».
– Достаточно, – я подумал в ответ. – Это хорошее слово.
«Лучшее, которое ты можешь использовать в данной ситуации, – Тишина замолчал на секунду. – Теперь, вали домой и наконец, поспи. Завтра будет тяжелый день. Но это – потом. Сейчас – спи».
Я не стал спорить. Закрыл глаза. И… уснул.
Впервые за месяц: по-настоящему, глубоко, без снов. Просто темнота, тишина и покой. Как будто кто-то выключил свет и сказал: «Всё. Хватит. Отдыхай».
И я отдыхал.
Глава 8
Игнатий Сергеевич Силобир. Охотник S-ранга. Класс: Белая Сова
Дверь закрылась за Громовым, и Игнатий остался один. Он сидел в кресле, смотрел на закрытую дверь и слушал, как затихают шаги. Потом – тишина.
Игнатий закрыл глаза.
В темноте за веками всплыли лица. Пять лиц. Те же, что были на фотографиях, но живые – такие, какими он помнил их при жизни.
Дархан. Как он смеялся, когда кто-то рассказывал анекдоты в автобусе по дороге к разлому. Как он доставал фото дочери и показывал всем, неважно, просили или нет. Как он говорил:
– Когда вернусь – куплю ей велосипед. Обещал! А ещё матери дом построю!
Карелин. Как он молчал в углу, пока другие болтали. Как он брал пистолеты и начинал петь – тихо, почти шёпотом, но так, что все замолкали и слушали. Старые песни, красивые песни…
Суриков и Белоглазов. Как они спорили из-за ерунды: кто быстрее добежит до комнаты босса, кто больше мобов убьёт, кто круче смотрится с мечами. Как они толкались локтями и смеялись, как дети, хотя оба были убийцами. У каждого за спиной по пятьдесят убитых охотников.
Валлек. Как он стоял у двери, когда Игнатий выходил из кабинета. Как он кивал, коротко, по-деловому и говорил: «Я рядом». Как он всегда был рядом. Двадцать три года. Восемь тысяч триста девяносто пять дней.
И теперь… его нет.
Игнатий открыл глаза и посмотрел на фотографии, которые лежали на столе. Пять лиц. Пять историй. Пять пустот, которые никогда не будут заполнены.
Он убрал фотографии в папку. Медленно, аккуратно, одну за одной, дрожащими руками. И Игнатий ненавидел эту дрожь. Ненавидел слабость, которую не мог контролировать. Ненавидел себя за то, что позволил этой слабости появиться.
Он встал. Ноги держали нормально, спина не болела, голова была ясной. Тело работало как часы, как и всегда, система заботилась о тех, кто служил ей долго и преданно. Но внутри часов было что-то сломано. Шестерёнка, которая провернулась не в ту сторону. Пружина, которая потеряла упругость. Мелочь, которая не влияла на работу механизма, но которая напоминала о себе каждую секунду.
Игнатий подошёл к окну.
Ночь за стеклом была тёмной и тихой. Снег падал медленно, как будто не торопился никуда. Фонари отбрасывали жёлтые круги на белый покров. Река вдалеке была чёрной и гладкой, как зеркало. Кремль спал. Город спал. Страна спала. Никто не знал, что через несколько недель – может, через несколько дней – этот сон будет прерван.
Разломы.
Шестьдесят три разлома. Двадцать семь стран. Тысячи тварей, которые выходят наружу каждый день. Десятки погибших. И это было только начало.
Игнатий достал телефон. На экране – сообщение от Кравцовой, полученное два часа назад: «Встреча прошла. Подробности завтра».
Коротко. По делу. Без эмоций. Типичная Кравцова.
Он набрал номер.
– Да, – ответил она через два гудка. Голос был ровным, как будто она не спала, а просто ждала звонка.
– Он признался, – сказал Игнатий. – Пятерых. Без оправданий.
Пауза на том конце провода.
– Это… неожиданно, – сказала Кравцова, и в её голосе Игнатий услышал то, чего никогда не слышал раньше: удивление. – Я ожидала отрицания. Или частичного признания. Или оправданий. Но не полного.
– Он не оправдывался, – Игнатий посмотрел на снег за окном. – Он объяснял логику. Разница есть.
– Логика убийства, – Кравцова произнесла это так, будто пробовала слово на вкус. – Интересная формулировка.
– Не моя. Его. Он сказал: «Я могу жалеть о результате, но не о решении». И я понял, что он честен. По-своему. Патологически, извращённо – но честен.
– Это делает его опаснее.
– Это делает его предсказуемее. Честный враг лучше, чем лживый друг. По крайней мере, с честным врагом можно работать.
– Вы собираетесь с ним работать?
– Я уже предложил. Он нужен нам.
Пауза. Длиннее предыдущей. Игнатий слышал, как Кравцова дышит: медленно, ровно, как человек, который контролирует каждую функцию своего тела.
– Вы понимаете, как это будет воспринято? – спросила она наконец. – Совет. Комитет. Они не поймут.
– Я не прошу их понимать, – Игнатий отвернулся от окна. – Я прошу их доверять. Если они не могут – это их проблема. У меня есть информация, которая указывает на Громова как на ключ к пониманию того, что произошло. Если я его нейтрализую, то ключ пропадёт. Если я его использую, то ключ будет работать. Выбор прост.
– Выбор никогда не бывает простым, – возразила Кравцова. – Простые выборы – это иллюзия для тех, кто не хочет думать.
– Тогда пусть будет сложным. Мне всё равно. Я сделал то, что считаю нужным. Если комитет не согласен, пусть снимет меня. Я прожил достаточно долго, чтобы не бояться одиночества.
Кравцова замолчала. Игнатий знал, о чём она думает: о рисках, о последствиях, о политике.
– Я передам комитету, – сказала она наконец. – Своими словами. Без деталей. Они должны знать, что Громов жив, что он признал и что вы работаете с ним. Остальное – на ваше усмотрение.
– Спасибо.
– Не благодарите. Я делаю это не для вас. Я делаю это потому, что это правильно. А «правильно» и «хочу» это разные вещи.
Она отключилась. Игнатий убрал телефон в карман и вернулся к столу.
Папка. Документы. Графики. Карты. Всё то же самое, что он показывал Громову. Но теперь, без пары глаз напротив, данные выглядели иначе. Не как оружие, а как пазл.
Игнатий открыл нижний ящик стола и достал предмет, который хранил там уже много лет: маленькую чёрную коробочку размером с ладонь. Поверхность была гладкой, без швов, без отметин, без каких-либо признаков того, что внутри что-то есть. Но Игнатий знал, что внутри есть.
Он открыл коробочку.
Внутри лежал камень. Чёрный, матовый, с лёгким блеском на гранях. Обычный на вид, как тысячи других камней, которые можно найти в любой горной породе. Но этот камень был необычным.
Игнатий нашёл его тридцать семь лет назад в S-ранговом разломе. И когда, ещё не будучи «Совой», подобрал его – услышал голос. Артефакт наделил его высшей наградой: общением с создателем. И с тех пор Игнатий слышал систему. Всегда. Как часть себя. Как руку или ногу. Как что-то, что было с ним до рождения и будет после смерти.
Игнатий закрыл коробочку и убрал её обратно в ящик.
Потом достал блокнот, открыл его и на чистой странице написал:
'Громов Александр. Признание: полное. Обоснование: логическое, без эмоций. Оценка: опасен, но управляем. Предложение: партнёрство. Условие: отказ от превентивных убийств. Статус: принято.
Примечание: он изменился. Не только внешне. Внутри. Что-то сломалось и что-то собралось заново. Он выглядит как человек, говорит как человек, но, чувствую, внутри него что-то другое. Не монстр. Не машина. Что-то, чему нет названия.
Ключ к «Ладоге-1»? Возможно. Но ключ к чему? К пониманию? К управлению? К остановке? Не знаю. Но он – единственная зацепка.
Риск: высокий. Если он предаст – последствия катастрофические. Если он сорвётся – ещё хуже. Но если я не попробую, то никогда не узнаю. А не знать – это тоже катастрофа. Просто более медленная.
Валлек. Он опустил его на землю. Бережно. Как спящего ребёнка. Я не знаю, что это значит. Может, ничего. Может, всё. Но я запомнил'.
Игнатий закрыл блокнот. Убрал ручку. Выключил свет на столе. Кабинет погрузился в полумрак, и только свет из окна падал на пол, рисуя прямоугольник на мраморе.
Он стоял в этом прямоугольнике и думал о том, что завтра будет новый день. И в этот новый день он должен будет делать то, что делал всю жизнь: выбирать. Выбирать между плохим и худшим. Выбирать между потерей и потерей. Выбирать между людьми, которые умрут в любом случае, и пытаться спасти тех, кого можно.
Тридцать последних лет он делал этот выбор – и каждый раз терял. Терял людей, терял куски себя, терял веру в то, что когда-нибудь всё будет иначе. Но продолжал выбирать. Потому что альтернатива была хуже. Не выбирать – значит позволить выбрать другим. А другие выбирали плохо. Он знал это по опыту.
Игнатий вышел из кабинета. Закрыл дверь. Поставил на сигнализацию. Пошёл к выходу.
Снег падал ему на плечи. Холод обжигал лицо. Воздух пах зимой и чем-то ещё: чем-то далёким, незнакомым, как запах места, которого не существует.
Алина Савельевна Громова. Охотница В-ранга
Серая Сова ушла в одиннадцать вечера. Просто встала, сказала «спокойной ночи» и вышла, как будто это был её дом, а не гостевая комната в чужом особняке. Алина проводила её взглядом, но не пошла провожать. Не потому что была груба, а потому что ноги не слушались.
Она сидела в кресле и смотрела на камин. Электрическое пламя горело ровно, без дрожи, без копоти, без запаха. Идеальный огонь для идеального дома, в котором она чувствовала себя чужой.
Слова Совы крутились в голове: «Он вернулся изменённым… Он связан с тем, что вышло из кокона… Ты можешь оказаться перед выбором между братом и правдой…»
Алина закрывала глаза и открывала, но слова не исчезали. Они оставались, как татуировка на внутренней стороне век, и каждый раз, когда она моргала, она видела их заново.
Брат.
Саша.
Она помнила его таким, каким он был до инициации. Младший двоюродный брат, тощий, с торчащими ушами и вечной ухмылкой, которая раздражала её до безумия. Он был не таким, как другие мальчишки: не дрался, не хвастался, не пытался казаться круче, чем был. Он просто был. Тихий, наблюдательный, со взглядом, который казался старше его возраста. Она часто ловила себя на том, что он смотрит на неё так, будто видит что-то, чего она сама не видит.
Потом его родители умерли, Саша ушёл в специальную школу… затем прошёл инициацию и пропал. Неожиданно появился, объявил себя S-ранговым и начал менять дом, людей, жизнь вокруг себя. И Алина изменилась вместе с ним. Не потому что хотела, а потому что не могла не измениться. Когда твой младший брат становится одним из самых влиятельных людей в городе, ты либо адаптируешься, либо выпадаешь. Алина адаптировалась.
И вот теперь брат опять вернулся. Изменённый. Другой. Связанный с чем-то, что убивало людей и меняло реальность. И Серая Сова сидела в её гостевой и говорила слова, от которых хотелось закрыть уши и спрятаться под одеялом.
Алина встала из кресла. Ноги всё ещё не слушались, но она заставила их двигаться. Коридор. Лестница. Второй этаж. Восточное крыло. Её комната.
Комната была маленькой, по сравнению с остальными: кровать, шкаф, стол, окно. Ус предложил ей выбрать любую, но она выбрала самую скромную. Не из скромности, а потому что не хотела привыкать к роскоши. Роскошь – это зависимость. Зависимость – это слабость. Слабость – это смерть.
Она села на кровать и достала из кармана предмет, который дала ей Серая Сова перед уходом: маленькую коробочку с медальоном. Медальон был простым, серебряным, с гербом страны на одной стороне и меткой на другой.
Алина открыла коробочку и взяла медальон в руку. Он был тёплым. Метка на обратной стороне слабо мерцала: синий свет, который пульсировал в такт её сердцебиению.
Она вспомнила слова Совы:
– Твой брат – способный. Ты – способная. Но между вами пропасть. Не возрастная, не социальная – опытная.
Пропасть. Да, пропасть. Саша прошёл через вещи, о которых она даже думать боялась. Он убивал боссов в одиночку, зачищал разломы, воевал с другими семьями. Он стал тем, кем она никогда не будет. И теперь он стал ещё чем-то. Чем-то, чего она не понимала.
Алина сжала медальон.
Серая Сова сказала:
– Я знаю, что он убил. Не «думаю», не «предполагаю» – «знаю»!
И она показала ей датчик, который фиксировал «исходящую волну» – ту же, что была в особняке Барановых. Доказательство. Неопровержимое, железобетонное, не оставляющее места для сомнений.
Её брат убил пятерых людей.
Алина знала, что в нынешнем мире убийство было нормой. Нехорошей нормой, неправильной, но нормой. Люди убивали мобов, убивали боссов, убивали друг друга в войнах семей. Убийство было инструментом, как меч или магия. И она знала это. Теоретически. Абстрактно. Как знаешь о войне из учебника: плохо, страшно, но где-то далеко.
Но теперь «далеко» стало «близко». Брат – не абстрактный охотник из учебника. Брат – человек, которого она учила завязывать шнурки, когда ему было четыре. Человек, который делился с ней конфетами, хотя сам их любил. Человек, которому она говорила: «Всё будет нормально», – даже когда всё было не нормально.
И этот человек убил пятерых. Пятерых, которые убегали. Пятерых, которые не представляли угрозы.
Алина хотела плакать. Но не плакала. Слёзы были роскошью, которую она не могла себе позволить. Не сейчас. Не когда брат вернулся, и всё вокруг рушилось, и Серая Сова смотрела на неё так, будто ждала чего-то.
Чего?
Решения.
Алина посмотрела на медальон. На метку, которая мерцала синим светом.
Но «ничего особенного» было не правдой. «Ничего особенного» было тем, что она говорила себе два года, чтобы не пытаться. Чтобы не рисковать. Чтобы оставаться в своей зоне комфорта, где всё было предсказуемо и безопасно.
Алина посмотрела на медальон. На метку, которая мерцала синим светом. И тут эта самая метка под её пальцами дёрнулась.
Не моргнула, не запульсировала – дёрнулась. Как будто кто-то внутри неё щёлкнул выключателем, который она не знала, что существует.
А перед глазами появились буквы, которые висели в воздухе перед ней, как будто кто-то написал их светящимся маркером прямо на реальности.
Алина моргнула. Буквы не исчезли.
Она моргнула ещё раз. Буквы не исчезли.
Она закрыла глаза, открыла, тряхнула головой, потёрла лицо руками – буквы продолжали висеть, как будто были приклеены к миру суперклеем.
«Инициация завершена».
Алина посмотрела на медальон. Потом на буквы. Потом на медальон. Потом снова на буквы.
– Что за чушь⁈ – панически спросила она саму себя.
Буквы не реагировали. Они просто висели и ждали, как надоедливый служащий службы поддержки, который знает, что ты не уйдёшь, пока не прочитаешь.
Алина прочитала:
'Добро пожаловать!
Носитель: Алина Савельевна Громова.
Класс:??? Ранг: S.
Уровень: 1.
Нераспределённые очки характеристик: 0.
Внимание: ваш ранг определён как S. Это максимальный ранг, доступный способным. Он не означает, что вы сильны, – он означает, что ваш потенциал не имеет известного потолка.
Поздравляем. И удачи. Вам она понадобится'.
Алина перечитала. Потом ещё раз. Потом в третий раз, потому что с первого и второго она поняла только одно слово из трёх, и это слово было «поздравляем».
Ранг S.
S.
Буква, которая обозначала элиту. Лучших из лучших.
И у неё – S.
– Это ошибка, – сказала Алина медленно, как будто объясняла что-то очень глупому существу. – Я B-ранг. Я не могу быть S-рангом! Это неправильно! Это невозможно!
Система не ответила. Зато появилось новое сообщение:
«Уведомление: вашему вниманию представлены задания начального этапа. Выполнение заданий необходимо для разблокировки класса и получения базовых навыков. Без класса вы не можете использовать потенциал ранга S».
Перед ней развернулся список. Три задания. Каждое – с описанием, условиями и наградой.
«Задание 1 из 3: „Первый шаг“. Описание: войдите в любой разлом ранга C или выше и выживите. Условие: войти самостоятельно, без группы, без сопровождения. Награда: +5 уровней, разблокировка пассивного навыка „Внутренний компас“. Штраф за отказ: нет. Примечание: разлом C-ранга – это минимальная угроза».
«Задание 2 из 3: „Первый контакт“. Описание: обнаружьте и идентифицируйте аномалию в любом разломе ранга B или ниже. Условие: идентификация должна быть точной (не менее 90% совпадения с базой данных Системы). Награда: +5 уровней, разблокировка активного навыка „Сканирование“. Штраф за отказ: нет. Примечание: ваше природное чутьё – это не навык „Сканирование“. Это – интуиция. Интуиция хороша для рулетки, но не для разломов».
«Задание 3 из 3: „Первый выбор“. Описание: выберите класс из трёх предложенных вариантов. Условие: выбор необратим. Варианты: будут предложены после выполнения заданий 1 и 2. Награда: разблокировка класса, получение базовых навыков класса, +30 уровней. Штраф за отказ: нет. Примечание: не торопитесь. Но и не медлите. У вас 72 часа на выполнение заданий 1 и 2. После варианты перестанут быть доступными».
Семьдесят два часа. Три дня.
Алина прочитала задания ещё раз. Потом ещё раз. Потом закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учили на курсах первой помощи, когда пациент в панике.
Она – B-ранг… бывший вербовщик клана «Карелия»! И теперь система говорила ей: «Войди в разлом одна»?
Алина встала с кровати, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Снег за окном лежал ровным белым покровом. Фонари горели тусклым жёлтым светом. Где-то вдалеке проехала машина – редкая в этом часу.
Она чувствовала себя так, будто кто-то взял её жизнь, как книгу, и перевернул на другую страницу – ту, которую она никогда не читала и не собиралась читать. Страницу, на которой были написаны другие слова, другие правила, другая история.
S-ранг. Уровень 1. Задания. Класс.
Это было невозможно. Это было безумие. Это было…
– Это реально, – сказала Алина тихо. – Это реально, потому что я вижу это. И потому что Серая Сова знала.
Сова. Которая дала ей медальон. Которая говорила о «выборе между братом и правдой». Которая смотрела на неё так, будто ждала чего-то.
Она знала. Она знала, что медальон сделает с ней. Она знала, что Алина получит S-ранг. Она всё знала.
– Эта… – Алина сжала медальон так, что костяшки побелели. – Эта стерва!
Система выдала новое уведомление:
«Уведомление: обнаружен назначенный наставник. Наставник: Маарика Сильд (известна как „Серая Сова“). Роль: сопровождение начального этапа, консультирование, контроль безопасности. Статус наставника: активен. Примечание: наставник будет подключён к каналу связи после подтверждения носителем».
Маарика Сильд. Серая Сова. У неё было имя. Фамилия. Эстонские, судя по всему. И она была не просто «какой-то тёткой из координирующего органа» – она была наставником. Её наставником.
– Я не подтверждаю, – сказала Алина.
«Рекомендация: подтвердить. Наставник повышает вероятность выживания при выполнении заданий на 340%».
– Триста сорок процентов⁈
* * *
Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.
– Саша, – голос был знакомым, но не тем, что я ожидал услышать утром. – Саш, просыпайся.
Я открыл глаза. Потолок. Дубовые балки. Кровать с ортопедическим матрасом, который стоил, вероятно, как подержанная «Лада». Моя спальня в новом крыле.
Надо мной стояла Алина.
Моя двоюродная сестра. Человек, которого я не видел месяц. Человек, который, судя по всему, управлял родом всё это время. Человек, который выглядел так, будто не спал трое суток.
– Алина, – я протёр глаза. – Который час?
– Восемь тридцать, – она отступила на шаг. – Ус сказал разбудить тебя. У тебя встреча с Игнатием Сергеевичем в десять.
Два с половиной часа. Достаточно, чтобы привести себя в порядок, поесть и прочитать то, что Игнатий обещал прислать. Достаточно, но не слишком.
– Ты чего такая… – я сел на кровати и посмотрел на неё внимательнее. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, сжатые губы. Напряжённая, как струна. – Ты спала вообще?
– Спала, – она отвела взгляд. – Немного.
– Немного – это сколько?
– Достаточно.
Отлично. Моя сестра, которая управляла родом месяц в условиях войны с другими семьями и моего отсутствия, спала «достаточно». Это было так же «достаточно», как «немного убитых» или «слегка отравлен».
– Ладно, – я откинул одеяло и встал. – Я быстро. Через двадцать минут буду внизу. Там есть еда?
– Кухарка приготовила завтрак. В столовой.
– Какая столовая?
– В восточном крыле. Первая дверь направо.
У моего старого дома не было восточного крыла. У моего старого дома не было столовой. У моего старого дома была кухня, на которой стоял старый холодильник и плита с двумя работающими конфорками из четырёх. Теперь – столовая. В восточном крыле. Через первую дверь направо.
– Хорошо, – кивнул я. – Я буду через двадцать минут.
Алина кивнула и вышла. Ноль реакции, ноль попыток обнять меня или чего-то в этом духе. Как будто я никуда не пропадал, и она по мне не соскучилась. В чём дело-то⁈
Я пошёл в ванную.
Ванная была… да вы что, серьёзно? Душевая кабина с гидромассажем. Раковина из натурального камня. Зеркало с подсветкой. Полотенца, которые были мягче, чем всё, что я трогал в Пустоши. И – внимание! – тёплый пол!
– Ус, я тебя обожаю….
Я умылся. Зеркало показало мне то же лицо, которое я видел вчера: чище, чётче, идеальнее. Переобновление не отменилось за ночь. Сто характеристик во всём. Даже во внешности.
Потом – душ. Горячая вода, которая смывала грязь и напряжение прошлой ночи. Мыло, которое пахло чем-то дорогим и ненужным. Гидромассаж, который бил в спину, как тысяча маленьких пальцев, и я ненавидел себя за то, что мне это нравилось.
Потом – одежда. В шкафу, который я не открывал с момента возвращения, висели вещи, которых я не покупал: рубашки, брюки, куртки, пальто. Всё моего размера, дорогое и подобранное так, чтобы подчеркнуть «обновлённую» внешность.
Я оделся: тёмные брюки, белая рубашка, чёрный пиджак. Просто, строго, без лишнего. Для встречи с Игнатием нужно было выглядеть не как модник, а как человек, который пришёл по делу.
Спустился вниз. Восточное крыло. Первая дверь направо.
Столовая.
Комната была большой, с окнами на южную сторону, через которые лился утренний свет. Длинный стол из тёмного дерева, восемь стульев, буфет с посудой. На столе завтрак: яичница с беконом, тосты, кофе, сок, фрукты. Настоящий завтрак как в отеле, а не как в доме, где еды обычно было два вида: «есть» и «нет».
