Текст книги "Одиночка. Том VII (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Лим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Последнее слово она произнесла с чем-то, что напоминало… интерес. Не любопытство – интерес. Профессиональный, холодный, аналитический интерес.
– Я изменился, – подтвердил я. – Это факт.
– Что произошло с вами? – спросила она. – Где вы были⁈
– Я не могу ответить на этот вопрос сейчас, – я посмотрел на Катю, потом на Уса, потом обратно на Кравцову. – Не потому что не хочу, а потому что не могу. Мне нужно время. Час, может, два. Я должен разобраться сам, прежде чем объяснять другим. Это принимается?
Кравцова помолчала. Потом посмотрела на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не видел у остальных: не давление, не любопытство, не сканирование – понимание. Она понимала, что я не лгу. Что я действительно не могу ответить. Что мне нужно время.
– Два часа, – сказала Кравцова. – Не больше. После я задам вопросы, и вы ответите. Если не ответите – я найду способы получить ответы.
Это было сказано не как угроза. Как констатация. Как факт.
– Два часа, – кивнул я.
Глава 5
– Катя, – бросил я через плечо. – Со мной.
За моей спиной раздались шаги. Мы поднялись по лестнице. Мраморные ступени, дубовые перила, хрустальная люстра над головой – всё это проплыло мимо, как декорации в театре, на которые я не смотрел.
Второй этаж. Коридор. Дверь с бронзовой ручкой. Я открыл, вошёл, и Катя закрыла дверь за нами.
Кабинет.
Ус нашёл время не только отстроить дом заново, но и обустроить рабочий кабинет. Стол: массивный, дубовый, тёмный, за который не стыдно сесть, даже если ты не президент, а просто человек с комплексом неполноценности. Кресла: кожаные, зелёные, с подлокотниками, в которых можно утонуть и не вынырнуть. Вдоль стен – книжные шкафы с книгами, которые я не читал, не собирался читать и, вероятно, никогда не прочитаю. На стене карта. Не географическая, а с разломами Новгорода и северо-западного региона, с красными точками, жёлтыми зонами и синими линиями, которые я не понимал.
Я сел в кресло, Катя напротив.
Мы молчали… с полминуты, ожидая вопросов. И вскоре Капризова не вытерпела:
– Тебя не было месяц, – сказала она. – А ты возвращаешься и говоришь, мол, потом объяснишь. Это так не работает, господин Громов.
– Я знаю.
– Нет, ты не знаешь, – Катя чуть подалась вперёд, и я увидел, как сжались её пальцы на подлокотнике кресла. Белые костяшки, напряжённые сухожилия, лёгкая дрожь. – Ты не знаешь, что я чувствовала. Ты не знаешь, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я ходила к Усу и спрашивала: «Где он? Вы нашли его? Он жив?» И сколько раз он отвечал: «Нет». Где ты был, Громов?
Я отвёл взгляд. Не потому что мне было стыдно – мне не было стыдно, стыд был роскошью, которую я не мог себе позволить. Я отвёл взгляд, потому что не знал, с чего начать. С фактов? С ощущений? С системных уведомлений? С того, что я теперь – сто уровней и сто характеристик?
– В разломе, – сказал я. – Но не в том, в который мы ходили. В другом. В глубоком.
– Глубоком, – повторила Катя.
– Пустошь, – я произнёс это слово так, как оно заслуживало: с тяжёлым вздохом и лёгким желанием никогда больше его не произносить. – Это… место. Между мирами. Не разлом в привычном смысле, не зона, не данж, не инстанс. В общем, типа ада, а может, и помойки для всех системных. Там свои правила, своя физика, свои твари. Я провёл там… по моим ощущениям – два-три дня. По реальному времени – месяц.
Катя моргнула. Один раз. Медленно.
– Там время течёт иначе?
– Да.
– Но… как такое возможно⁈ Ведь время в разломах одинаково с нашим!
– Пустошь – это не обычный разлом, – я покачал головой. – Это… скажем так, это шов. Место, где реальности сшиты друг с другом, но нитки торчат. И если ты попадаешь в шов – ты можешь застрять. Надолго.
Я врал. Не полностью: факты были правильными, но подача была другой. Я не объяснял про систему, про переобновление, про кокон, про Тишину, про новый мир. Я давал Капризовой версию, которую она могла переварить: разлом, аномалия, искажение времени. То, с чем она была знакома. То, что укладывалось в её картину мира, хоть она уже и не системная.
И я видел, как она это переваривает. Её лицо менялось: брови чуть сдвинулись – обработка информации. Глаза чуть сузились – проверка на внутреннюю согласованность. Губы чуть сжались – формирование следующего вопроса. Моё восприятие читало её как открытую книгу, и это было одновременно удобно и неприятно, как читать чужие письма.
– Какие твари? – спросила она.
– Большие, – я пожал плечами. – Муравьи размером с трактор. Потом кое-что похуже. Я не вёл полевой дневник, Катя, я выживал.
– Выжил, – она кивнула. – Хорошо. Ты выжил. И вернулся. И изменился.
– Да.
– Насколько?
Я посмотрел на неё. Прямо, не отводя взгляда. И решил, что надо сказать часть правды. Не всю, не полную, не ту, которая звучала бы как признание в сумасшествии. Но часть. Потому что Катя заслуживала большего, чем отговорка про «аномальное искажение времени».
– Насколько… ну, как сказать, – начал я. – Ну не то чтобы сильно… В общем, я стал быстрее, сильнее, чувствительнее. Моё тело… – я посмотрел на свои руки, – отполировалось. Я хрен знает, как правильно сказать.
Про изменения тела из-за уровней я, так сказать, знал не понаслышке. Видел, что со мной происходило, но сейчас я был типа слишком идеальным.
– Ты собираешься мне рассказать, что произошло?
– Не сейчас. Мне нужно всё обдумать самому. Поймать суть. Понять, что я могу говорить, а что – нет.
Катя смотрела на меня долго. Потом выдохнула и откинулась на спинку кресла.
– Ладно. Два часа. Но после я задам вопросы, и ты ответишь. Не потому что я твой вассал, а потому что я заслужила.
– Заслужила, – кивнул я.
– Ещё одно, – Катя подняла палец. – Та женщина. Кравцова.
– Что о ней?
– Она сканировала тебя, когда ты входил. Я знаю, кто она, и общалась с ней, когда была системной. Правда, она не знает, что я другая. Ты же почувствовал⁈
– Да. И мне это не понравилось.
Катя кивнула и встала.
– Я внизу, – сказала она. – Если понадоблюсь – зови.
– Позову.
Первое, что я сделал, когда Катя вышла, открыл системный интерфейс. Золото, тепло, минимализм. Пять вкладок. Вопросительные знаки. Всё то же самое, что я видел в подземной башне.
Но сейчас мне нужна была не система. Мне нужна была легенда.
Я закрыл интерфейс и начал думать.
Факты, которые знали другие: я был в особняке Баранова. Произошла стычка. Все члены семьи Барановых погибли. Я пропал. Телефон не работал. Следы вели в никуда. Ни трупа, ни крови, ни свидетелей.
Факты, которых не знал никто: в момент стычки Юлия Баранова сделала что-то, я так и не понял, что именно, и меня затянуло. Не в разлом в привычном смысле, а в Пустошь. В шов между мирами. Там я провёл два-три дня по своему времени и месяц по реальному.
Проблема: «меня затянуло в шов между мирами» – это не объяснение, которое можно дать человеку из Совета Дворян. Даже если бы я хотел быть честным, а я не хотел, они бы либо не поверили, либо засмеяли, либо записали бы в протокол как бредовое показание и отправили на психиатрическую экспертизу.
Система была моим секретом. Моим единственным реальным преимуществом. И я не собирался его раскрывать из-за дамы в сером костюме с кольцами на пальцах. Да, она системная, но… на хер!
Значит, нужна версия. Убедительная, логичная, проверяемая – или, по крайней мере, неопровержимая.
Вариант первый: «Я бежал». После стычки с Барановыми я испугался последствий, скрылся, жил в подполье. Плохо. Во-первых, это делало меня трусом, а я не хотел быть трусом в глазах своих людей. Во-вторых, это не объясняло ровным счётом ни хрена.
Вариант второй: «Меня похитили». Кто-то схватил меня после боя, держал месяц, отпустил. Кто? Зачем? Почему без следов? Слишком много дыр. Каждая дыра – это дополнительный вопрос. Каждый вопрос – это риск.
Вариант третий: «Аномалия». Во время стычки произошёл сбой в реальности. Разлом, который находился рядом, дал сбой, образовал карман, затянул меня. Я провёл внутри месяц, не понимая, что время снаружи идёт иначе. Вернулся, когда карман коллапсировал.
Это было… неплохо. Не идеально, но неплохо.
Во-первых, аномалии разломов были задокументированным явлением, тому примеры – Белые Разломы. Во-вторых, это объясняло потерю времени: я не знал, что снаружи прошёл месяц. В-третьих, это объясняло изменения в теле: длительное нахождение в аномальной зоне влияло на организм. В-четвёртых, это было достаточно туманным, чтобы нельзя было проверить.
Минусы: Кравцова явно могла проверить место на аномалию. Или её люди. И если моя версия не совпадёт с её данными – она заметит. Но у меня не было её данных, значит, я не мог подстроить версию под них. Придётся рисковать.
Ладно. Вариант третий. Аномалия. Карман. Белый Разлом, который открылся, мобов я убил, и меня в него затянуло. То, что я изменился внешне, – похер.
Я встал, подошёл к окну и посмотрел наружу. Снег падал на тёплые кирпичные дорожки, таял, превращался в воду. Фонари отбрасывали жёлтые круги на белый покров. Где-то вдалеке мигал красный огонёк: наверное, антенна на крыше соседнего здания.
Богатый район. Обычная жизнь. Не все здесь охотники…
Люди, которые не знают, что творится в разломах. Люди, которые не знают, что Совет Дворян существует. Люди, которые думают, что самое страшное в их жизни – это пробки на дороге и цены на бензин.
Иногда я завидовал этим людям. Иногда – нет. Потому что они не знают, что живут в мире, который может измениться за секунду. А я знаю. И знание – это тоже вид силы.
Я отвернулся от окна и вышел из кабинета.
Коридор. Лестница. Хрустальная люстра. Мраморный пол. Всё то же самое, только теперь я смотрел на это глазами человека, который месяц жил в подземной пустоте с муравьями размером с трактор. И знаете что? Хрустальная люстра была прекрасна. Мраморный пол – восхитителен. Даже вензеля на кованых воротах, которые я всегда считал китчем, теперь выглядели как шедевр архитектурной мысли.
Холл.
Ус стоял на том же месте. Чистяков – рядом, с блокнотом, с ручкой, с видом человека, который готов записать всё, что ему скажут, включая размер моего носка. Кравцова – у окна, спиной ко мне, смотрела на снег.
Катя – у стены. Руки скрещены на груди. Лицо спокойное. Все посмотрели на меня одновременно. Как хор, который только что получил дирижёрскую палочку.
– Два часа прошли, – сказал я.
– Прошло двадцать три минуты, – поправил Чистяков, не отрывая взгляда от блокнота.
– Я быстро думаю.
– Это видно, – Кравцова отвернулась от окна. – Вы решили, что говорить?
– Да.
– Тогда говорите.
Я сел на ступеньку лестницы.
– Во время стычки в особняке Баранова произошла аномалия, – начал я. – Разлом образовался прямо в особняке – я не знаю, как именно. В общем, появились сначала мобы, не самые сильные, а затем… меня затянуло.
Пауза. Чистяков писал. Кравцова смотрела. Ус стоял неподвижно, как статуя.
– Белый Разлом, – повторила Кравцова. – Вы уверены?
– Я уверен, что попал куда-то. Куда именно – не знаю. Но внутри было не так, как в обычных разломах. Другая физика. Другие правила. Время шло… по-другому. Мне казалось, что прошло два-три дня. А, как оказалось, по реальному времени прошёл месяц.
– Вы это уже говорили, – Кравцова кивнула. – Продолжайте.
– Я выживал. Там были существа. Агрессивные, опасные, сильнее меня. Я не знал, где я, не знал, как выбраться, не знал, жив ли вообще кто-то, кроме меня. Я делал то, что должен был делать: бежал, прятался, дрался, когда не оставалось вариантов.
Чистяков что-то записал. Я видел, что его ручка двигается быстро, слишком быстро для обычного протокола. Он записывал не только слова, но и свои наблюдения. Мелкий шрифт, много текста на одной строке. Этот парень был не просто секретарём, он был аналитиком, и он анализировал меня в реальном времени.
– Вопрос, – подал голос Чистяков, не отрывая взгляда от блокнота. – Вы сказали: «Существа. Агрессивные, опасные, сильнее вас». Вы с ними сражались?
– Да.
– И победили?
– Не всех. Но выжил.
– Сколько их было?
– Не считал.
– Примерно?
– Сотни. Может, больше. Они жили там колонией.
– Колонией, – Чистяков поднял бровь. – Организованной колонией? С иерархией?
– Да я хер его знает.
Он записал. Ручка скрипела по бумаге.
– Следующий вопрос, – продолжил он. – Вы утверждаете, что по вашим меркам прошло всего два-три дня. Фактически вас не было месяц. Научно доказано, что в нашем мире разломы не живут больше суток. И опять же – вас не было месяц! Как вы это объясняете?
Вот те на. Аналитик. Настоящий. С вопросами, которые бьют точно в цель.
– Я не объясняю, – пожал плечами я. – Я рассказываю, что было. Если это не укладывается в исследования – значит, исследования неполные. Я не учёный. Я знаю только то, что чувствовал. Меня затянуло в Белый Разлом, всё. Точка.
Чистяков посмотрел на меня поверх очков. В его глазах было что-то, чего я не ожидал: не скепсис, не недоверие, а… интерес. Профессиональный интерес. Как у учёного, который нашёл аномалию в данных и хочет её изучить.
– Принято, – сказал он и записал что-то ещё.
– Мой вопрос, – подала голос Кравцова. – Вы сказали, что не знаете, как именно пропали. Но вы были в особняке Баранова. Разломы в этом районе картографированы. В особняке никогда не было аномальной зоны. Значит, либо там действительно появился Белый Разлом, чья природа до сих пор не изучена, либо…
– Либо я вру, – закончил я.
Кравцова не моргнула.
– Либо ваши показания требуют дополнительной проверки, – сказала она ровным голосом. – Я не использую слово «враньё» в протоколах. Это непрофессионально.
– Как скажете.
– Но если ваши показания не подтвердятся – последствия будут. Для вас. Это тоже непрофессионально говорить прямо, но я делаю исключение.
Я посмотрел на неё. На её серые глаза, которые не моргали. На серое лицо, которое не выражало ничего. На кольца на пальцах, которые поблёскивали в свете люстры.
– Увы, – сказал я. – Я ничего вам не отвечу на это. Я рассказываю, что помню.
– А что вы не помните?
Вопрос был задан так тихо, что я почти не услышал. Но восприятие сто работало безупречно, и я уловил каждый тон.
– Момент попадания, – ответил я. – Я помню стычку. Помню, что Юлия Баранова сделала что-то – не знаю, что именно, было яркое свечение, потом темнота. Потом я оказался уже внутри. Как попал – не помню. Не знаю, было ли это мгновенным или заняло время. Просто… пропущенный кадр.
– Юлия Баранова, – Кравцова чуть наклонила голову. – Она мертва?
– Я не знаю.
– Вы уверены, что это была она?
– Уверен на девяносто процентов. В темноте и хаосе можно ошибиться. Но кто-то сделал что-то, и этот кто-то был в той комнате. А в комнате были я, Барановы и Юлия.
– Интересно, – Кравцова произнесла это слово так, будто оно значило «подозрительно». – Очень интересно.
Она замолчала. Чистяков перестал писать и посмотрел на неё, ожидая продолжения. Но продолжения не было. Кравцова просто стояла и смотрела в пространство перед собой, как будто решала внутреннюю задачу.
Пауза длилась секунд десять. Потом она очнулась и повернулась ко мне.
– Ваша версия принята к рассмотрению, – сказала она. – Протокол будет составлен. Проверки будут проведены. Если вы честны… то к вам не будет вопросов. Пока что. Если нет…
– Я понял, – поднял я руку. – Последствия будут. Вы уже говорили.
– Да. Но я хочу добавить кое-что, чего не сказала раньше.
– Что именно?
Кравцова сделала шаг ко мне. Один. Всего один, но этого было достаточно, чтобы напряжение в холле выросло до уровня, при котором я услышал, как у Чистякова учащённо забилось сердце. Ус не шелохнулся, но я чувствовал, что его внимание сфокусировалось на мне, как лазер.
– «Ладога-1», – сказала Кравцова тихо. – Высший Разлом. Выход мобов в населённые пункты. Изменение поведения всех разломов в регионе. Кое-что изменилось, пока вас не было. И что-то мне подсказывает, это связано это именно с вами, Александр Сергеевич.
Я молчал.
Она развернулась и пошла к двери. Её шаги были тихими, почти бесшумными – как у кошки. Или как у человека, который умеет не делать лишнего шума.
У двери она остановилась и обернулась.
– Игорь Петрович, – сказала она. – Протокол к вечеру. Координирующий орган ознакомится.
Чистяков кивнул, не поднимая взгляда от блокнота.
– Ус, – Кравцова перевела взгляд на моего главу безопасности. – Ваш объект под наблюдением. Не паникуйте: это стандартная процедура. Но, если вы заметите что-то подозрительное, сообщите.
– Кому? – спросил Ус.
Кравцова улыбнулась. Впервые за всё время, что я её видел.
– Мне, – сказала она. – Вы знаете, как меня найти.
И вышла. Дверь закрылась за ней бесшумно.
Тишина.
Настоящая, неперсонифицированная тишина. Без Тишины в голове. Без его язвительных комментариев. Без его злых замечаний. Просто – тишина. И звук снега за окном.
Чистяков закрыл блокнот, убрал ручку в карман и посмотрел на меня. Его лицо выражало что-то среднее между облегчением и неудовлетворенностью, как у студента, который сдал экзамен, но не уверен, что на пятерку.
– Я закончил, – сказал он. – Протокол будет передан в аналитический отдел. Если понадобятся дополнительные показания – свяжусь.
– У тебя есть мои контакты? – спросил я.
– У меня есть всё, – Чистяков поправил очки. – Это моя работа.
Он кивнул Усу, Кате и вышел. Его шаги были громче, чем у Кравцовой, – обычные шаги обычного человека в обычных туфлях.
Мы остались втроём. Я, Ус и Катя.
– Ну, – сказал я. – Вот так.
– Вот так, – эхом отозвался Ус. Его лицо было неподвижным, как маска, но я знал его достаточно хорошо, чтобы видеть микросдвиги: чуть дольше обычного моргание, чуть сильнее обычного сжатие челюсти. Ус был зол. Не на меня, на ситуацию. На то, что его хозяин вернулся, и сразу – допрос, слежка, давление.
– Она будет следить, – сказал Ус. – Это я понял. Вопрос: как сильно?
– Достаточно сильно, чтобы заметить, если я начну делать что-то необычное, – я потёр подбородок. – Но не достаточно сильно, чтобы понять, что именно я делаю. Она видит аномалию, но не видит систему. Это наше преимущество.
– Преимущество, – Ус произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. – Хорошо. Что ещё?
– Мне нужно поговорить с Алиной. И с теми, кто управлял родом, пока меня не было. Я должен понимать, что произошло, кто что решил и где мы сейчас.
– Алина на объекте, – Ус достал телефон. – Она в западном крыле. Занимается… – он скроллил что-то, – бухгалтерией. Или тем, что она называет бухгалтерией.
– Западное крыло, – я посмотрел на карту на стене. – У моего старого дома не было западного крыла.
– Теперь есть, – Ус убрал телефон. – Я достроил. Четыре этажа, подвал, два крыла, гараж на три машины, теплица, тренировочная площадка на заднем дворе.
– Ты за месяц построил два крыла?
– Я нанял людей. Двести тридцать семь человек, три бригады, круглосуточная работа. Стоило дорого, но…
– Двенадцать миллионов сверху, – я вспомнил его слова.
– Да. Но это не всё, – Ус сделал паузу. – Пока вас не было, доходы рода… изменились.
– В какую сторону?
– В большую. После того, как я лично вырвал сердце у главы Самойловых, а Капризова обезглавила братьев Поповых, оставшиеся семьи решили, что с нами лучше не связываться. Нейтральные кланы начали платить дань за защиту. Торговые маршруты, которые были закрыты из-за войны с Барановыми, открылись снова. В общем, денег стало больше.
– И насколько «больше»?
– На счетах рода сейчас шестьдесят три миллиона рублей, – Ус сказал это так спокойно, будто сообщил погоду. – Не считая недвижимости, не считая артефактов, не считая разломов. Это только наличные и безналичные.
Шестьдесят три миллиона. За месяц.
Когда я пропал, у рода было… я даже не помню точно. Миллионов пять? Два? Что-то в этом районе. Мы были не богаты. Не бедны, но далеко не богаты. А теперь – шестьдесят три миллиона.
– Как? – спросил я.
– Барановы, – Ус пожал плечами. – Когда семья уничтожается, её активы переходят к тому, кто уничтожил. Формально к Совету, но на практике к тому, кто первый наложил руку. Я наложил руку. Совет был… недоволен, но не стал спорить. Слишком много вопросов возникло бы по поводу того, как именно семья была уничтожена.
– Ты забрал активы Барановых?
– По правилам дворян и войны. Все активы перешли к нам.
– Ладно, – я помассировал виски. – Ладно, с деньгами потом решим. Сейчас мне нужно переговорить с сестрой…
В этот миг послышался звук закрывающейся двери, а ещё через мгновение в холл вошёл Дима Крог.
Гость посмотрел на меня. Секунду. Две. Три. Потом его лицо расплылось в улыбке – широкой, искренней.
– Громов, – он шагнул ко мне и хлопнул по плечу. Так хлопают, когда рады видеть: не «приветствую, коллега», а «блин, ну ты же живой». – Ты живой. Реально живой. Я не верил Усу, когда он сказал. Думал, это ловушка. Или галлюцинация. Или ещё какая-то херня.
– Не галлюцинация, – улыбнулся я. – Реально я.
– Реально ты, – Крог отступил на шаг и окинул меня взглядом. – Ты изменился.
– Все это говорят.
– Потому что это правда. Ты… другой. Не знаю, как сказать. Такой же, но другой. Как будто кто-то взял тебя и…
– Отполировал, – подала голос Катя.
– Да, – кивнул Крог. – Именно. Отполировал. Ну и хрен с ним, с полировкой. Главное – ты живой. Едрить-колотить, ты живой!
– Как ты узнал? – спросил я.
– Ус позвонил, – Крог убрал руки в карманы куртки. – Двадцать минут назад. Сказал: «Хозяин вернулся». Я подумал, что он спятил. И вот – ты. Живой. С лицом человека, который не спал месяц, но при этом отдохнул.
– Отличное описание.
– Я старался.
Крог оглядел холл. Его взгляд скользнул по мраморному полу, по хрустальной люстре, по книжным шкафам, по карте на стене. Я видел, как у него чуть дёрнулся уголок рта: не улыбка, а что-то вроде «ну ты даёшь».
– Ус перестарался, – сказал он.
– Ты думаешь?
– Дворец. У тебя дворец. Месяц назад тут была развалюха, в которой крыша текла, а теперь – дворец. С мрамором. С хрусталём. С обогреваемыми дорожками. Ты видел дорожки?
– Видел.
– У тебя обогреваемые дорожки, Громов. Обогреваемые. Я не знаю, зачем они нужны, но они есть. И это… – он покачал головой, – в общем, я рад, что ты жив и здоров, Саш. И Катя тоже.
Я не знал, что ответить. Крог иногда говорил такие вещи: серьёзные, глубокомысленные, совершенно не вписывающиеся в его обычный образ циничного мужика. И каждый раз я забывал, что за маской «всё пофиг» у него была голова, которая работала лучше, чем у большинства.
– Дим, – я сел обратно на ступеньку. – Ты же пришёл не просто повидаться?
Крог замер на секунду. Потом его лицо вернулось к обычному: чуть кривая улыбка, чуть прищуренные глаза, вид человека, который знает больше, чем говорит.
– Нет, – признал он. – Не просто.
– Что случилось?
– Игнатий Сергеевич, – Крог произнёс это имя так, будто оно было спицей, которая застряла у него в горле. – Вызывал тебя.
– Вызывал меня?
– Он сказал: «Передай Громову, что я хочу его видеть. Немедленно».
– Прямо так и сказал?
– Прямо так. Без эвфемизмов, без дипломатии, без «если вам будет удобно». Просто: приходи.
Я посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на Крога.
– Зачем? – продолжил я. – Нельзя отложить встречу?
– Не знаю, – Крог развёл руками. – Игнатий не объясняет, зачем. Он только приказывает, без объяснений: приди, сделай, не делай. Зачем – это ты должен сам выяснить, когда придёшь.
– И что будет, если я не пойду?
– Ты серьёзно? – Крог засмеялся. Коротко, резко, без радости. – Громов, ты пропал на месяц. Вернулся из ниоткуда. А ты спрашиваешь, что будет, если ты не пойдёшь к человеку, который может сделать так, чтобы ты вообще перестал существовать?
– Логично, – кивнул я.
– Не логично. Очевидно. Это разные вещи. Логика – когда ты думаешь и приходишь к выводу. Очевидность – когда вывод бьёт тебя по лицу, и тебе не нужно думать.
– Когда?
– Сегодня, – Крог посмотрел на часы. – Он сказал: «Сегодня. Вечер. Не опаздывай». Я не знаю, сколько у тебя времени, но если он сказал «вечер», значит, у тебя есть максимум пара часов. А может, и меньше.
Прекрасно. Просто прекрасно. Я вернулся после месячного отсутствия, из другой реальности, и у меня есть «пара часов» до встречи с одним из самых влиятельных людей в системе дворянства, который, судя по всему, уже терял терпение.
– Где? – спросил я.
– Как и всегда – Новгородский кремль, – назвал адрес Крог. – Не забыл, где это?
– Знаю.
Я кивнул, но внутри меня что-то дёрнулось. Не страх – нет, страх был для тех, кто не знал, что такое настоящий ужас. Это было хуже. Это было осознание. Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание, которое накатывало, как волна: сначала просто вода по щиколотку, потом по колено, потом по грудь, и ты понимаешь, что уже не стоишь на дне, а тебя несёт, и ты не можешь ничего с этим сделать.
Игнатий Сергеевич. Сильнейший системный охотник.
Я не знал его настоящих характеристик и навыков, но я чувствовал опасность. Тем же способом, которым чувствовал опасность в разломе, тем же способом, которым чувствовал взгляд Кравцовой на затылке. Интуиция, усиленная восприятием, шептала мне: он сотрёт тебя в порошок.
И тут моё восприятие, моя прокачанная до предела память, мой прокачанный до безобразия интеллект подкинули мне кое-что, о чём я старался не думать с момента возвращения.
Люди Игнатия. Не мои. Чужие. Охотники, которых я не знал. Они вошли в разлом, я получил задание и…
Я их убил.
Люди Игнатия. Его люди. Его охотники. Его подчинённые. И я их убил.
Вероятность того, что Игнатий знает, – девяносто семь процентов. Вероятность того, что он знает, что это сделал именно я, – восемьдесят четыре процента. Вероятность того, что он вызвал меня не для того, чтобы поболтать, – девяносто девять и девять десятых процента.
Оставшиеся ноль целых одна десятая процента – это вероятность того, что он просто хочет поздравить меня с возвращением и подарить торт.
Я не люблю торты.
– Саш? – голос Крога вернул меня. – Ты чего?
– Ничего, – я поднялся со ступеньки. Мои ноги не дрожали, хотя внутри дрожало всё. – Думаю.
– Думаешь, – кивнул Крог. – Это хорошо. Думай. Но не слишком долго. Время идёт.
