Текст книги "Одиночка. Том VII (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Лим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Глава 2
Игнатий Сергеевич. Охотник:???
Третье декабря. Санкт-Петербург. Здание на Васильевском острове, которое в официальных документах значилось как «Западный филиал Федерального центра геологоразведки», а в тех документах, которые не существовали, – как «Объект: Ковчег-2».
Игнатий Сергеевич сидел в конце длинного стола и смотрел на свои руки: сухие костяшки, покрытые старыми шрамами, ногти коротко остриженные. Руки системного охотника класса: Белая Сова. Смерть в обличие старика. И за пятьдесят лет службы он приобрёл полезный навык: не показывать страха. Но не сегодня.
Сегодня, внутри всё дрожало.
Семь дней прошло с события Ладога-1. Семь дней он не спал больше трёх часов подряд. Семь дней он просыпался в холодном поту, потому что во сне видел лицо Валлека – спокойное, расслабленное, с открытыми глазами, смотрящими в зелёный потолок. Семь дней он слышал голос Дархана: «Моей дочери нужна операция». Семь дней он думал о том, что Дархановой дочери нужно помочь…
А ещё он думал о том человеке.
Тёмные волосы, два кинжала, лицо… как будто бы размытое, непонятное. Человек, который убил пятерых за десять секунд. Не моб. Не аномалия. Не босс.
Человек!
И ладно бы только одно непонятное лицо…
Дело было в другом: Игнатий видел тысячи людей в разломах за свою карьеру. Он видел героев и трусов, профессионалов и любителей, психов и хладнокровных маньяков. Все они были системными охотниками выше сотого уровня, а иногда и по силе не уступали самому Игнатию.
Но он никогда не видел такого, как их противник…
Тот человек двигался не быстрее, не сильнее – он двигался правильнее. Как будто знал, где будет каждый из них за секунду до того, как они сами это понимали. Как будто читал сценарий, написанный кем-то другим.
И этот человек защищал кокон.
Зачем? Зачем обычный человек, если он вообще был обычным, защищал инкубатор в Высшем Разломе? От кого? От них? От охотников, которые пришли зачистить аномалию и спасти десятки тысячь жизней?
Вопросы не давали покоя. Ответов не было.
Дверь в зал открылась, и вошёл Цуканов.
Виктор Павлович Цуканов – председатель Совета Дворян Северо-Западного округа, человек, который формально не существовал, но фактически контролировал всё, что происходило к северу от Москвы и восточнее Финляндии. Шестьдесят три года, густые седые волосы, аккуратно подстриженная борода. Выглядел как профессор историк в универе, который только что вышел из-за кафедры, а не как человек, в чьей власти находились жизни всего региона.
За ним вошли ещё шестеро. Трое мужчин, две женщины и один молодой парень, который выглядел так, будто его достали из под юбки мамы и натянули на него костюм за десять минут до встречи. Игнатий знал их по именам и должностям, которые тоже нигде не существовали.
Ковригин – заместитель Цуканова, сухой жилистый мужчина с лицом, которое казалось вырезанным из дубовой доски. Формально – «советник по региональной политике». Фактически – правая рука Цуканова, человек, который принимал решения, которые Цуканов не хотел принимать лично. S-ранг. Шестисотый уровень. Слабее Игнатия Сергеевича.
Ермолаева – глава аналитического отдела, полная женщина средних лет с очками в тонкой оправе. Именно она и её группа рассчитали дату открытия Ладоги-1. Именно она сказала: «Двадцать восьмое ноября, ночь, плюс-минус четыре часа». И оказалась права.
Двоих других он знал хуже. Один – высокий худой мужчина с азиатскими чертами лица, который представился просто «Ли». Вторая – женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, серые глаза, без единого украшения. Она назвалась «миссис Ховард». Ни фамилий, ни должностей, ни даже стран, из которых они прибыли. Просто «Ли» и «миссис Ховард».
Представители комитета. Игнатий не знал, как называется комитет на самом деле. Ни он, ни кто-либо из дворян. Комитет был чем-то большим, чем Совет, чем любая национальная структура, чем любая правительственная организация. Комитет существовал над всем этим, как атмосферное давление: невидимый, но определяющий всё.
Цуканов занял место во главе стола. Ковригин сел справа от него. Ермолаева – слева. Ли и миссис Ховард сели напротив друг друга, в трёх метрах от конца стола, где сидел Игнатий. Молодой парень встал за спиной Цуканова – помощник, стенографист или просто декорация, Игнатий не знал и не спрашивал.
– Присаживайтесь, – Цуканов кивнул на стулья, которые уже были заняты. – Нет, вы и так сидите. Значит, начнём.
Он сложил руки на столе, и Игнатий заметил, что пальцы у него чуть дрожат. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но Игнатий заметил, потому что умел замечать такие вещи.
– Третье декабря, – продолжил Цуканов. – Шесть дней после инцидента на Ладоге-1. За эти шесть дней я прослушал сорок три доклада, прочитал двести четырнадцать страниц аналитических записок и поговорил с одиннадцатью людьми, которые были в том разломе. Одиннадцать из двадцати. Потери – почти половина состава ударной группы. Девять человек.
Он сделал паузу.
– Девять семей получили извещения. Девять могил на разных кладбищах в четырёх странах. Девять историй, которые заканчиваются словом «погиб при исполнении». Я не собираюсь произносить речей о героизме и жертвах, потому что мы здесь не для того, чтобы хоронить мёртвых, а для того, чтобы понять, почему они умерли. И сделать так, чтобы следующие не умерли по той же причине.
Игнатий сжал руки под столом. Он знал, что придёт его очередь. Он знал, что придётся рассказывать. Но он не знал, сможет ли.
– Ермолаева, – Цуканов повернулся к женщине с очками. – Краткая справка по Ладоге-1. Только факты.
Ермолаева кивнула и открыл папку, которая лежала перед ней.
– Высший Разлом «Ладога-1» открылся двадцать восьмого ноября в два часа семнадцать минут по местному времени. Точка открытия – дно озера Ладога, координаты 61.7167° с. ш., 30.4333° в. д., глубина двенадцать метров. Радиус первичного поражения – четыреста семьдесят метров. Вода в зоне поражения испарилась за четыре секунды, обнажив донные отложения. Аномальная активность зафиксирована в радиусе пятнадцати километров от эпицентра.
Она перевернула страницу.
– Ударная группа из двадцати человек вошла в разлом в восемь ноль-ноль утра двадцать девятого ноября. Состав: четырнадцать способных ранга S, пять способных ранга A, один способный ранга… – она подняла глаза на Игнатия, – ранга, который не поддаётся стандартной классификации.
– Белая Сова, – спокойно сказал Игнатий.
– Первые два часа – зачистка периметра. Уничтожено четыреста двенадцать мобов классификации «рабочий», шестнадцать мобов классификации «страж». Потери – два человека. Десять процентов. Результат – путь к центральному объекту открыт.
Она снова перевернула страницу. Игнатий заметил, что её пальцы тоже дрожат, но она это скрывала лучше, чем Цуканов.
– На третьем часу группа вошла в центральный объект – башню из полупрозрачного материала, приблизительно двадцать метров высоты. Внутри башни обнаружен инкубационный кокон диаметром три метра. Кокон находился в стадии активной пульсации. Группа подготовилась к уничтожению кокона, но перед началом операции…
Ермолаева замолчала. На три секунды. Потом взяла себя в руки и продолжила:
– Перед началом операции внутри башни появились неизвестные существа. Три единицы. Классификация – не определена. Внешний вид – гуманоидные, приблизительно два метра роста, серая полупрозрачная телесная структура, длинные заострённые уши, вероятно – эльфоподобная морфология. Существа проявили агрессию немедленно. За шесть секунд уничтожено три человека. Ещё один погиб при отступлении от башни. Итого – четыре потери от неизвестных существ.
– Это ещё не всё, – сказал Цуканов.
– Нет, – Ермолаева кивнула. – При отступлении из зоны башни группа подверглась нападению второй волны. Один человек. Гуманоид. Мужчина, приблизительно двадцать пять – тридцать лет, тёмные волосы, два кинжала. Двигался с скоростью, превышающей возможности любого известного нам способного ранга S. За десять секунд уничтожено пять человек. Шестой – Валлек Арнольдович Крейц, телохранитель Игнатия Сергеевича – погиб, прикрывая отход командира.
Игнатий закрыл глаза. На секунду. Не больше.
– После нападения оставшиеся десять человек покинули разлом. Выход осуществлён через основной туннель без препятствий. Неизвестные существа не преследовали. В десять сорок три утра двадцать девятого ноября разлом «Ладога-1» закрылся.
Она закрыла папку.
– Это факты. Всё остальное – гипотезы.
Цуканов обвёл взглядом стол. Все молчали. Даже Ли и миссис Ховард, которые до этого сидели с выражением лёгкой скуки на лицах, теперь смотрели на Ермолаеву с вниманием.
– Гипотезы, – повторил Цуканов. – Давайте их послушаем. Ермолаева, ваша.
– Инкубационный кокон содержал существо неустановленной классификации. Вероятно – высшего ранга, учитывая масштаб аномальной активности в зоне разлома. Существа, появившиеся внутри башни, выполняли функцию охраны кокона. Человек с кинжалами, предположительно, выполнял ту же функцию, но действовал вне башни, в зоне периметра. Причина его невидимости для группы до момента нападения не ясна. Возможные варианты: навык маскировки, какой-нибудь бафф от восприятия, или же, аномалия самого разлома.
– Бафф от восприятия, – повторил Цуканов. – Это навык ассасина?
– Да. Навык редкий, но не уникальный. У нас есть трое способных с подобными возможностями в Северо-Западном округе.
– Но ни один из них не убивает пятерых за десять секунд, – сказал Ковригин.
– Нет, – согласилась Ермолаева. – Ни один не убивает.
Цуканов повернулся к Игнатию. Взгляд старика был тяжёлым, но не обвиняющим. Игнатий видел в нём что-то другое: усталость. Глубокую, старческую усталость человека, который слишком долго носил на себе слишком большую отвественность.
– Игнатий Сергеевич. Вы единственный, кто видел этого человека близко. Расскажите.
Игнатий вздохнул. Потом ещё раз. Потом начал.
– Я видел его четыре секунды. Может, пять. Он появился слева, из-за выступа у восточного туннеля. Первое, что я заметил – скорость. Не «быстрый», а «невозможный». Я видел способных ранга S, которые двигались быстро. Дархан, который погиб в башне, в режиме максимальной нагрузки мог нанести семь ударов за три секунды. Этот человек совершил пять убийств за четыре секунды. Каждый его удар – точечный. Горло, почка, затылок, шея, спина.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
– Второе – он знал. Не предполагал, не угадывал – знал. Он знал, куда пойдут первые четверо. Знал, что Валлек даст нам время для отхода. Знал, что я не побегу, а остановлюсь. Он действовал так, будто читал наши мысли. Либо у него есть навык предвидения, либо он видел сценарий заранее. Я не знаю, что это за навык, я никогда о таком не слышал.
– Что-то ещё?
– Третье – его лицо. Когда он убивал, на его лице не было ничего. Ни злости, ни удовольствия, ни отвращения. Ничего. И самое важное, я вроде и видел его лицо, но в памяти оно осталось пятном.
– Что было, когда вы вроде как, видели его лицо? – нахмурившись, спросила Ермолаяева.
– Как будто он не убивал людей, а выполнял рутинную задачу. Вынул мусор, починил кран, убил пятерых – всё одно и то же. И это… – Игнатий замялся, подбирая слово, – это было страшнее всего. Не скорость, не сила, не навыки. Отсутствие. Как будто убивал не человек, а машина в человеческом теле.
Тишина в зале стала плотной. Игнатий слышал, как тикают часы на стене. Тик. Тик. Тик.
– Четвёртое, – продолжил он. – После того, как он убил Валлека… он опустил его на землю. Аккуратно. Бережно. Как будто не убивал, а укладывал спать. И потом вытер кинжал о плащ Валлека и убрал его. Это не действие убийцы. Это действие… – он опять замялся, – человека, который уважает того, кого убил. И это противоречит всему остальному.
– То есть, – медленно сказал Цуканов, – вы говорите, что этот человек – профессионал высочайшего уровня, с неизвестными навыками, с возможностью предвидения действий противника, с абсолютным эмоциональным контролем, и при этом – не безразличный к тем, кого убивает?
– Да. Именно так.
– Это делает его ещё опаснее, – сказал Ковригин.
– Нет, – возразил Игнатий. – Это делает его понятнее. Безразличный враг – непредсказуем. У него нет правил, нет границ, нет логики. Враг, который уважает противника, – предсказуем. У него есть правила. А у того, у кого есть правила, есть слабости.
Миссис Ховард, которая до этого молчала, подала голос. Её голос был низким, с лёгким американским акцентом, который она, видимо, не старалась скрыть.
– Вы хотите сказать, что этот человек проник вместе с вами в Высший Разлом, и остался незамеченным?
Игнатий повернулся к ней.
– Я хочу сказать, что действия этого человека нужно понять, – ответил он. – И сейчас мы не понимаем даже базовых вещей. Кто он? Откуда? Почему защищал кокон? На кого работает? Почему он… вообще появился там⁈ Да и человек ли…
– Хорошие вопросы, – миссис Ховард кивнула. – Ответы?
– Ответов пока нет, – согласился Игнатий.
Ли, который тоже молчал до этого момента, наклонился вперёд. Его лицо было неподвижным, как маска, но голос – тихим и ровным, почти бархатным.
– У меня есть один вопрос, – сказал он по-русски без акцента. – Игнатий Сергеевич, вы сказали, что существа в башне были серыми, полупрозрачными, с длинными ушами. Эльфоподобная морфология, как сказала госпожа Ермолаева. Верно?
– Верно.
– А человек с кинжалами – он был таким же?
– Нет. Он был обычным. Человеческая кожа, нормальные глаза, нормальные пропорции. Единственное, что выделялось – кинжалы и скорость.
Ли кивнул и откинулся на спинку стула. Его вопрос был задан и забыт, но Игнатий видел, что китаец получил тот ответ, который ожидал. И этот ответ его что-то устроил. Или наоборот – не устроил. Игнатий не мог определить.
– Ладно, – Цуканов постучал пальцами по столу. – С человеком с кинжалами понятно – или непонятно, но хотя бы обсуждается. Теперь о другом. Ермолаева, ударная волна.
Ермолаева открыла новую папку. Игнатий заметил, что у неё три папки, и все толстые. То, что они обсуждали до этого, было только вступлением.
– При закрытии разлома «Ладога-1» была зафиксирована аномальная энергетическая волна. Мощность волны превысила все известные нам показатели для событий этого типа. Для сравнения: при закрытии Высшего Разлома «Тунгуска-3» в две тысячи девятнадцатом году мощность выброса составила приблизительно четырнадцать тысяч условных единиц. При закрытии «Ладоги-1» – сто двадцать семь тысяч.
Она нажала кнопку на пульте, и на стене за Цукановым развернулась карта Северо-Запада России. Карта была покрыта цветными кругами разного радиуса.
– Ударная волна распространялась со скоростью, примерно втрое превышающей скорость звука. Зона первичного поражения – радиус пятьдесят километров от эпицентра. В этой зоне зафиксированы полная депрессия растительности, аномальные температурные аномалии – от плюс сорока до минус пятнадцати в пределах одного квадратного километра, и временные пространственные искажения. Одиннадцать человек в зоне первичного поражения сообщили о «пропусках» во времени: от нескольких секунд до семи минут.
Она нажала кнопку ещё раз. Карта увеличилась, показав Санкт-Петербург.
– Зона вторичного поражения – радиус двести пятьдесят километров. Здесь эффекты были слабее, но заметнее для населения. Массовые отключения электроэнергии. Сбои в работе мобильной связи. Аномальное поведение животных – собаки, кошки, птицы проявляли беспокойство в течение двенадцати часов после волны. Так же в Петербурге зафиксировано четырнадцать случаев «аффективных вспышек» – люди без видимой причины впадали в состояние неконтролируемой агрессии или паники. Все случаи были кратковременными, без жертв.
– Пока без жертв, – поправил Ковригин.
– Пока, – согласилась Ермолаева.
– Зона третьего поражения, – она нажала кнопку в третий раз, и карта расширилась ещё больше, покрыв всю европейскую часть России, Финляндию, Прибалтику, – радиус приблизительно восемьсот километров. Здесь эффекты были минимальными: единичные сбои в электронике, лёгкие пространственные искажения, которые зафиксировали только наши приборы. Обычные люди ничего не заметили.
Она закрыла папку.
– Но главное не это. Главное – последствия.
Цуканов посмотрел на неё.
– Какие последствия?
– Они уже начались, – Ермолаева сняла очки и потерла переносицу. – Тридцатого ноября, через двое суток после закрытия «Ладоги-1», мы зафиксировали первое изменение. Разлом S-ранга «Псков-4», стабильный, подконтрольный, существующий уже третий год, начал вести себя аномально. Он перестал принимать.
– Что значит «перестал принимать»? – спросил молодой парень за спиной Цуканова. Все обернулись к нему, и он покраснел, но не отступил.
– Это значит, – Ермолаева смотрела на него терпеливо, как учитель на ученика, который задал глупый, но правильный вопрос, – что обычно разлом работает как дверь. Он открывается, наши люди входят, зачищают, собирают ресурсы, выходят. Но «Псков-4» перестал впускать. Наши группы пытались войти – их отбрасывало. Как будто дверь открывалась только, с одной стороны. С внутренней.
Тишина в зале стала ещё плотнее. Игнатий почувствовал, как у него холодеет спина.
– Первого декабря, – продолжила Ермолаева, – то же самое произошло с «Новгород-2», «Выборг-7» и «Карельск-1». Все подконтрольные разломы в Северо-Западном округе перестали принимать. Все S-ранговые разломы, а их больше пятидесяти.
– Это только Северо-Запад? – спросила миссис Ховард.
– Нет. По нашим каналам связи мы получили подтверждение от Центрального округа – там три разлома из пяти перестали принимать. Урал – два из четырёх. Сибирь – один из шести. Но у нас самая высокая концентрация, и у нас изменения начались раньше. Я связываю это с близостью к «Ладоге-1».
Она надела очки обратно.
– Второго декабря мы поняли, почему разломы перестали принимать.
Она нажала кнопку. На экране появилось видео. Качественное, с ночного видения, снятое, судя по всему, с дрона. На видео был виден разлом – тёмное пятно на фоне заснеженного поля. И из этого пятна шли твари.
Искажённые формы, лишённые симметрии, с лишними конечностями, без глаз, без лиц, с ртами, полными зубов, которые не были предназначены для жевания. Мобы. Существа, которые обитали внутри разломов и которых способные зачищали при каждом входе.
Но они выходили наружу.
Видео длилось сорок секунд. За сорок секунд из разлома вышло одиннадцать существ разного размера – от мелких, размером с собаку, до крупных, с грузовик. Они шли не хаотично, а направленно, как будто знали, куда идти. К деревне на горизонте.
– «Псков-4», – сказал Ермолаева. – Второго декабря, четыре часа утра. Из разлома вышла группа мобов и направилась к ближайшему населённому пункту. Сельское поселение, триста сорок человек. К моменту прибытия нашей группы – через сорок семь минут после сигнала тревоги – двадцать три человека были мертвы. Ещё шестнадцать – ранены. Двое детей.
Она выключила видео.
– Твари были уничтожены. Разлом «Псков-4» был заблокирован временной конструкцией, но мы не знаем, надолго ли её хватит. Потому что третьего декабря – сегодня утром – то же самое произошло в «Новгороде-2». И в «Выборге-7». И в «Карельске-1». Одновременно. Четыре разлома, четыре волны мобов, четыре населённых пункта. И не одного босса.
Она закрыла третью папку.
– Разломы изменились. И не только S-ранговые. В общем, больше они не впускают. Они выпускают. Как Белые Разломы. Как в две тысячи восемнадцатом, когда Белые Разломы выбросили тварей в центре шести городов по всему миру за одни сутки. Только тогда это были единичные события, а теперь – системные. Все подконтрольные территории, все подконтрольные разломы – и всё идёт наружу.
Игнатий сидел неподвижно. Его руки по-прежнему не дрожали, но внутри всё сжалось, как будто кто-то сжал кулак вокруг его сердца.
Белые Разломы. Он помнил две тысячи восемнадцатый год. Помнил панику, помнил хаос, помнил танки на улицах Петербурга, помнил трупы, которые везли на грузовиках, потому что скорая не справлялась. Белые Разломы были катастрофой, которая чуть не привела к публичному раскрытию всего, что скрывалось за фасадом «геологоразведки». Их остановили ценой огромных усилий и ещё больших потерь.
А теперь это происходило снова. Но не с Белыми, а с подконтрольными. С теми разломами, которые они содержали, охраняли, использовали. Разломы, которые были их инструментом и добычей, превратились в оружие против них.
– Вопрос, – сказал Ковригин, и его голос был таким сухим, что казался хрустящим. – Почему?
– Не знаю, – ответила Ермолаева.
– Гипотезы?
– Две. Первая – ударная волна от «Ладоги-1» повредила структуру разломов. Не закрыла, не уничтожила, а изменила. Как будто кто-то переключил тумблер с «вход» на «выход». Вторая – это не следствие, а цель. Кто-то или что-то использовало закрытие «Ладоги-1» как триггер для изменения поведения всех разломов в регионе. В первом случае это авария. Во втором – атака.
– Какая из гипотез более вероятна?
– Вторая.
– Почему?
– Потому что при аварии изменения были бы хаотичными. Одни разломы бы изменились, другие – нет. Одни выпускали бы тварей, другие – нет. А здесь всё одновременно. Все разломы. Все ранги! Все в одном режиме.
Цуканов поднял руку, прося тишины. Потом повернулся к Ли и миссис Ховард.
– Гости, – сказал он. – Я понимаю, что вы приехали к нам не просто так. Говорите.
Миссис Ховард и Ли переглянулись. Короткий взгляд, почти незаметный, но Игнатий поймал его. В этом взгляде было что-то похожее на переговоры: кто идёт первым, что говорит, как формулирует.
Миссис Ховард выиграла.
– Мы знаем, – сказала она. – Не всё, но достаточно, чтобы подтвердить вторую гипотезу. Это не авария. Это целенаправленное изменение. И оно не ограничивается Северо-Западным округом.
Она достала из портфеля планшет. На экране планшета была карта – не российская, мировая. И на ней горели красные точки. Десятки. Может, сотни.
– За последние семь дней мы зафиксировали аналогичные изменения в двадцати семи странах. США – двенадцать разломов изменено. Китай – девять. Бразилия – четыре. Германия – три. Франция, Великобритания, Япония, Австралия, ЮАР – по одному-два. Всего – шестьдесят три разлома S-ранга. Все перестали принимать. Все начали выпускать. Все – одновременно, в период с первого по третье декабря.
Она положила планшет на стол. Все наклонились, чтобы посмотреть. Игнатий видел красные точки, разбросанные по карте, как сыпь на теле больного, и чувствовал, как внутри нарастает что-то, чему не было названия. Не страх, не паника, не ярость. Что-то более холодное. Осознание масштаба.
– Шестьдесят три, – повторил Цуканов.
– Шестьдесят три, – подтвердила миссис Ховард. – И это только те, которые мы контролируем. Есть разломы, которые не контролирует никто. Белые. Серые. Дикие. Мы не знаем, что происходит с ними. Но если тенденция сохраняется…
– Если тенденция сохраняется, – закончил Ли, – то в ближайшие две недели количество активных «выходных» разломов достигнет нескольких сотен. А через месяц – тысяч. Твари будут выходить не точечно, а повсеместно. В городах, в деревнях, в любых местах, где есть разломы. И тогда…
Он не закончил. Да и не нужно было.
Игнатий подумал о том, что это значит. Десятки тысяч разломов, выпускающих тварей. Не единичные инциденты, которые можно скрыть от населения, а массовое вторжение. Как в фильмах про зомби, только без зомби – с тем, что было хуже. Существа, которые не умирали от обычных пуль, которые не боялись огня, которые резали сталь как бумагу. И против которых обычные люди были абсолютно бессильны.
Способные были, но… учитывая уровень угрозы – их было мало. Даже если мобилизовать всех охотников, даже если бросить их на каждый разлом, они не справятся. Потому что разломы были везде, а охотники – нет.
– Нужны люди, – сказал Игнатий. – Обычные люди. Армия. Полиция. МЧС. Все, кто может держать оружие. Нужно рассказать.
Миссис Ховард повернулась к нему с выражением, которое было похоже на снисходительную улыбку, но не было ей.
– Рассказать? – переспросила она. – Рассказать кому? Обычным людям? Что вы им скажете, Игнатий Сергеевич? 'Извините, но разломы, от которых вас защищали охотники, теперь выпускают монстров? И мы не можем это остановить, потому что у нас нет людей?
– Я скажу то, что нужно, – ответил Игнатий. – Люди умные. Они поймут.
– Люди умные, – миссис Ховард качнула головой. – Но люди пугливые. Вы знаете, что произойдёт, если мы публично объявим о подобном изменении? Паника. Массовая, неконтролируемая паника. Мародёрство. Насилие. Коллапс инфраструктуры. Люди побегут из городов, заблокируют дороги, перебьются друг с другом за ресурсы. И тогда тварям даже не придётся воевать – люди сделают всё сами.
– А если не сказать? – спросил Игнатий. – Если продолжим прятать? Твари будут выходить из разломов в центрах городов, в спальных районах, в школах. И что тогда? Будем объяснять родителям, что их дети погибли из-за «техногенной аномалии»? Будем хоронить тысячи и делать вид, что ничего не происходит?
– Мы найдём способ, – сказала миссис Ховард, и в её голосе появилась сталь. – Мы всегда находили.
– Вы всегда находили, когда проблема была локальной, – возразил Игнатий. – Белые Разломы – локально. Единичные выбросы – локально. Даже «Ладога-1» – локально. А теперь… Это глобально! И глобальные проблемы не решаются втихую.
Миссис Ховард открыла рот, чтобы ответить, но её опередил Ли.
– Игнатий Сергеевич прав, – сказал он. – Не во всём, но в главном. Масштаб слишком велик для стандартных протоколов сокрытия. Мы не сможем скрыть тысячи жертв. Мы не сможем объяснить исчезновение целых деревень. Рано или поздно – и рано, скорее, чем поздно – информация просочится. И тогда будет хуже, чем если мы скажем сами.
Миссис Ховард посмотрела на него. В её взгляде было что-то похожее на раздражение, но она сдержалась.
– Комитет не готов к публичному раскрытию, – сказала она.
– Комитет не готов ко многим вещам, к которым приходится быть готовым, – ответил Ли. – Это не причина.
– Достаточно, – Цуканов поднял руку. – Вы оба говорите о вещах, которые находятся вне моей компетенции. Решение о раскрытии принимает не Совет Дворян и не я лично. Это решение уровня комитетов, правительств, международных соглашений. Моя задача – обеспечить безопасность на подконтрольной территории. И для этого мне нужны конкретные ответы на конкретные вопросы.
Он обвёл взглядом стол.
– Первый вопрос: что было в коконе на «Ладоге-1»?
Тишина.
– Мы не знаем, – сказала Ермолаева.
– Гипотезы?
– Существо высшего ранга. Неизвестной классификации. Возможно – новое, ранее не встречавшееся. Уровень угрозы – не поддаётся оценке.
– Второй вопрос: кто был человек с кинжалами?
– Неизвестен, – сказал Игнатий.
– Третий вопрос: связаны ли кокон и человек?
– Скорее всего, да, – сказал Игнатий. – Он защищал кокон. Убивал тех, кто пытался его уничтожить. Это прямое указание на связь.
– Четвёртый вопрос: связано ли закрытие «Ладоги-1» с последующими изменениями разломов?
– Связано наверняка, – сказала Ермолаева. – Хронология, пространственная корреляция, масштаб ударной волны – всё указывает на причинно-следственную связь. Закрытие разлома было не концом процесса, а началом нового.
– Пятый вопрос, – Цуканов говорил медленно, и Игнатий видел, как напрягаются мышцы на его скулах. – Можно ли это остановить?
Долгая пауза. Ермолаева молчала. Ковригин молчал. Миссис Ховард молчала. Ли молчал. Игнатий молчал.
– Мы не знаем, – сказала наконец Ермолаева. – Мы не знаем, что это такое. Не знаем, кто это делает. Не знаем, как это работает. Не знаем, можно ли обратить. У нас нет данных. У нас нет гипотез. У нас есть только факты, и факты говорят, что мы в заднице.
Цуканов кивнул. Медленно, тяжело, как человек, который получил подтверждение тому, что и так знал.
– Хорошо. Тогда…что мы будем делать⁈
– Усиление охраны разломов, – сказал Ковригин. – Все подконтрольные разломы переводятся на режим максимальной безопасности. Каждая точка – не менее одной группы способных в постоянном дежурстве. При появлении мобов – немедленное уничтожение.
– Людей не хватит, – сказал Игнатий. – Ладно дворяне, со своими разломами, но людей из «ОГО» просто не хватит! Кто будет эвакуировать обычных? Кто будет прикрывать населённые пункты?
– Мы запросим подкрепление из других округов, – сказал Ковригин.
– Другие округа в такой же ситуации, – возразил Игнатий. – Ермолаева сказала – Центральный, Урал, Сибирь. Все потеряли часть разломов. Все нуждаются в людях. Никто не даст. И это же ещё не всё! Возможно и в других точках страны будет тоже самое!
– Тогда – мобилизация резерва, – сказал Ковригин. – Способные рангов A и B, C, D, которые не входят в регулярные группы, переводятся в активный резерв.
– Резерв – это мальчишки и девчонки, которые прошли инициацию способности год-два назад, – сказал Игнатий. – Пустить их против мобов, которые выходят из разломов – это не мобилизация, это убийство.
– А что вы предлагаете? – Ковригин чуть повысил голос. – Сидеть и ждать, пока твари дойдут до Петербурга?
– Я предлагаю использовать то, что у нас есть, а не то, что мы хотим иметь, – ответил Игнатий. – Способных мало – значит, не распыляем их по разломам, а концентрируем на самых опасных направлениях. Разломы, которые находятся далеко от населённых пунктов, – блокируем временными конструкциями и не тратим людей. Разломы рядом с городами – приоритет один. Разломы рядом с военными объектами – приоритет два. Всё остальное – потом.
– А если временные конструкции не сработают? – спросила Ермолаева.
– Тогда – эвакуация. План «Ковчег», – Игнатий посмотрел на Цуканова. – Вы же не зря назвали этот объект «Ковчег-2»?
Цуканов не ответил. Но его молчание было ответом.
– План «Ковчег» – это крайняя мера, – сказал Ковригин.
– Крайняя мера – это когда мы ждали, пока всё станет совсем плохо, и теперь приходится делать то, что должно было быть сделано раньше, – возразил Игнатий. – Я не предлагаю запускать «Ковчег» сейчас. Я предлагаю подготовить его. Распределить роли, определить точки сбора, подготовить транспорт. Чтобы, когда – не если, а когда – придёт время, мы не судорожно искали решения, а действовали по плану.
Молодой парень за спиной Цуканова поднял руку. Все обернулись к нему. Он покраснел, но сказал:
– Можно я задам вопрос?
– Задавай, – Цуканов кивнул.
– Вы всё говорите о разломах, о тварях, о способных. Но… обычные люди? Что с ними? Они же не знают. Они идут на работу, водят детей в школу, живут обычной жизнью. А из порталов-разломах, выходят монстры. Что мы им скажем? Когда? Кому?
