Текст книги "Одиночка. Том VII (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Машина Васи двигалась через заснеженный Новгород, и я смотрел в окно.

Снег. Фонари. Машины. Панельные дома, кирпичные дома, пятиэтажки, девятиэтажки, торговые центры с яркими вывесками, светофоры, пешеходы в куртках и шапках. Обычный вечер обычного города в обычной стране. Люди шли домой с работы, курили на остановках, смотрели в телефоны, ругались из-за пробок. Ни один из них не знал, что разломы теперь выплёвывают в мир тварей. Пока не знал…

Если женщина не наврала, конечно.

Ни один не знал, что в этом же городе живёт человек, который убил пятерых охотников за четыре секунды. Ни один не знал, что мир, который они считали стабильным, уже начал трещать по швам.

И я завидовал им. Чертовски завидовал.

Вася вёл машину молча. Руки на руле, спина прямая, взгляд направлен вперёд. Он не включал музыку, не задавал вопросов, не пытался заговорить о погоде. Просто вёл. Профессионально, спокойно, как человек, который привык возить важных людей в важные места и не задавать лишних вопросов.

Но я видел по его зеркалу, что он поглядывает на меня. Короткими осторожными взглядами, которые старался делать незаметными. Смотрел и отводил глаза. Смотрел и отводил. Как будто проверял: я всё ещё здесь? Я не исчезну? Я не растаял, как мираж?

– Вася, – сказал я.

– Да, Александр Сергеевич.

– Ты чего на меня пялишься?

Вася не дёрнулся. Не смутился. Не стал отрицать. Он просто ответил:

– Проверяю.

– Что проверяешь?

– Что вы реальный. Что вы не исчезнете, пока я мигаю. Ус говорил, что так бывает: человек тут, человек тут, а потом пуфф – и его нет! Магия!

Я фыркнул. Не потому что было смешно – потому что было слишком правдоподобно.

– Я не исчезну.

– Так вы и раньше были, – Вася поглядел в зеркало. – А потом исчезли. На месяц. Без предупреждения. Без следа. Без объяснений. Ус говорил: «Он вернётся». А я думал: «Как он вернётся, если его нет? Если человека нет – он не может вернуться. Он может появиться. Но появление – это не возвращение. Это что-то другое».

Я рассмеялся. Впервые за вечер. По настоящему, непритворно. Вася сказал это с таким лицом, будто действительно считал, что магия существует и люди пропадают по щелчку пальцев.

Зимний Новгород в пятницу вечером выглядел так, будто все его жители одновременно решили остаться дома и включить телевизор.

И в этой тишине, в этом спокойствии, в этом иллюзорном покое я почувствовал, как внутри нарастает то, от чего я пытался убежать с момента возвращения.

Не страх. Не паника. Что-то хуже.

Осознание.

Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание того, что я сделал. Не в абстрактном смысле. Не «я убивал людей в разломах, потому что система заставляла». В конкретном. Я убил пятерых. Конкретных. С именами, с фамилиями, с историями, с семьями. Пятерых людей, которые не представляли угрозы в тот момент, которые просто хотели уйти.

И одного из них я убил особенно. Валлека. Того, который встал между мной и его хозяином. Того, который знал, что умрёт, но решил умереть с достоинством. Того, которого я опустил на землю, как спящего ребёнка, и вытер кинжал о его плащ.

Игнатий Сергеевич знал. Я был уверен. Не потому что имел доказательства, а потому что чувствовал. Тем же чувством, которым чувствовал опасность в разломе. Игнатий знал, и он вызвал меня не для того, чтобы поболтать.

Вопрос был не в том, знал ли он. Вопрос был в том, что он собирался делать с этим знанием.

Варианты: от «простит и забудет» до «убьёт на месте». С вероятностью девяносто девять процентов – что-то посередине. Игнатий был не тем человеком, который действовал импульсивно. Он был шахматистом. Каждое его движение было рассчитано, каждое слово – взвешено, каждый взгляд – продуман. Если он вызвал меня, значит, у него был план. И этот план мог быть как моим спасением, так и моей гибелью.

Я закрыл глаза и попытался думать.

Мозг отказывался. Не потому что был перегружен, а потому что не имел данных. Я не знал, что именно знает Игнатий. Не знал, кто ещё знает. Не знал, какие у него доказательства. Не знал, какие у него цели. Не знал, чего он хочет.

Слепой шахматист. Вот кем я был. Человек, который должен играть партию, но не видит доску.

И тут, в этой темноте за закрытыми веками, в этой тишине без Тишины, в этом одиночестве, которое было хуже любого одиночества, потому что я знал, что кто-то должен быть, но его не было, я почувствовал что-то.

Не звук. Не голос. Не мысль. Что-то более тонкое, более субтильное, как будто кто-то дёрнул за ниточку, которая была привязана к моему сознанию, но так осторожно, что я почти не заметил.

Ниточка.

Я открыл глаза и посмотрел на интерфейс. Золотые буквы, мягкий свет, тёплый фон. Вкладка навыков.

Навык «Тишина».

Три вопросительных знака.

Пассивный эффект:???. Активный эффект:???. Условие активации:???.

Три вопросительных знака. Как в начале. Как будто ничего не изменилось.

Но что-то изменилось. Я чувствовал.

Ниточка вела куда-то. Не визуально, не аудиально – на каком-то уровне, который не имел названия. Как будто навык был дверью, которая была закрыта, но за которой кто-то стоял. И этот кто-то хотел выйти.

Я не знал, как активировать навык. Условие активации было вопросительным знаком. Но я знал, что навык был связан с Тишиной. Тишина был содержимым, навык – контейнером. Контейнер остался, содержимое исчезло. Но что, если содержимое не исчезло, а просто… спряталось? Что, если переобновление не удалило Тишину, а переместило его в какое-то другое место внутри меня? Место, к которому я не знал доступа?

Ниточка.

Я потянул за неё, образно выражаясь, мысленно приказав:

«В общем, старикан, давай, выходи. Эй, Тишина⁈ Я вызываю тебя!»

Как покемона…

И в следующую секунду я схватился за голову. Руки дрогнули. Зрение поплыло. В башке был такой звон, что захотелось прибить самого же себя!

– Александр Сергеевич⁈ – голос Васи достиг меня откуда-то издалека, как через воду. – Вы в порядке⁈

– Сто… стой! – я сжал виски. – Не останавливайся! Езжай!

Машина не сбавила хода. Вася не спросил, зачем. Просто ехал. Хорошая реакция. Хороший водитель. Хороший человек.

И когда звон утих, я понял, что Тишина здесь. Не «где-то внутри», не «в каком-то углу сознания» – здесь. Прямо здесь. Так же близко, как секунду назад, но по-другому. Не как голос в голове, а как… присутствие. Как воздух, которым я дышал, но не замечал. Как пульс, который бился в моих венах, но о котором я не думал. Как что-то настолько фундаментальное, настолько базовое, что оно не требовало внимания – оно просто было.

И это «просто было» было Тишиной.

«Ну наконец-то», – раздался голос.

Не в голове. Не снаружи. Везде. Как будто он звучал из каждого атома моего тела, из каждого кубического сантиметра пространства вокруг меня, из самой ткани реальности.

Тишина.

«Ты… – я не знал, как сформулировать вопрос. – Ты вернулся?»

«Я никуда не уходил, – голос был таким, каким я его помнил: ворчливым, раздражённым, с ноткой усталости, как у человека, которого разбудили среди ночи. – Это ты ушёл. Точнее – ты изменился. Переобновление переписало твой разум, и старый „приёмник“, через который ты меня слышал, перестал работать. Новый приёмник – другой. Я ждал, пока ты его найдёшь».

«Ждал?»

«Да. Что, удивлён? Я же не мог тебе позвонить и сказать: „Эй, идиот, просто позови меня!“. У меня нет рук, нет телефона, нет голоса – пока у тебя не включён приёмник. Я мог только ждать. И надеяться. И, честно говоря, не надеяться, потому что ты – идиот, и шансы были пятьдесят на пятьдесят».

– Пятьдесят на пятьдесят?

«Пятьдесят – что ты додумаешься. Пятьдесят – что нет. Так и останешься без меня до конца жизни. Счёт был не в твою пользу, но ты, как обычно, сделал всё наоборот и вытянул счастливый билет. Молодец. Аплодисменты».

– Ты такой же мудак, каким был, – я почувствовал, как уголки моих губ ползут вверх. – Ничего не изменилось.

«Я изменился, – голос стал чуть тише, чуть мягче. – Но ты этого не заметишь, потому что для тебя я всегда был тем самым мудаком в голове. И, возможно, это правильно. Возможно, так проще. Но если ты когда-нибудь захочешь понять, что произошло со мной при переобновлении, – спроси. Не сейчас. Потом. Когда будет время».

– Ладно, – кивнул я. – Потом. Сейчас – другое. Мне нужна помощь.

«Помощь? – голос стал язвительным. – Ты? Тебе? Человеку со ста характеристиками, ста уровнями, навыком создания иллюзий и возможностью воскрешать боссов? Тебе нужна помощь? От меня? От голоса в голове, который не может даже нос почесать? Забавно. Очень забавно. Расскажи ещё что-нибудь смешное».

– Я еду к Игнатию Сергеевичу, – сказал я. – Он знает.

Пауза. Короткая, но я почувствовал, как изменилось «присутствие» Тишины. Не исчезло, не ослабло – сменилось. Как будто он повернулся всем своим вниманием, которое было безграничным, но рассеянным, и сфокусировал его на мне.

«Я тут порылся в твоей башке чуть-чуть, – пробормотал он. – Я знаю, кто он такой. Знаю класс таких системных охотников. Он опасен…»

– А я разрешал тебе копаться?

«Ну, нет. Но когда ты назвал имя и отчество, оно само как-то получилось. В общем, как ты думаешь, что он знает?»

– Что я убил его людей. Пятерых. В разломе. Когда они убегали.

«А, – голос стал тихим. Не мягким – тихим. Как тихая вода перед водопадом. – Это».

– Да. Это.

«Я сомневаюсь, если честно. Но… что ты хочешь от меня?»

– Я хочу, чтобы ты сказал мне, чего ожидать.

Пауза. Длинная. Тишина – настоящая, не персонифицированная – заполнила пространство между нами, как вода заполняет пустую чашу.

«Игнатий Сергеевич, – начал Тишина, и его голос был другим. Не язвительным, не ворчливым, не насмешливым. Серьёзным. По-настоящему серьёзным. – Это не просто охотник. Это человек, который живёт в системе дольше, чем большинство людей живут вообще. Он видел первые разломы. Он видел первых способных. Он видел вещи, о которых даже я слышал только понаслышке. И он – не убийца. Это важно. Запомни это. Он – не убийца».

– Он убивал, – возразил я.

«Все убивали. Ты убивал. Я убивал. Убийство – это инструмент, а не суть. Суть Игнатия не в том, что он убивает, а в том, зачем он убивает. Он убивает, чтобы защитить. Не себя – других. Обычных людей, которые даже не знают, что он существует. Он носитель, как и ты, но его ноша другая. Он выбирает быть щитом, а не мечом. И это делает его… сложным противником».

– Сложным – как?

«Сложным в том смысле, что его нельзя победить силой. Можно убить – да. Можно уничтожить – да. Но нельзя победить. Потому что, если ты убьёшь его силой, ты докажешь, что он был прав, а ты – нет. И это будет хуже, чем смерть. Для тебя».

Машина свернула ещё раз. Я увидел стены кремля. Снег лежал на бойницах, на башнях, на крышах зданий внутри. Кремль ночью был красив. По-настоящему красив: не «отреставрированный туристический объект», а настоящая крепость, которая выстояла сотни лет и смотрела на снег так же, как смотрела на него триста лет назад.

– Хорошо, – сказал я. – Он не убийца. Он щит. Он сложный. И что мне с этим делать?

«Делать? – голос Тишины стал почти ласковым. – Ничего. Надеяться, что он не в курсе всего».

– Это не ответ.

«Это единственный ответ, который я могу тебе дать. Я не знаю, что он спросит. Не знаю, как он отреагирует. Не знаю, чего он хочет. Никто не знает. Я знал его, если честно, и мог сказать, что Игнатий – человек, который думает быстрее, чем говорит, и говорит меньше, чем думает. Он может задать вопрос, который кажется простым, но на самом деле является ловушкой. Или может задать вопрос, который кажется ловушкой, но на самом деле является простым. Или может вообще ничего не спросить – просто смотреть. И это будет хуже любого вопроса».

– Какой же бред ты несёшь… и это твоя помощь⁈

«Я не помогаю. Я констатирую. Ты сам сказал, что это лучше, чем утешение. Или передумал?»

– Нет, – я помассировал переносицу. – Не передумал. Констатируй дальше.

«Далее: не ври. Это самое главное. Не ври ему, даже если хочется. Даже если ложь кажется удобнее, безопаснее, логичнее. Игнатий чувствует ложь, как собака чувствует страх. У него есть навык детекции. Да и к тому же он прожил достаточно долго, чтобы научиться читать людей. И если он поймает тебя на лжи – всё. Конец игры. Точка».

– Но я не могу сказать ему всю правду!

«Тогда не говори. Скажи часть правды. Или ничего не говори. Молчание – не ложь. Молчание – это выбор не говорить. И Игнатий это понимает. Он уважает молчание больше, чем слова. Если ты скажешь: „Я не могу ответить на этот вопрос“, – он примет это. Если ты соврёшь – нет».

– А если он спросит напрямую: «Ты убил моих людей?»

Пауза. Самая длинная за весь разговор. Я чувствовал, как Тишина «думает» – если то, что он делал, можно было назвать думанием. Его присутствие внутри меня стало плотнее, тяжелее, как будто он сосредоточился на этом вопросе со всей своей безграничной сущностью.

«Тогда, – сказал он медленно, – ты ответишь правду».

– Правда – это «да, я убил».

«Правда – это не только „да, я убил“. Правда – это „да, я убил, и вот почему“. И „вот почему“ – это самое важное. Не факт убийства – факт обоснования».

Машина остановилась. Я посмотрел в окно: ворота кремля, охранник в будке, камера наблюдения над въездом. Обычная картина, которую я видел десятки раз, но сегодня она выглядела иначе. Не опасной – чужой. Как будто я смотрел на неё глазами человека, который вернулся из другой страны и обнаружил, что дом стал незнакомым.

– Спасибо, – подумал я.

«Не благодари. Я не делал это для тебя».

– Для кого?

«Для себя. Жить в голове человека, который собирается на собственную казнь без плана, скучно. Я предпочитаю, чтобы у моего носителя был хоть какой-то шанс. Эгоистично? Да. Но честно».

– Ты бесишь.

«Это моё предназначение. Иди уже. Не заставляй старика ждать».

Я открыл дверь машины. Холодный воздух хлынул внутрь, обжигая лицо и руки. Снег закружился в свете фонарей, как танцующие белые мотыльки. Кремль стоял передо мной – тёмный, молчаливый, безразличный к тому, что происходило внутри его стен.

– Александр Сергеевич, – подал голос Вася. – Я подожду здесь?

– Да. Жди.

– Если не выйдете через два часа…

– Через два часа я либо выйду сам, либо меня вынесут. В обоих случаях тебе не нужно лезть внутрь. Понял?

Вася кивнул. Его лицо было спокойным, но я видел, как побелели костяшки пальцев на руле. Он боялся. Не за меня – за себя. Потому что он был нормальным человеком в ненормальной ситуации, и нормальные люди боятся ненормальных ситуаций.

– Вася, – я обернулся. – Ничего не случится.

– Вы так говорите, – он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, – как человек, который говорит: «Ничего не случится», – а потом случается.

– Я говорю так, потому что так и будет. Поверь нормальному человеку.

Я закрыл дверь и пошёл к воротам.

Охранник в будке посмотрел на меня, потом в монитор, потом снова на меня. Его лицо не выражало ничего – профессиональная нейтральность человека, который видел столько важных персон, что перестал на них реагировать.

– Фамилия?

– Громов.

Охранник кивнул и нажал кнопку. Ворота открылись с тихим гудком. Я вошёл.

Кремль ночью был пуст. Никаких туристов, никаких прогуливающихся пар, никаких фотографов. Дворян…

Только фонари, снег и тишина. Мои шаги по каменным плитам были единственным звуком, и они эхом отдавались от стен, как будто кто-то повторял их за моей спиной.

Я шёл к трёхэтажному белому зданию с шестью колоннами у входа и флагом над крышей. Выглядело как музей или библиотека, но внутри, как я знал, были кабинеты, переговорные и комнаты, о которых не писали в документах.

Лестница. Шесть ступеней. Дверь. Дверь была открыта, как будто ждали.

Внутри – коридор. Мраморный пол, светлые стены, портреты на стенах. Портреты были странными: не чиновники, не политики, а люди в странной одежде, с глазами, которые казались живыми даже на холсте. Способные. Старые способные, которые жили задолго до меня и которых уже не было в живых. Галерея мёртвых героев, которые смотрели на меня со стен и молчали.

Я шёл по коридору и чувствовал, как нарастает давление. Не физическое – ментальное. Как будто воздух становился плотнее, тяжелее, как будто каждый шаг требовал всё больше усилий. Это не было магией или аномалией – это была аура места. Места, где принимались решения, от которых зависели жизни тысяч людей. Место, которое помнило слишком много.

Лифт. Третий этаж. Дверь с табличкой: «Кабинет советника». Никакой фамилии. Никакого имени.

Я постучал.

– Войдите, – раздался голос из-за двери.

Глубокий, спокойный, без эмоции. Голос человека, который говорил «войдите» тысячу раз до этого и скажет ещё тысячу раз после. Голос, который не был ни приветливым, ни враждебным – просто нейтральным. Как голос автомата, который сообщает время, но не потому что ему не всё равно, а потому что его задача – сообщать время.

Я открыл дверь и вошёл.

Кабинет был большим. Окна – панорамные, от пола до потолка, с видом на реку. Снег за стеклом, фонари, тёмная вода. Ночь, которая выглядела как картина в рамке.

Стол – массивный, тёмное дерево, с минимумом вещей на поверхности: компьютер, телефон, стакан с водой, одна папка. Никаких безделушек, никаких фотографий в рамках, никаких признаков личной жизни. Как будто человек, который сидел за этим столом, не имел жизни вне этих стен.

Кресло за столом. И в нём – Игнатий Сергеевич.

Он был… другим. Не внешне – внешне он был таким, каким я его помнил: сухое лицо, костяшки пальцев, покрытые шрамами, коротко остриженные седые волосы, глаза цвета мутного стекла. Но внутренне – другим. Тишина, которая стояла вокруг него, была не пустой, а наполненной. Как будто в воздухе вокруг старика было что-то, что не имело названия, но что влияло на всё: на свет, на звук, на температуру, на моё восприятие.

Он посмотрел на меня. Просто посмотрел. Без приветствия, без жеста, без приглашения сесть. Просто – посмотрел.

Я выдержал взгляд. Три секунды. Пять. Семь. Моё восприятие работало на пределе, анализируя каждую микродеталь его лица: расширение зрачков, направление взгляда, напряжение мышц вокруг глаз, частоту моргания. Игнатий делал то же самое. Два анализатора, два сканера, два инструмента, которые пытались прочитать друг друга и не могли, потому что оба были слишком хороши.

Десять секунд.

Игнатий моргнул. Первый раз за десять секунд. И, когда он открыл глаза, что-то изменилось. Напряжение, которое стояло между нами, не исчезло – сменилось. Как будто он принял какое-то решение и перешёл в другую фазу.

– Садись, – сказал он.

Я сел в кресло напротив его стола. Удобное, кожаное, с подлокотниками. Как в моём кабинете, только другого цвета.

Игнатий не говорил ничего. Он смотрел на меня, и я смотрел на него, и мы сидели в тишине, которая была тяжелее любого разговора. Секунды тянулись как минуты, минуты – как часы. Снег за окном падал медленно, как будто время внутри этого кабинета текло иначе, чем снаружи.

– Ты изменился, – сказал Игнатий наконец.

– Все говорят.

– Все – это Катя, Ус и Крог. Три человека, которые тебя знают. Я – четвёртый. И я говорю не о внешности.

– О чём?

Он не ответил. Вместо этого открыл папку, которая лежала на столе, и достал несколько фотографий. Разложил их передо мной, одну за одной, как карты на столе.

Пять фотографий.

Пять лиц.

Мёртвых.

Первый – невысокий мужик с короткой стрижкой и двумя магическими пистолетами. На фото он был живым: улыбался, стоял на фоне какого-то здания, держал пистолеты в руках, как охотник, который гордится своим оружием. Подпись внизу: Дмитриев Алексей Николаевич. Класс: Стрелок. Уровень: 347. Статус: погиб при выполнении задания в Высшем Разломе «Ладога-1».

Второй – безликий, буквально. Лицо было размыто, как будто фото было сделано в движении, но я узнал его по телосложению и одежде. Подпись:

Арантор Игнок Кузбайнев. Класс: Боец. Уровень: 312. Статус: погиб при выполнении задания в Высшем Разломе «Ладога-1».

Третий и четвёртый – рядом, на одной фотографии, как будто их сфотографировали вместе при жизни. Два мужчины: один высокий, другой среднего роста, оба с оружием, оба с выражением уверенности на лицах, которое я никогда не видел на лицах живых людей, потому что эта уверенность приходит только тогда, когда ты не знаешь, что умрёшь. Пятый…

Пятым был Валлек.

Я узнал его сразу, даже по фото. Спокойное лицо, белая рубашка, рука у рукояти клинка – не сжимающая, но и не отпускающая. Глаза, которые смотрели в объектив так, будто видели что-то за камерой, что-то, чего фотограф не мог заметить. Подпись:

Крейц Валлек Арнольдович. Класс: Мечник. Уровень: 401. Статус: погиб при выполнении задания в Высшем Разломе «Ладога-1».

Я смотрел на фотографии и не чувствовал ничего. Ну, почти. На самом дне, там, где сидело тошнотворное чувство, которое я пытался игнорировать с момента возвращения, что-то дёрнулось. Как будто кто-то дёрнул за нерв, который был прикреплён к моему желудку.

«Не ври, – голос Тишины был тихим, но твёрдым. – Он спрашивает не словами. Он спрашивает глазами. Не ври».

– Я знаю их, – сказал я.

– Ага, – Игнатий убрал фотографии обратно в папку. – Ты убил их.