Текст книги "Одиночка. Том VII (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Алина Савельевна Громова. Охотница В-ранга.

Алина Громова сидела в гостевой на втором этаже восточного крыла и… если честно, то чувствовала себя чужой!

Да, несомненно, комната была красивой: бежевые стены, дубовый паркет, камин с электрической имитацией пламени, диван цвета слоновой кости, два кресла, журнальный столик из стекла и хрома. Но, это был дом её брата. Не её…

Вилла в Петрозаводске была продана с торгов, когда пропал отец, а затем и её брат. Хотя… она понимала, что папа, скорее всего, уже погиб. Либо настолько глубоко залёг на дно, что появится, дай бог, когда у неё вырастут дети. Если появятся, конечно же.

А ещё, в данный момент, её беспокоила абсолютная тишина.

Алина слышала, как тикают часы. Слышала, как за окном шелестит снег, задевая ветку ели, которая росла под окном. Слышала, как дышит человек, который сидел напротив неё.

Этот человек был худой женщиной лет пятидесяти с короткими седыми волосами и лицом, которое когда-то было красивым, а теперь стало просто выразительным. Морщины вокруг глаз от частого прищуривания. Морщины вокруг рта от частого поджатия губ. Лицо человека, который много думает, мало улыбается и никогда не расслабляется.

Серая Сова.

Алина знала это прозвище, но не знала её настоящего имени. Не знала, откуда она пришла. Не знала, кто стоял за ней. Она знала только, что Серая Сова появилась в Новгороде не так давно. Её кто-то пригласил, и её статус назвала Капризова, которая встречалась с ней раньше.

И сейчас Серая Сова сидела в гостевой комнате нового крыла особняка Громовых и смотрела на Алину так, будто читала книгу, которую уже читала раньше, но забыла концовку.

– Он вернулся, – сказала Серая Сова.

– Да, – Алина кивнула. – Час назад.

– И ты его не видела.

– Нет. Ус сказал, что нужно подождать. Что брат сначала поговорит с прибывшими, а потом…

– А потом, – Серая Сова закончила за неё. – Ус решил, что тебе не нужно видеть брата первым. Затем, глава Совета Дворян Новгорода решил, что есть более важные вещи. Все вокруг решают.

В её голосе не было злости. Не было осуждения. Было что-то другое – что-то, что Алина не могла определить.

– Ус действует в интересах рода, – сказала Алина. – А Игнатий Савельевич, которого я видела лишь раз – действует в интересах безопасности охо…

– Они оба действуют в интересах Александра, – перебила Серая Сова. – Их волнует величие рода? Нет. А вот целостность твоего братца – да. Это разные вещи, даже если они пересекаются. Ус предан твоему брату лично, а не роду как институту. И это… – она сделала паузу, подбирая слово, – это одновременно его сила и его слабость.

Алина не ответила. Она знала, что Серая Сова права. Знала, что Ус был предан брату с той фанатичной преданностью, которая не поддавалась логике. Знала, что эта преданность могла быть как щитом, так и кинжалом, в зависимости от того, куда она была направлена.

– Ты злишься? – спросила Серая Сова.

– Нет, – Алина сжала руки на коленях. – Я… обеспокоена.

– Обеспокоена, – Сова кивнула медленно. – Хорошее слово. Дипломатичное. Мягкое. Не «злюсь», не «боюсь», не «не доверяю», а «обеспокоена».

– Что вам нужно, – Алина перестала смягчать слова. – Зачем вы здесь? И почему не даёте выйти?

Серая Сова улыбнулась. Улыбка была маленькой, почти незаметной, но Алина обратила внимание на то, как изменились её глаза: стали чуть теплее, чуть живее. Как будто она оценила что-то в Алине – прямолинейность, или отсутствие желания играть в игры.

– Я здесь для того, чтобы поговорить с твоим братом раньше Игнатия Сергеевича. Но увы, уже не выйдет. Поэтому, мне нужно поговорить с тобой, – сказала Сова. – О твоём брате. О том, что с ним произошло. О том, каким он вернулся. И о том, что это значит для всех нас.

– Для всех нас?

– Для всех нас, – повторила Серая Сова. – Не только для рода Громовых. Не только для Новгорода. Для всех. Это звучит драматично, но иногда драма – это единственный способ передать суть.

Алина посмотрела на камин. Электрическое пламя было красивым, почти живым: ровные языки оранжевого и жёлтого, которые не дрожали, не коптили, не потрескивали.

– Я не знаю, что с ним произошло, – сказала Алина. – Ус не рассказывал. Я с ним лично ещё не разговаривала. Я знаю только то, что он вернулся, и что он… другой.

– Другой, – Сова кивнула. – Опиши. Что значит «другой»?

– Да откуда я знаю? – вспылила Алина, но заметила строгий взгляд и смягчила тон. – Катя Капризова сказала, что он выглядит… лучше, – Алина помедлила, подбирая слово. – Не «здоровее», не «отдохнувше» – лучше. Как будто кто-то взял его и сделал идеальной версией самого себя. Кожа, волосы, лицо, тело – всё стало… чище. Чётче. Я не знаю, как это объяснить.

Серая Сова слушала молча. Её лицо не выражало ни удивления, ни скепсиса – только внимание.

– Чище, – повторила она. – Любопытно и страшно одновременно.

– Страшно?

– Ты когда-нибудь слышала о том, чтобы человек пережил погружение в разлом? Необычный заход на два-три часа, а именно глубокое, когда человек пропадает на дни, недели, месяцы?

Алина покачала головой.

– Откуда вы знаете, что Саша…

– Я слышу, о чём говорят внизу. Тем более, я видела, – продолжила Сова. – Трёх человек. Одного – после того, как он провёл в S-ранговом Белом разломе четырнадцать дней. Второго – после одиннадцати дней в Белом разломе А-ранга, который также дал сбой и превратился в ловушку. Третьего – после…

Она замолчала. На три секунды. Но эти три секунды были такими тяжёлыми, что Алина почувствовала, как у неё заложило уши.

– Третьего – после того, как он вернулся из Пустоши, – закончила Сова.

Алина не знала, что такое Пустошь. Термин был ей незнаком – ни в учебниках, которые она изучала при инициации, ни в разговорах с другими охотниками, ни в отчётах, которые она читала, помогая Усу с документацией. Но по тому, как Серая Сова произнесла это слово – тихо, без интонации, как будто называла имя чего-то, что лучше не называть вслух, – она поняла, что это не место, куда люди ходят добровольно.

– Что такое Пустошь? – спросила она.

– Место, – ответила Сова. – Место между мирами. Шов в реальности, через который иногда проваливаются те, кто слишком далеко заходит в разломы. Время там не работает. Пространство не работает. Физика не работает. Люди, которые попадают в Пустошь, либо умирают, либо возвращаются… изменёнными.

– Изменёнными – как?

Сова посмотрела на неё. Прямо, не отводя взгляда. И в её глазах Алина увидела что-то, чего не ожидала: не сухой аналитический интерес, а что-то живое. Тёплое. Почти… сострадание.

– Твоего брата не было месяц, – сказала Сова. – Ты думала, он мёртв. Все думали, что он мёртв. Все, кроме Уса. И вот он вернулся. Выглядит лучше, чем, когда уходил. Двигается иначе. Говорит иначе. Смотрит иначе. Капризова говорит, что от него исходит что-то огромное, давящее. Чувствуешь это?

– Я не видела его, – Алина сжала руки на коленях. – Ус не пустил.

– Ус не пустил, – Сова кивнула. – Ус знает больше, чем говорит. И он боится. Не тебя – для него ты не угроза. Он боится того, что ты увидишь. Что ты увидишь брата и не узнаешь его. Или, что хуже, узнаешь – и поймёшь, что это уже не он.

Алина хотела возразить. Хотела сказать, что это глупости, что брат – это брат, что внешние изменения не меняют суть человека.

– Что вы от меня хотите? – спросила Алина прямо.

Серая Сова откинулась на спинку кресла.

– Я хочу, чтобы ты была готова, – сказала Сова. – К тому, что твой брат может быть не тем, кем ты его помнишь. К тому, что он может быть опасен – не для врагов, а для своих. К тому, что решения, которые он будет принимать, могут быть правильными тактически и катастрофическими человечески. И к тому, что ты можешь оказаться перед выбором, которого не хочешь делать.

– Каким выбором?

Серая Сова помолчала. Потом сказала:

– Выбором между братом и правдой.

– Вы знаете что-то, – сказала Алина. – Что-то, чего не говорите! Что-то о том, что случилось с ним!

– Я знаю много вещей, – ответила Сова. – И большинство из них я не говорю. Не потому что хочу скрыть, а потому что говорить – значит давать информацию тем, кто не должен её иметь. Твой брат – способный. Ты – способная. Но между вами пропасть. Не возрастная, не социальная – опытная. Он видел то, чего ты не видела. Он сделал то, чего ты не делала. И он стал тем, кем ты не станешь, даже если проживёшь сто лет.

– Вы преувеличиваете.

– Нет, – Сова покачала головой. – Я недооцениваю. Потому что то, что я знаю о твоём брате – это верхушка айсберга. А то, что находится под водой, я даже не пытаюсь представить. Потому что если начну, не смогу остановиться. И тогда я стану не аналитиком, а испуганной старухой, которая видит монстров под кроватью.

Она произнесла это так спокойно, что Алина едва осознала смысл сказанного. А когда осознала – по спине прошёл холод.

Серая Сова боялась. Не в том смысле, в котором боятся обычные люди: не дрожью, не бледностью, не бегством. Серая Сова боялась профессионально – признавая существование угрозы, оценивая её масштаб и признавая собственную некомпетентность перед лицом этой угрозы. И для человека её уровня это было признанием поражения до начала битвы.

– Я хочу видеть брата, – сказала Алина.

– Я знаю, – Сова кивнула. – И ты его увидишь. Но не сейчас. Сейчас он с Игнатием Сергеевичем. А это встреча, которую я не могу контролировать. Никто не может. Игнатий – единственный человек в этом городе, который может сказать твоему брату то, что все остальные боятся сказать. И единственный, которого твой брат может услышать. Или не услышать. Это зависит от него.

– О чём они говорят?

– О Ладоге-1, – ответила Сова просто. – О том, что произошло в разломе. О том, кто убил пятерых людей, которые пытались уйти. И о том, почему этот кто-то сделал это.

Алина замерла.

– Пятерых людей, – повторила она. – Каких людей?

– Охотников. S-ранга. Девять человек погибло в Ладоге-1: четверо – от существ внутри башни, пятеро – от руки человека. Человека, который защищал кокон. Человека, который двигался быстрее, чем любой известный нам способный. Человека, лицо которого никто не смог запомнить, но который, по свидетельствам выживших, выглядел как… – она сделала паузу, – обычный человек.

Алина чувствовала, как у неё холодеют руки. Не потому что она поняла, о ком идёт речь. Она ещё не поняла. Но потому что поняла другое: то, что говорила Серая Сова, было не теорией, не гипотезой, не догадкой. Это было знанием. Твёрдым, проверенным, не оставляющим места для сомнений.

– Вы думаете, что это был он, – сказала Алина. – Мой брат.

Серая Сова не ответила. Она просто смотрела на Алину, и в её глазах было то, что хуже любого ответа: уверенность.

– Я не думаю, – сказала она наконец. – Я знаю.

– Как вы можете знать⁈ Он пропал! Он был… его не было там! Капризова говорила, мол, человек появился из ниоткуда, его не было в группе, он не входил в разлом вместе с ними!

– Любопытно, откуда это знает вассал вашего рода. Однако, – она усмехнулась. – Игнатий Сергеевич сказал много вещей, – Сова подняла руку, останавливая её. – Но он не сказал всего. Потому что не знал всего. Теперь – знает. Или почти знает. Именно поэтому он и вызвал твоего брата.

Она достала из кармана пиджака небольшой предмет: плоский, круглый, размером с монету. Металлический, с какой-то гравировкой на поверхности, которую Алина не могла разобрать.

– Это, – сказала Сова. – Аналитический инструмент. Фиксирует аномальную активность в радиусе пятидесяти метров. Работает на базе тех же принципов, что и системное восприятие, но независимо от носителя. Мы установили их на всех точках входа в Ладогу-1, прежде чем ударная группа вошла в разлом.

Она положила датчик на стол между ними.

– Этот датчик был установлен внутри разлома, в двадцати метрах от башни. В том месте, откуда, по показаниям выживших, появился человек с кинжалами. Он зафиксировал аномалию за четырнадцать секунд до первого убийства.

– Какую аномалию?

– Исходящую волну. Слабую, почти незаметную на фоне общей аномальной активности разлома. Но – исходящую. Не входящую, как у всех существ, которые находились внутри. Исходящую. Как будто кто-то стоял на этом месте и… излучал. Не энергию, не ману, не системный сигнал – что-то, что не имело категории в нашей классификации.

– И вы связываете это с моим братом⁈

– Я связываю это с тем, что произошло в особняке Барановых, – ответила Сова. – Там тоже была исходящая волна. Не входящая – исходящая. Точно такая же, по профилю. Точно такая же, по интенсивности. Точно такая же, по характеру.

Алина молчала. Слова застряли в горле, как кость, и не проходили. Она хотела возразить. Хотела сказать, что совпадения бывают. Что исходящая волна не доказывает ничего. Что её брат – не убийца, что он защищал людей, что он…

Что он что?

Она не знала, что он делал в том разломе. Не знала, почему он пропал. Не знала, откуда он вернулся. Не знала, что он стал. Она знала только то, что он был её братом. И этого было недостаточно.

– Я хочу видеть его, – повторила Алина. – Сейчас.

– Ты не готова, – Сова покачала головой.

– Вы не решаете, готова я или нет.

Сова посмотрела на неё долго. В её взгляде было что-то, чего Алина не видела раньше: не пренебрежение, не снисходительность, а… уважение. Крошечное, почти незаметное, но – уважение.

– Нет, – сказала Сова. – Не решаю. Но я рекомендую подождать. Не потому что боюсь за тебя – боюсь за него. Тем более, что у меня на тебя есть свои планы.

– Планы⁈

– Знаешь, что такое система⁈

* * *

– Да, – сказал я. – Я убил их.

Слова повисли в воздухе между нами, как дым от сигареты. Тяжёлые, плотные, осязаемые. Я произнёс их спокойно, без дрожи в голосе, без паузы перед «да». Просто – да. И это «да» было самым тяжёлым словом, которое я когда-либо говорил.

Игнатий не сдвинулся с места. Его лицо не изменилось. Его глаза, мутные, старческие, но пронзительные, продолжали смотреть на меня так, будто я был не человеком, а образцом под микроскопом.

– Пятерых, – повторил он. – Пятерых человек, которые убегали. Пятерых человек, которые не представляли угрозы в тот момент. Пятерых человек, которые просто хотели выйти из разлома и вернуться домой.

– Да.

– Зачем?

«Не ври, – голос Тишины был как каменная стена за моей спиной. – Не ври. Ни слова».

– Потому что задание, – я посмотрел Игнатию в глаза. – У меня было системное задание: защитить босса. Кокон. Я не знал, кто его ставит, не знал, зачем, не знал, что внутри. Я знал только одно: если кокон будет уничтожен, я умру. Система сказала это прямо: «Провал задания – смерть».

– И поэтому ты решил убить тех, кто мог вернуться с подкреплением?

– Да.

Игнатий помолчал. Его пальцы легли на стол и сложились замком.

– Ты понимаешь, что ты только что признался в убийстве пяти людей? Пятерых способных ранга S? Пятерых граждан, которые выполняли легитимное задание организации, куда выше, чем Совета Дворян?

– Понимаю.

– И тебе не стыдно?

Вопрос был неожиданным. Я ждал всего: гнева, угроз, жесткости. Не стыда. Стыд был эмоцией, а Игнатий не казался человеком, который оперировал эмоциями.

– Нет, – сказал я. – Мне не стыдно.

– Почему?

– Потому что стыд требует осознания неправильности. Я осознаю, что убийство – неправильно. Я осознаю, что эти люди не заслуживали смерти. Но в тот момент, в той ситуации, с той информацией, которую имел, я действовал единственно-доступным способом, который позволили бы мне выжить. Я могу жалеть о результате. Я не могу жалеть о решении.

Игнатий кивнул. Медленно, как будто взвешивал мои слова на невидимых весах.

– Интересная логика, – сказал он. – «Я могу жалеть о результате, но не о решении». Это значит, что ты считаешь своё решение правильным?

– Я считаю его единственным. Правильность, категория, которая требует выбора. Если выбора нет, то нет и правильности. Есть только необходимость.

– Красиво говоришь, – Игнатий чуть прищурился. – Как человек, который репетировал эту речь перед зеркалом.

«Не реагируй, – Тишина был твёрд. – Он провоцирует».

– Я не репетировал, – сказал я ровным голосом. – Я думал. Думал с момента, когда это произошло. Думал в разломе, думал после возвращения, думаю сейчас. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу: при тех же условиях я бы сделал то же самое. Не потому что я хочу убивать. Потому что я хочу жить.

– Хочешь жить, – Игнатий повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. – Все хотят жить. Даже те, кого ты убил. Они тоже хотели жить. Они пришли в разлом не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы защитить других. Чтобы обезопасить тысячи людей от тварей, которые могли выйти из Ладоги-1. Они хотели жить так же, как ты. И ты отнял у них эту возможность.

– Да, – я не отвёл взгляда. – Отнял. И я буду жить с этим. Но я буду жить.

Тишина в кабинете стала плотной, как вода на глубине. Я слышал, как тикают часы на стене за спиной Игнатия.

Тик. Тик. Тик.

Ритмичный, монотонный звук, который был единственным признаком того, что время не остановилось.

Игнатий открыл папку и достал ещё одну фотографию. Положил передо мной.

Это было фото, сделанное внутри разлома. На фото была башня: белая, спиральная, полупрозрачная. Та самая башня. Та, в которой висел кокон.

– Это центр Высшего Разлома Ладоги-1, – сказал Игнатий. – Центральный объект. Башня с коконом. Ты был здесь?

– Да.

– Внутри?

– Нет. Снаружи. На выступе в двадцати метрах.

– Ты видел, как мои люди вошли в башню?

«Говори правду.»

– Да.

– Ты видел, как появились существа внутри?

– Да.

– Ты видел, как мои люди умирали?

– Да.

– И ты не вмешался.

Это не был вопрос. Это была констатация. И в этой констатации было больше обвинения, чем во всех предыдущих вопросах вместе взятых.

– Нет, – сказал я. – Не вмешался.

– Почему?

– Потому что задание было – защитить кокон, а не людей внутри. Существа внутри башни были частью защиты. Они делали свою работу. Я делал свою.

– Твоей работой было смотреть, как умирают люди?

– Моей работой было не допустить уничтожения кокона. Люди внутри башни пытались его уничтожить. Следовательно, они были угрозой. Угрозу нужно нейтрализовать. Существа нейтрализовали её за меня. Я не видел смысла рисковать.

Игнатий закрыл глаза. На три секунды. Четыре. Пять. Когда он открыл их, его лицо было другим. Пустым, я бы сказал, словно кто-то вынул из него «что-то», что делало его живым, и оставил только оболочку.

– Ты знаешь, кто такие Дархан, Карелин, Суриков, Белоглазов и Алексеев? – спросил он.

– Нет, – я посмотрел на фотографии пятерых убитых. – Я знаю только их лица.

– Дархан, – Игнатий начал перечислять, – тридцать четыре года. Женат, двое детей. Дочери шесть лет, сыну три. Жена – не охотница, работает медсестрой в городской больнице. Дархан прошел инициацию позднее привычного, в девятнадцать лет, после того как его младший брат погиб в разломе A-ранга. Сразу стал системным. Вступил в клан не ради денег или славы – он вступил, чтобы другие семьи не теряли братьев.

– Карелин, – продолжил Игнатий. – Двадцать восемь лет. Не женат. Сирота, вырос в государственном учреждении для способных детей. Стал системным в двенадцать лет – один из самых ранних пробуждений в истории округа. Его класс – «Стрелок», специализация – магические пистолеты. Он был лучшим стрелком в моей группе. И самым тихим. Он почти не разговаривал. Но когда он брал пистолеты в руки – он пел. Старые песни, которые пела его мать, пока была жива.

– Суриков и Белоглазов, – голос Игнатия стал тише. – Братья. Двадцать шесть и двадцать три года. Родом из Мурманска. Оба стали системными после инцидента на Кольском полуострове, когда Белый разлом C-ранга открылся прямо в посёлке и выпустил стаю мобов. Они выжили. Родители – нет. С тех пор они были неразлучны. Всегда вместе, всегда бок о бок, всегда прикрывали друг друга. Они умерли вместе – в один миг, с интервалом в долю секунды.

– Алексеев, – Игнатий замолчал на секунду. – Тридцать один год. Жена беременна. Срок – семь месяцев на момент его гибели. Он не знал. Мы не сказали ему, потому что он бы отказался от миссии. Он бы остался дома. И, возможно, был бы жив. Но мы не сказали, потому что миссия была важнее. А теперь его жена – вдова с ребёнком, который никогда не увидит отца.

Я сидел неподвижно и слушал. Слушал и не чувствовал ничего. Ну, почти. На самом дне, в том месте, где жило тошнотворное чувство, что-то дёрнулось. Сильно. Так сильно, что я едва не содрогнулся.

Но я не содрогнулся. Потому что содрогаться означало бы показать слабость. А слабость в разговоре с Игнатием Сергеевичем была роскошью, которую я не мог себе позволить.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я.

– Потому что ты должен знать, – Игнатий посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видел раньше.

Не гнев, не ненависть, не презрение – боль. Глубокая, старая, застарелая боль человека, который хоронил слишком многих и научился жить с этим, но не научился принимать.

– Ты должен знать, кого ты убил. Не «пятерых системных». Не «охотников, которые убегали». А людей с именами, с историями, с семьями. Ты должен знать, потому что, если ты этого не знаешь, ты не человек. Ты – машина. И машины не имеют права жить среди людей.

– Я знаю, – сказал я. – Я знал с момента, когда убил их. Не имена, не истории, но я знал, что они люди. Люди с жизнями, с близкими, с будущим, которое я отнял. Я не делал вид, что убиваю «мобов» или «цели». Я знал, что убиваю людей. И я делал это всё равно.

– И ты можешь это объяснить?

– Нет.

– Тогда зачем ты это сказал? «Я знал, что убиваю людей». Зачем?

– Потому что вы просили не врать, – я посмотрел ему в глаза. – А правда в том, что я знал. И делал всё равно. Это не оправдание. Это факт. И факт страшнее любого оправдания.

Игнатий замолчал. Он сидел неподвижно, как каменная статуя, и смотрел на меня. Я не знал, что он думал. Не мог прочитать его лицо, оно было слишком спокойным, слишком контролируемым, слишком профессиональным. Но я чувствовал, что внутри него что-то происходит. Что-то большое, тяжёлое, сложное, что-то, что он не мог или не хотел показывать.

– Валлек, – произнёс Игнатий наконец.

Имя прозвучало иначе. Не как часть списка, как отдельное слово, которое имело вес, форму, текстуру. Как будто Игнатий произносил не имя, а целую историю.

– Валлек, – повторил он. – Ты убил его последним.

– Да.

– Он прикрывал меня.

– Да.

– Он знал, что умрёт.

– Да.

– И ты… – Игнатий сделал паузу, и я увидел, как его костяшки побелели от напряжения, с которым он сжимал пальцы, – ты опустил его на землю. Аккуратно. Бережно. Как спящего ребёнка.

– Да.

– Зачем?

«Не ври».

– Не знаю, – сказал я. – честно. Я не знаю. Это было… автоматически. Как будто моё тело действовало отдельно от головы. Голова говорила: «Убей». Тело говорило: «Убей – но уважай». Я не планировал это. Я не решал это. Это просто произошло.

Игнатий закрыл глаза. На этот раз – дольше. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Я считал, потому что не знал, что ещё делать. Сидел и считал секунды, пока старик за столом молчал с закрытыми глазами.

Когда он открыл их, боль не исчезла. Но она сменилась чем-то другим. Чем-то, что я не мог определить.

– Валлек служил мне двадцать три года, – сказал Игнатий тихо. – Двадцать три года он был моим щитом, моей тенью, моей правой рукой. Он не был просто телохранителем. Он был… – Игнатий замялся, подбирая слово, – он был частью меня. Как рука. Как нога. Как глаз. Без него я был неполным. И теперь я неполный. Навсегда.

– Я не могу это исправить, – сказал я.

– Я знаю, – Игнатий кивнул. – Я не прошу тебя исправить. Я прошу тебя понять. Понять, что ты отнял не просто жизни. Ты отнял части других жизней. Части, которые никогда не вернутся. Дархановы дети будут расти без отца. Жена Алексеева родит ребёнка, который никогда не увидит отца. Карелин не споёт больше ни одной песни. Суриков и Белоглазов лежат в одной могиле, как лежали рядом при жизни. А я… – он замолчал, – я буду жить с пустотой, которая была на месте Валлека.

Я молчал. Потому что не мог сказать ничего, что имело бы значение. Никакое «прости» не вернёт мёртвых. Никакое «я был не прав» не заполнит пустоту. Никакое объяснение не сделает прошлое другим.

– Но, – Игнатий поднял палец, и его голос изменился. Боль не исчезла, но отошла на второй план, уступив место чему-то другому – холодному, расчётливому, профессиональному. – Но я не вызвал тебя для того, чтобы заставить тебя чувствовать вину. Вина – бесполезная эмоция. Она не возвращает мёртвых, не меняет прошлое, не улучшает будущее. Я вызвал тебя для другого.

– Для чего?

Игнатий открыл папку и достал новые бумаги. Не фотографии – документы. Распечатки, графики, карты с красными точками. Те же красные точки, которые я видел на карте у Кравцовой.

– Ты знаешь, что произошло после закрытия Ладоги-1? – спросил он.

– Кравцова рассказала немного. Ударная волна. Изменение поведения разломов. Выход мобов в населённые пункты.

– Кравцова рассказала немного, – Игнатий кивнул. – Это правильно. Она знает факты, но не понимает сути. Я – наоборот. Я не знаю всех фактов, но я понимаю суть. Или, по крайней мере, пытаюсь понять.

Он разложил документы на столе. Я видел графики с кривыми, которые уходили вверх. Карты с красными точками, которых было слишком много. Таблицы с цифрами, которые не имели смысла.

– Седьмого декабря, – начал Игнатий, – через… так сказать, некоторое количество времени после закрытия Ладоги-1, я провёл встречу с Советом Дворян. На встрече присутствовали представители Высшей организации – те самые, которые «не существуют». Они показали мне эти данные. Шестьдесят три разлома S-ранга, изменённых одновременно в двадцати семи странах. Все перестали принимать. Все начали выпускать.

Он ткнул пальцем в карту с красными точками.

– Это глобальное событие, Александр. Не локальная аномалия, не региональный сбой – глобальное. И оно началось с Ладоги-1. Не «после Ладоги-1», а «с Ладоги-1». Ладога – эпицентр. Точка отсчёта. Триггер. И ты, – он посмотрел на меня, – ты был в эпицентре.

– Я был в двадцати метрах от башни, – возразил я. – Не внутри. Не в коконе. Рядом.

– Рядом, – Игнатий повторил это слово с нажимом. – Достаточно рядом, чтобы защитить кокон от двадцати охотников. Достаточно рядом, чтобы получить системное задание. Достаточно рядом, чтобы пережить переобновление, которое, судя по твоему виду, действительно произошло.

– Вы знаете о переобновлении?

– Я знаю, что система выдала тебе уведомление о «полном переобновлении». Я знаю, что твои характеристики изменились. Я знаю, что ты стал другим – физически, ментально, возможно, духовно. Я не знаю деталей, потому что твоя система – это твоя территория, но я знаю результат.

Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

– Вот что я думаю, Александр. Я думаю, что кокон в Ладоге-1 содержал не просто босса. Я думаю, что он содержал что-то, что способно изменять реальность. Не в философском смысле – в буквальном. Что-то, что вышло из кокона и изменило правила, по которым работают разломы. И я думаю, что ты – часть этого изменения.

– Почему вы так думаете?

– Потому что совпадений не бывает, – Игнатий чуть наклонился вперёд. – Ты пропал за три недели до Ладоги. Ты вернулся изменённым спустя неделю, после Ладоги. Ты был рядом с коконом. Ты выполнял задание по его защите. Ты получил переобновление после его завершения. Каждая точка в этой цепочке ведёт к одному выводу: ты связан с тем, что произошло. Как именно – я не знаю. Добровольно или принудительно – не знаю. Осознанно или нет – не знаю. Но связан – точно.

Я молчал. Тишина в голове молчала. Тишина в кабинете молчала. Даже часы за спиной Игнатия, казалось, замолчали.

– И что вы хотите от меня? – спросил я наконец.

– Я хочу, чтобы ты помог мне понять, – сказал Игнатий. – Не «рассказал всё», ибо я понимаю, что ты не можешь. Не «признался», ибо признание бесполезно без понимания. Я хочу, чтобы ты работал со мной. Вместе. Против того, что происходит.

– Против изменений разломов?

– Против всего, – Игнатий развёл руками. – Разломы – это начало. Выход мобов – это симптом. Болезнь куда глубже. Кто-то или что-то изменило правила игры. И если мы не поймём, кто и как, мы проиграем. Все. Не только способные, не только дворяне – все. Восемь миллиардов человек.

– И вы думаете, что я могу помочь?

– Я думаю, что ты – единственный, кто может помочь, – Игнатий посмотрел мне в глаза, и в его взгляде была уверенность.

Холодная, профессиональная уверенность человека, который просчитал всё и пришёл к выводу, который не нравился, но был неизбежен.

– Ты был в эпицентре. Ты получил изменения. Ты связан с тем, что вышло из кокона. Даже если ты не знаешь деталей, ты знаешь больше, чем кто-либо другой. И ты единственный ключ, который у нас есть.

– Ключ, – я усмехнулся. – Прикольное слово. Обычно ключи не убивают людей.

– Обычно – нет, – Игнатий кивнул. – Но мы живём не в «обычно». Мы живём в мире, где разломы выплёвывают тварей в центры городов, где система переобновляет людей, как программы, где коконы высших боссов содержат существ, способных изменять реальность. И в этом мире ключ может убивать. Это не делает его менее ключом.

Пауза. Я смотрел на Игнатия, и он смотрел на меня, и между нами была пропасть, которую нельзя было перекинуть ни словами, ни извинениями, ни объяснениями. Пятерых мёртвых нельзя было вернуть. Пустоту в Игнатии нельзя было заполнить. Но поверх этой пропасти можно было построить мост. Хрупкий, ненадёжный, опасный – но мост.

– Вы хотите, чтобы я работал на вас, – сказал я. – После того, как я убил ваших людей.

– Я хочу, чтобы ты работал не на меня, – Игнатий покачал головой. – Я хочу, чтобы ты работал со мной. Разница есть. «На меня» – это подчинение, выполнение приказов, отсутствие инициативы. «Со мной» – это партнёрство, обмен информацией, совместные решения. Я не буду твоим начальником, и ты не будешь моим. Мы будем двумя людьми, которые хотят одного и того же: остановить то, что происходит.

– А если я откажусь?

Игнатий не ответил сразу. Он посмотрел на фотографии пятерых убитых, которые всё ещё лежали на столе. Потом на меня. Потом снова на фотографии.

– Тогда я сделаю то, что должен, – сказал он тихо. – Не потому что хочу мести. Месть – это пустая трата времени. А потому что ты: опасность. Человек с твоими навыками, твоими характеристиками, твоим отсутствием моральных ограничителей, это опасность для всех вокруг. И если ты не согласишься направить эту опасность против реальной угрозы, я буду вынужден направить её… – он замолчал, подбирая слово, – нейтрализовать.

– У вас не получится нейтрализовать меня, – уверенно парировал я, и Тишина молчаливо согласился.