Текст книги "Бастард Александра 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 12

Царство Македония, долина у крепости Пидна, середина июля 311 года до н.э.

Конь подо мной идет шагом, изредка недовольно всхрапывая и востря ушами. Умное животное предчувствует приближающуюся смертельную опасность, но лишь нервно фырчит и повинуется воле всадника. Жеребец неплохой и руку мою успел почувствовать, но с Атиллой ему все равно не сравниться. Тот – настоящий демон войны, без страха и сомнений. Сам рвется в самую жаркую сечу, и всаднику остается лишь соответствовать его бешеной натуре. Этот не такой: он подчиняется воле хозяина, но явно не одобряет безумной человеческой страсти истреблять себе подобных.

Солнце уже жарит вовсю, но предстартовый озноб не дает почувствовать всю силу раскаленного светила. Железо кольчуги холодит плечи, одетый поверх ее пластинчатый панцирь и наплечники давят своей тяжестью. Левая рука сжимает рукоять треугольного щита, а в прорези кованого шлема видится далекая линия вражеского войска.

Десяток телохранителей держатся по бокам, позади скачут гиппархи и знаменосцы. Багровое знамя с золотым двуглавым орлом развивается над гребнями блестящих шлемов, а в ушах стоит дрожь земли от тысяч и тысяч копыт.

Весь фронт моего войска медленно спускается по пологому склону холма, и до противника остается еще чуть больше тысячи шагов. Сейчас самое время коннице переходить на рысь и начинать разгон, но я поднимаю руку вверх, и вновь взвывает труба, а барабаны учащают дробь, разнося команду: всем стоять!

Вся линия моей армии замирает на месте, а в это время конница Кассандра уже входит в реку. Речонка Эсон в середине лета – это даже не река, а так, ручей с бурлящим между валунами течением. Македонские и фессалийские кони идут, едва замочив бабки, а пехоте вода не доходит и до середины голени.

Вражеское войско выходит на левый берег и тоже останавливается. Сейчас особенно заметно превосходство противника в численности. Его чуть растянувшийся при движении фронт чуть ли не на треть длиннее нашего.

«Ну что ж ты медлишь-то, дорогой, – мысленно подначиваю Кассандра, – разве ты не видишь, что враг твой в смятении? Давай уж, покажи удаль молодецкую!»

Маленькие фигурки всадников прямо напротив продолжают стоять, а вот с противоположного фланга вдруг понеслось.

Алалалала! Задрожал воздух от крика сотен луженых глоток, и, дернув туда взгляд, я вижу покатившуюся в атаку агему Деметрия.

«Ага, – удовлетворенно хмыкаю про себя. – Вот значит, кто у нас самый жадный и самый нетерпеливый!»

Несколько мгновений длится заминка, говорящая о том, что атака левого фланга – это не часть проработанного плана, а чисто инициатива Деметрия. Я прям чувствую, как Кассандр в этот миг раздраженно смотрит в ту сторону. Его партнер не оставил ему выбора. Не поддержать свой левый фланг он не может, даже если у него и остались сомнения.

Кассандр все еще медлит с атакой, давая мне время увидеть, как навстречу гетайрам Деметрия выдвигается конница Талесия. С одобрением оцениваю то, что Талесий не спешит, давая гетайрам возможность хорошенько оторваться от своей пехоты.

Тяжелая конница Деметрия уже прошла половину дистанции, и только тогда навстречу двинулась моя кавалерия. Сначала рысью, а с трехсот пятидесяти шагов переходя в галоп и максимально разгоняясь для лобовой сшибки.

Кавалерия противника идет плотным строем, образуя из десяти тетрархий один общий клин, устремленный на прорыв строя. Развернувшаяся же навстречу ему лава Талесия, наоборот, максимально растянулась, словно бы намереваясь охватить противника с двух сторон.

Вижу, как на трехстах шагах мои всадники сделали первый залп, и до столкновения еще два раза такая же лавина стрел успела обрушиться на блестящие ряды гетайров.

«Три выстрела на полном ходу за пятнадцать секунд. Неплохо! – на автомате отмечаю выучку своих стрелков. – Надо будет вынести благодарность Борею и Талесию. Если, конечно, живыми останемся».

Последнее добавляю на всякий случай, дабы не дразнить судьбу, и, не отрываясь, слежу за схваткой на противоположном фланге. Там бронированный кулак Деметрия как нож сквозь масло прошел через разряженный строй всадников Талесия и по инерции, не снижая хода, помчался на вторую линию из плотных шеренг гипаспистов.

В этот момент на моем краю у противника вновь дико завыла труба, и мое внимание мгновенно вернулось на свой фланг. Бросаю взгляд на выстроенную напротив линию войск и сразу же вижу начавшееся движение. Это значит, что Кассандр-таки решился.

«Видать, – растягиваю рот в ироничной усмешке, – испугался, что приятель отберет у него всю славу разгрома Геракла!»

Очевидно, прорыв строя моей конницы Кассандр воспринял как успех Деметрия, и это позволило ему отбросить последние сомнения. Под рев трубы его панцирная агема двинулась вперед, увлекая за собой и полторы тысячи фессалийцев.

Обернувшись, нахожу глазами лица своих гиппархов. Все слова уже ранее сказаны, задача каждому поставлена, так что без лишней высокопарности произношу то, что в этом мире действительно важно для каждого воина:

– Да не устыдятся отцы наши детей своих! – Принимаю из рук телохранителя копье и, вскинув его над головой, поднимаю коня на дыбы.

– За мнооой! – ору, не жалея голосовых связок, и бросаю коня с места в галоп, потому как до летящего во весь опор противника осталось уже шагов пятьсот, не больше.

Первая гиппархия срывается вслед за мной, сразу рассыпаясь широкой лавой. Я хочу провернуть тот же финт, что проделал Талесий на противоположном фланге, то есть пропустить сквозь свои ряды тяжелую агему Кассандра и отсечь ее от легкой фессалийской конницы.

Бешено колотится в груди сердце, разгоняя адреналин по жилам, а линия вражеских всадников стремительно растет в размерах. Шррррр! Сквозь топот копыт пробивается звук тысячи одновременно вылетевших стрел, и буквально следом еще раз. Шррррр! Пошел второй залп, и через несколько мгновений – третий. Одна за другой три смертоносных потока стрел обрушиваются на гетайров, прорежая их ряды.

Наш обстрел остается без ответа, потому как идущие впереди гетайры и сами луков не носят, и фессалийцам линию «огня» перекрывают. Те видят перед собой свою тяжелую конницу и опасаются ее накрыть. Понять их можно: на полном скаку стрелки из фессалийцев неважнецкие, ведь до сих пор без седел и стремян воюют.

Земля летит под копытами коня, с оскаленной морды срываются клоки пены, а в прорези моего шлема шеренга вражеской конницы сузилась до одного всадника. Высокий гребень над шлемом, круглый блин щита и нацеленное мне в грудь острие копья.

Колени пружинят удар, разворот щита переводит прямой удар вражеского острия в скользящий, а мое копье с треском пробивает чужой щит. Ладонь тут же разжимается, и промчавшийся мимо всадник уносит с собой застрявшее в нем копье.

Убил я его или нет – сейчас неважно! Правая рука уже дернула из ножен махайру, и буквально с разворота я всаживаю ее уже в другой щит. Тот съезжает куда-то вбок, а я принимаю на свой щит удар с другой стороны. Окованный железом, тот держит, но прилетело мне, что называется, от всей души: левая рука буквально онемела и повисла безвольной плетью.

Щит что есть, что его нет – рука не в силах его поднять, и вражеский клинок проходится по левому боку, оставляя вмятину на пластинах панциря. Теперь, кроме руки, онемела еще и вся левая половина тела, но жалеть себя некогда. Встав в стременах, всаживаю махайру в вынырнувшего откуда-то всадника, и удар сверху вниз сносит того с седла.

Краем глаза вижу, что упавший уже не из гетайров. Расколовшаяся надвое каска не похожа на добротный шлем, а защита – на формованный панцирь.

«Ага, – отмечает подсознание, – значит, гетайры пролетели за спину, а это уже фессалийцы».

Я не вижу, что творится позади меня, но надеюсь, что все идет по плану. А план был такой. Три сотни панцирной конницы Кассандра пролетают сквозь разряженную лаву первой гиппархии и упираются в плотный строй второй. Третья же заходит им в левый фланг, и бронированная агема попадает в окружение. Две тысячи против трехсот: при таком соотношении гетайры продержатся минут десять – пятнадцать, не больше, и это время я с первой гиппархией должен держать фессалийцев, дабы они не смогли прорваться к Кассандру.

Поэтому, не оборачиваясь, крушу направо и налево подвернувшиеся щиты. Легкие фессалийские всадники стараются не лезть вплотную, а достать копьем издали, но рядом уже мои телохранители. Их щиты принимают на себя львиную долю причитающихся мне ударов и позволяют, не опасаясь, рваться вперед, пробивая широкий коридор в рядах противника.

В это время вслед за флангами пошла вперед и вражеская фаланга. Рассыпавшиеся впереди нее иллирийские пращники и лучники довольно бодро потрусили навстречу моим стрелкам, но прицельный обстрел моих арбалетчиков сходу выкосил несколько их вождей, и энтузиазм быстро угас. Цепочка вражеских стрелков предпочла держать дистанцию и не отрываться далеко от своей фаланги, а едва появилась возможность – скрылась за копьями и щитами фалангитов.

Задача моему центру была поставлена только одна: держать позицию и не двигаться ни вперед, ни назад. Поэтому, опустив сарисы на уровень глаз и уплотнив ряды, фаланга осталась на месте, спокойно ожидая врага. Таксиархи противника тоже в бой особо не спешат и ведут свою фалангу аккуратно, старательно держа строй и не допуская разрывов.

Получилось, что фланги Кассандра и Деметрия намного опередили свой собственный центр, и в то время, когда агема Кассандра уже рубилась в окружении, обе фаланги еще даже не вступили в бой.

Сейчас фалангиты с обеих сторон видят лишь кипящую мясорубку на обоих флангах, не понимая толком, что там происходит. Я тоже уже давно не вижу, что творится у нас на правом крыле, но, в отличие от простых воинов, понимаю смысл происходящего и очень надеюсь, что Талесий и Борей сумели выполнить задуманное.

Я повел свой фланг в атаку, когда агема Деметрия прошила порядки гиппархии Талесия и напоролась на копья пехоты второй линии. Что произошло дальше, я уже не видел, но судьба сражения решилась именно в этот момент. Едва копья гипаспистов остановили тяжелых гетайров, как пошла в атаку скрытая на северном склоне конница. Первая гиппархия под командой самого Борея ударила во фланг тяжелой конницы, а две других понеслись в обхват пехотных соединений, что шли в наступление второй волной.

Обширное открытое пространство вокруг позволяло коннице, не вступая в бой с панцирной пехотой Деметрия, зайти ей в тыл и накрыть перекрестным обстрелом с трех сторон. Теперь вместе со всадниками Талесия целых три гиппархии (3000 всадников) закружились вокруг трех тысяч атакующей пехоты. Двигаться под многократно усилившимся потоком стрел стало невозможно, и тогда, сжавшись в плотный прямоугольник и закрывшись щитами, пехота попыталась переждать обстрел. Перегруппировка немного помогла, но обстрел не прекращался и очень скоро начал сказываться в первую очередь на порядках легких гипаспистов. Безнаказанный обстрел и серьезные потери тут же сказались на боевом духе. Трудно сохранять хладнокровие, когда у тебя в тылу и на флангах вражеская конница. Такое выведет из равновесия даже самые дисциплинированные войска. Поэтому вместо поддержки оторвавшимся гетайрам Деметрия пехота начала пятиться назад. Сначала держа строй и отступая в боевом порядке, но обстрел все не кончался и не кончался, и тогда нервы у воинов не выдержали. Первыми в повальное бегство обратились легкие гипасписты, а затем уж и оказавшиеся в одиночестве этолийские гоплиты.

Бегство левого фланга оголило тылы только-только вступившей в бой вражеской фаланги, но та это заметила не сразу, а лишь когда в спину фалангитам полетели первые стрелы.

Всего этого я, естественно, не вижу и руководствуюсь только своей задачей – опрокинуть противостоящую конницу и замкнуть кольцо вокруг вражеского центра. Фессалийские всадники – одни из лучших в этом мире, если, конечно, их использовать по назначению. На низкорослых лошадках, без брони, вооруженные короткими мечами и копьями, они прекрасные разведчики, застрельщики и, вообще, легкая конница, а вот с моей кавалерией в ближнем бою им точно не тягаться. У моих и лошади крупнее, и седла, и стремена, не говоря уже про мягкий доспех, добротные кованые шлемы и длинные махайры. При таком соотношении вооружения, даже имея полуторакратное превосходство в численности, в лобовой сече фессалийцы продержались недолго.

В запале со своим ударным кулаком из телохранителей я пробил их строй насквозь и понял это лишь вырвавшись на оперативный простор. В другой ситуации такой безбашенный прорыв мог стоить мне больших неприятностей, но, к счастью, фессалийцы уже дрогнули и повернули коней.

Поток бегущих всадников устремился в обратном направлении, и на миг мой остановившийся десяток вновь оказался окруженным врагом. Правда, теперь основная масса не бросается на нас, а, наоборот, старательно обтекает, желая лишь побыстрее вырваться из схватки.

Это так странно, что весь десяток вместе со мной стоит и в растерянности смотрит на несущихся мимо фессалийцев. Все это длится буквально несколько мгновений, и как только за последними беглецами показываются наши всадники, я прихожу в себя.

Дернув узду, разворачиваю коня и бросаю его в погоню за бегущими. Теперь я уже не рвусь вперед как раньше: рубить отступающие спины и без меня желающих предостаточно.

Подняв голову, окидываю взглядом своих. На вскидку, вокруг меня уже не одна, а не меньше двух гиппархий.

«Значит, – на автомате делаю очевидный вывод, – с гетайрами Кассандра уже разобрались».

Впереди за спинами своих и чужих вижу выстроенные ряды пехоты. Поднятые щиты, опущенные острия копий! Пехота явно готовится встретить летящую на нее конницу.

Понимаю, что это вторая линия Кассандра и прикрывающие правое крыло фаланги гипасписты. Свою кавалерию я бы на эти копья не бросил, но впереди нас бегущие фессалийцы, и мне интересно, как они поступят.

Пришпорив коня, вырываюсь в первую шеренгу, дабы идущие следом всадники ориентировались на моего знаменосца. До копий пехоты шагов двести, не больше, и я вижу, как несущийся впереди вал фессалийцев резко меняет направление, пытаясь обойти свои же пехотные порядки.

Поднимаю правую руку вверх для привлечения внимания и тыкаю пятками коня. Тот наддает, и мы с ним вырываемся вперед еще на пару шагов. Взмахом руки показываю телохранителям и знаменосцу – сворачиваем, а затем резко бросаю коня вслед за удирающими фессалийцами. Охрана и знаменосец следуют за мной, а за нами и вся двухтысячная конная лава.

Если бы кто-нибудь в этот момент взглянул на картину боя с высоты птичьего полета, то увидел бы, как конный поток обтекает стоящую пехоту, словно бурная река – каменную скалу. А обойдя преграду, он раздваивается, большей частью продолжая свой бег в некуда, а малой заходя этой скале в тыл.

Так выглядел бы сверху только что проделанный маневр, который получился не совсем так, как я хотел. Чуть ли не половина моей конницы в азарте умчалась вслед фессалийцам, но не менее тысячи мне удалось повернуть в тыл вражеской пехоте.

Одержав коня, жду, когда вокруг соберутся последовавшие за мной всадники, и, пользуясь минутой, окидываю взглядом поле боя. Сразу даже не разберешь, кто где, поскольку битва стала похожа на слоеный пирог: мы, они и снова мы! Враг вроде бы в окружении, но не могу сказать, что оно приносит нам большую выгоду, потому как в весьма хилом кольце почти пятнадцать тысяч первоклассной пехоты, которая даже не осознает, что окружена, и продолжает сражаться.

Я вижу, что фланги противника полностью смяты, его конница либо в бегах, либо уничтожена, Кассандра и Деметрия тоже не видно, но зато шесть таксисов фаланги по-прежнему атакуют мой центр, а отряды гипаспистов умело прикрывают ее от наседающей с тыла конницы Борея и Талесия.

«Эту шахматную партию противник еще мог бы свести в ничью, – делаю вывод, глядя на стоящую под обстрелом вражескую пехоту, – но, к счастью, сами шахматисты куда-то подевались».

Я имею в виду, что ни Кассандра, ни Деметрия не видно, а это значит, что либо они погибли в бою, либо прорвались с остатками своих агем и сбежали. Их войско продолжает сражаться скорее по инерции, но бьется зло и умело, а числом все еще не сильно нам уступает.

Если к этому добавить тот факт, что запас стрел у моих всадников уже на исходе, то получается, что и мне бросить на чашу весов уже нечего. Продолжать обстрел скоро будет нечем, а атаковать в конном строю ощетинившуюся копьями пехоту – дело неблагодарное. В мои планы «Пиррова победа» никак не входит.

Пока я раздумываю, как быть, ко мне пробиваются гиппархи Эврон и Менелай. Тысяча Эврона почти вся здесь, а вот две трети гиппархии Менелая без команды умчались преследовать бегущих фессалийцев.

Чинить разборки сейчас не время, и, пройдясь жестким взглядом по их мокрым от пота лицам, командую:

– Построить гиппархии в десять шеренг и за мной!

Не дожидаясь, когда тетрархии выстроятся в один общий прямоугольник, тыкаю коня пятками, и тот, тяжело вздохнув, трогается вперед. Рядом тут же пристраивается знаменосец, за ним трубач и поредевший отряд телохранителей.

Даю трубачу команду, и тот начинает выдувать звуки торжественного олимпийского гимна, что во все времена и для всех эллинов означает только одно – прекращение войны и перемирие на время игр. Трубач старается во всю силу своих легких, и надрывный звук разносится по полю битвы, перекрывая даже звон железа и яростный рев воинов.

Конь подо мной идет неторопливым шагом навстречу выставленным копьям. Багряное знамя полощется на ветру, блестит вышитым золотом двуглавый орел, а трубач выдувает торжественный гимн. Позади нашего маленького отряда в парадном прямоугольнике движется еще тысяча всадников, придавая моему торжественному шествию грозную мощь.

Выстроенные ряды пехоты все ближе и ближе, и я уже могу разглядеть на осунувшихся лицах выражение злого ожесточения. Бой постепенно затихает по всему полю, и я специально не тороплюсь, давая время воинам остыть, а здравому смыслу – вернуться в разгоряченные головы.

Глава 13

Царство Македония, долина у крепости Пидна, середина июля 311 года до н.э.

Выйдя из шатра, смотрю на еще недавнее поле боя и непроизвольно хмурюсь. Всё пространство от южного склона холма до реки Эсон завалено трупами людей и животных. Несмотря на скоротечность, битва была злой, и большие потери не только у противника.

«Почему, когда дерутся свои, ожесточение просто зашкаливает? – мысленно задаю себе вопрос, хотя прекрасно знаю ответ. – Агрессию чужака проще понять: он чужой, а вот своего, того, кто всегда считался другом, но вдруг превратился во врага, простить невозможно».

Битва закончилась несколько часов назад, и похоронные команды только-только приступили к работе. До этого всё внимание отдавалось раненым, коих тоже великое множество.

Глядя на эту мрачную картину, в голове непроизвольно всплывает совсем другая: закрывшийся щитами строй, нацеленные в меня острия копий и мой крик прямо в насупленные, почерневшие от усталости лица:

– Доблестные сыны Эллады, Кассандр и Деметрий обманули вас! Это говорю вам я, Великий царь Геракл! Кассандр – цареубийца и изменник, это он отравил моего отца, Великого Александра, а теперь, вместе с другим изменником Деметрием, захотел убить и его сына. Разве вы, герои Эллады, хотите стать цареубийцами, хотите ответить перед Фемидой за царскую кровь на своих руках⁈

Да уж, в тот миг я не особо заморачивался, разбрасываясь обвинениями. Травил ли Кассандр или его братья Александра – меня вообще не волновало, главное было прекратить бойню, а всё остальное второстепенно. Поэтому закончил я тем, чего от меня ждали тысячи нацеленных глаз.

– Я не виню тех, кого обманом привели на это поле и ложью заставили поднять оружие против своего царя. Я виню тех, кто действительно несёт ответственность за кровь, пролитую на этом поле, а это Кассандр и Деметрий. Если они ещё живы, то их обоих ждёт казнь, в какую бы нору они ни забились, скрываясь от моего правосудия. Вам же, воины Эллады, я говорю: царь Александр прощает вас и предлагает вам шанс исправить свою невинную оплошность и перейти на службу к истинному царю.

Дав замершим воинам пару секунд на осмысление, я выкрикнул решающую фразу:

– Каждый, кто сейчас присягнёт на верность царю Александру, будет прощён и принят на службу со своим оружием и броней.

Последние слова были крайне важны, ибо ценность оружия в этом мире чрезвычайно высока, и моё обещание никого не разоружать сыграло ключевую роль. Почти сразу же, в ответ на мою речь, из рядов пехоты вылетел выкрик:

– Мы сыновьям Александра не враги! Говори, когда присягать!

Тогда, глядя, как чуть разгладились суровые складки на лицах воинов, я не смог сдержать горькой иронии.

«И за что мы все здесь только что резались насмерть, да ещё с таким ожесточением⁈»

Вслух же я выкрикнул другое:

– Да, прямо здесь и сейчас! – Ткнув пальцем под копыта своего скакуна, я обвел взглядом стоящие передо мной шеренги. – Пусть каждая синтагма построится отдельно, а командиры принесут клятву от имени всех своих подчинённых.

Даже в таком коллективном исполнении процедура присяги затянулась на несколько часов, и, несмотря на усталость, я простоял всё это время на поле. Честно скажу, было нелегко. Высочайший нервный накал, что позволял не замечать синяки, порезы, растяжение мышц и прочие «милые» мелочи, начал отходить, а вместо него навалилась усталость, боль во всём теле и тяжесть навешенного железа.

Писарь моей канцелярии читал заготовленный текст присяги, а лохаги, синтагматархи и прочие командиры построенных подразделений повторяли за ним, не особо напрягаясь от того, что все они давали клятву верности не просто царю Александру IV, а единому и неделимому союзу двух братьев – Геракла и Александра.

Конечно, я понимал, что большинству всё равно, что они там говорят и кому клянутся. Сменись ситуация, и это войско присягнет другому победителю с той же лёгкостью, что и мне. Дело было не в этом. Просто ещё один, стоящий рядом со мной писарь тщательно записывал имена всех командиров и названия подразделений, а потом подавал эти листы каждому присягнувшему на подпись.

Для сегодняшнего дня вся эта бюрократия не имела смысла, но я уверен: когда-нибудь эти списки и подписи мне очень пригодятся для законного обоснования своей власти на Балканах.

Пока тянулась канитель с присягой, я постарался не тратить время совсем уж впустую и вызвал всех своих командиров с докладом. К тому моменту я всё еще ничего не знал о судьбе Кассандра и Деметрия. Погибли они в бою, попали в плен или им удалось бежать? От того, каким будет ответ на этот вопрос, зависело дальнейшее развитие моего Балканского предприятия.

Первым примчался Эней, но по интересующему меня вопросу он ничего сказать не мог. Леонид, появившийся буквально следом, тоже не прояснил ситуацию. Порадовал лишь командир третьей гиппархии Фарсалла: именно он возглавлял удар во фланг агеме Кассандра.

Едва слетев с коня, гиппарх ощерился довольной улыбкой:

– Нашли-таки! – выпалил он, опережая мой вопрос. – Нашли мы его!

Оказалось, в кровавой сутолоке боя он сам и его бойцы потеряли Кассандра, а поскольку отдельным гетайрам всё-таки удалось ускользнуть, то гиппарху не хотелось даже гипотетически предполагать, что тот мог быть среди них. Ехать ко мне на доклад без чёткого ответа на вопрос: жив Кассандр или мёртв, Фарсалл не мог, а место разгрома агемы гетайров было просто завалено трупами лошадей и людей. Найти там кого-то определённого было непросто, к тому же поиск затрудняло ещё и то, что никто из воинов Фарсалла не знал Кассандра в лицо. В общем, найди то, не знаю что! Бедолага совсем было отчаялся, но тут на помощь ему пришёл кто-то из бывших противников. В вытащенном из-под завала теле тот уверенно опознал своего полководца.

Не перебивая, я терпеливо выслушал все подробности этих поисков – новость того стоила. Смерть Кассандра снимала половину головной боли, а вот со второй половиной так не повезло. Борей вернулся лишь к концу затянувшейся присяги с хмурым, посеревшим лицом. Его понурый вид лучше всяких слов говорил, что Деметрий вновь ускользнул.

– Виноват, Великий царь! – Борей склонил голову, уткнувшись глазами в землю. – Не выполнил волю твою, упустил гада этого, Деметрия!

«Как⁈ – захотелось мне заорать. – Как ты мог упустить его, ведь у тебя было вдвое больше бойцов? Плюс пехота по фронту!»

Очень хотелось проораться и сбросить накопившееся напряжение, но я сдержался. Искренний, виновато-понурый вид Борея говорил, что тот старался как мог. Разочарованный, я даже не стал интересоваться подробностями, но мой молчаливый упрёк всё-таки вынудил Борея оправдаться.

– Я ж впереди своих был. Мы как врезались в их строй, так я аж с другой стороны от Деметрия оказался. Поначалу упёрлись было, но как стали одолевать, так начал к нему пробиваться, а тот, видать, понял, к чему дело идёт, собрал вокруг себя тетрархию и – прямо в стык между нами и пехотой. Там, сознаюсь, моя вина: жидковато было, вот он и прорвался. А как вырвался из кольца, так прямиком на запад помчался. Мы за ним! Гнали аж до самых гор, а там у него заводные кони ждали. Наши-то уже в пене, так куда…? В общем, ушёл, гад! – Борей ещё раз тяжело вздохнул. – Моя вина, признаю и пощады не прошу!

Я не стал ни орать на него, ни наказывать, а просто махнул зло рукой, мол, сгинь, видеть тебя не хочу.

Борей попытался было ещё что-то сказать, но Эней не дал и буквально оттащил того в сторону. Грек лучше всех меня знает и понимает: в такие минуты ко мне лучше не соваться – виноват не виноват, а под горячую руку могу наказать так, что мало не покажется.

Все эти ещё такие свежие воспоминания за мгновение промчались в моём сознании, и, с силой зажмурившись, я прогоняю прошлые видения.

«Надо жить настоящим, – усмехнувшись, говорю самому себе, – а настоящее требует немедленных действий».

Раз Деметрий сбежал, то надо как можно быстрее обрезать ему все возможные пути отступления. Сделать так, чтобы он нигде не смог отсидеться и накопить «жирка». Сделать его для всех персоной токсичной и опасной, дабы никто не отважился оказать ему поддержку. Для этого я написал грозную проформу письма, а писари быстро размножили её, дописывая лишь имена и титулы. Первый гонец уже умчался в Эпир к царю Алкету II, а следующие поскачут в Афины, в Этолийский союз, к Полиперхону и к свободным городам Пелопоннеса.

– У тебя земля будет гореть под ногами! – Глядя на краснеющий горизонт, произношу это так, будто Деметрий может меня услышать.

Быстро развернувшись, захожу в шатёр, но долетевший до меня топот копыт заставляет остановиться на пороге. По звуку всадник, явно, несётся через лагерь во весь опор, а такое может позволить себе только сам царь или срочный царский гонец.

Заинтересовавшись, останавливаюсь на полушаге и через мгновение вижу, как со взмыленной лошади соскакивает всадник. Охрана тут же берёт его в кольцо, но я приказываю им пропустить.

Ещё не знаю, какие новости он привёз, но предчувствие уже тревожно сдавило сердце. Ощущение беды крепко вцепилось в душу, и мне приходится приложить усилие, чтобы окружающие этого не заметили.

Держа на лице жёсткое бесстрастное выражение, встречаю подскочившего гонца.

– Откуда?

– Из Гераклеи, мой царь! От архиграматевса Геласия.

Склонив голову, гонец подал мне кожаный тубус с посланием, и я резко срываю с него крышку. Тут же подумав, что не стоит демонстрировать свою нервозность, останавливаю движение. Вскинув голову, обвожу всех спокойным уверенным взглядом, а затем неспеша захожу в шатёр.

Едва за моей спиной упал тяжёлый полог шатра, как я вытряхиваю из тубуса свиток.

Геласий, как глава правительства, оставлен в столице за старшего, и все новости идут через него. Ни Эвмен, ни Зенон, ни кто-либо из сатрапов не знают, что я сейчас в Македонии, поэтому шлют гонцов в Гераклею, а уж оттуда Геласий пересылает их мне.

Выдохнув, прохожусь глазами по строкам письма:

«Великий царь Геракл, пишет тебе твой верный слуга и архиграматевс Геласий. Пишу, преисполненный скорби, ибо полученная весть полна печали. Сегодня, последнего дня месяца Скирофорион, следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (30 июня 311 года до н.э.), прибыл корабль из иудейского города Азотос (Ашдот), с которым пришло срочное послание от тетрарха Феофила. Сей доблестный воин сообщил прискорбную весть о том, что стратег Зенон, командующий твоей армией в Сирии и Иудее, погиб в бою. Дабы не пересказывать все подробности этой потрясшей нас трагедии, я прилагаю к моему письму послание оного тетрарха Феофила».

«Зенон погиб! – всё ещё не могу осознать прочитанное. – Как такое могло случиться⁈»

Нервно вытряхиваю из кожаного футляра ещё один, застрявший внутри свиток. Едва не разорвав, разворачиваю скатанный лист бумаги и читаю корявые пляшущие буквы.

«Великому царю Гераклу от верного слуги его, тетрарха третьей парфянской гиппархии, Феофила. Писано девятнадцатого дня месяца Скирофорион, следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (19 июня 311 года до н.э.). Со скорбью сообщаю тебе, Великий царь, что господин мой и твой верный слуга Зенон героически пал в бою, прикрывая отход прорывающихся из западни воинов. Случилось сие горестное событие три дня назад, а началось всё с известия, пришедшего в начале месяца. Я точно не знаю, от кого была весть, но стратег Зенон на совете объявил нам, что по данным дозоров Селевк покинул Газу и двинулся со своим отрядом по дороге на Вавилон. На этом совете было принято решение выступить на перехват и перекрыть Селевку путь к Вавилону. Следующим же днём все три гиппархии выступили в поход. Через два дня мы нагнали в пустыне колонну Селевка и немедленно атаковали его. Воины врага успели перестроиться в фалангу, и тогда стратег Зенон принял решение взять её в кольцо и вынудить к сдаче обстрелом с дистанции. Наши гиппархии растянулись по фронту, беря фалангу в обхват, и начали обстрел. Воины Селевка падали, поражённые нашими стрелами, и дело уже шло к победе, но в этот момент неожиданно из-за ближайших холмов появилась многочисленная пехота и конница. Они набросились на наше левое крыло и обратили его в бегство. Растянутость наших порядков не позволила нам быстро собраться для отражения сей внезапной атаки, и враг воспользовался этим сполна. Охваченные паникой наши воины побежали, а конница врага бросилась в преследование. Стратег Зенон с несколькими тетрархиями встал у преследователей на пути, и ценой своей жизни эти герои не позволили истребить врагу всех нас. Те, кто спасся, вернулись было обратно в город Азотос, но филистимляне закрыли перед нами ворота. Тогда воины собрали совет, ибо выяснилось, что никого из старших гиппархов не осталось в живых. На этом совете воины выбрали стратегом меня. Я всего лишь тетрарх и никогда не командовал отрядом более полусотни, но соратники поставили меня, твоего верного слугу, потому как посчитали самым достойным. На этом же совете было принято решение немедля отправить тебе послание и двигаться на север в сторону иудейской Яффы, откуда и был отправлен корабль с посланием тебе, Великий царь.»