Текст книги "Бастард Александра 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

– Ты, Борей, – указал я своему другу детства, – волна за волной будешь растягивать правый фланг врага, пока не обрушишь его.

– А ты, – мой взгляд перешел на Экзарма, – проделаешь то же самое на противоположном крыле и зайдешь вражеской фаланге в тыл.

Такая тактика была уже не раз опробована нами в бою и не вызвала возражений даже у Патрокла. Я сделал ставку на конницу, начиная с формирования первой сотни еще в далеком Пергаме. Теперь пришло время пожинать плоды.

Птолемей хотел превратить рукав Нила в непреодолимую преграду для нас, а я собираюсь сделать из реки камень преткновения для самого Птолемея. Его главное преимущество – в количестве пехоты, сосредоточенной в центре. Там у него почти сорок тысяч против двадцати пяти у Патрокла. Он рассчитывал, что мы разобьем лоб, штурмуя этот «бастион». Вот только мы этого делать не будем.

Мой план прост: надо вывести из боя оба центра – и наш, и противника. Они должны просто стоять друг напротив друга, блокируя любые действия противной стороны, пока судьба битвы будет решаться на флангах. В такой ситуации Птолемей теряет больше, ведь у него в центре численное преимущество, тогда как у нас полное превосходство на флангах.

Мой взгляд вновь возвращается к полю боя, и я вижу, как вторая и третья гиппархии Борея переходят реку. Птолемей бросает им навстречу орду кушитов, но это не та сила, что может остановить растянувшуюся лаву моей конницы. Противник тоже это видит, и вот уже личная агема Птолемея, блеснув начищенными доспехами, пошла в бой. Это ненадолго остановило наш натиск, но и Борей бросил в дело резервы. Он лично повел в атаку третью волну из двух тысяч всадников.

Пустыня на западном берегу Байлаха бесконечна, и места там предостаточно. Конница Борея растягивается как тугой лук, охватывая фланг противника всё шире и шире. У Птолемея недостаточно кавалерии для такой длины фронта. Удар его личной агемы смог залатать одну дыру, но их с каждой минутой становится всё больше и больше. Я уже вижу, как первые беглецы, нахлестывая коней, покидают поле боя. Это еще не тотальное бегство, но явный предвестник этого.

Мой взгляд переходит на другой фланг. Там ситуация почти идентична, только вместо конницы там всадников Экзарма встречают плотные ряды пехоты. Египетские таксисы еще не сталкивались с конной каруселью, когда скачущие перед их носом всадники безнаказанно расстреливают их порядки. Для них сюрприз еще впереди, ведь здесь у Птолемея совсем нет кавалерии и противопоставить этой убойной тактике ему совершенно нечего.

– Да уж, – произношу даже с некоторой долей разочарования, – такое ощущение, что опыт сражений при Габиене, у стен Халмана и в долине Пидны прошел совершенно мимо внимания сатрапа Египта!

Не то чтобы я сильно расстроен, но я ожидал от Птолемея куда более серьезной подготовки.

Оставив правый фланг, мой взгляд переносится в центр. Там первая шеренга нашей фаланги замерла в десяти шагах от кромки мутной воды. На противоположном берегу линии фалангитов также остановились в ожидании. Никто не атакует, и обе стороны предлагают друг другу перейти реку. Таксиархи Птолемея ждут этого от нас, но нам это не нужно. С каждой минутой этого простоя конница Борея и Экзарма всё больше крушит фланги врага и очень скоро зайдет в тыл центру.

Думаю, теперь и Птолемей понимает всю катастрофичность своего положения. Единственный выход из этого – атака центра. Его фаланга должна броситься вперед и попытаться взломать нашу, но для этого ей требуется пересечь водную преграду.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: такой переход нарушит строй фаланги, и на другом берегу она станет легкой добычей для противника. Это понимает Птолемей, это понимают его таксиархи, и потому не делают самоубийственного шага.

Снять часть подразделений с центра и перебросить их на фланг тоже небезопасно. Ослабление фаланги позволит мне нанести удар и прорвать центр, что также приведет к поражению.

Сейчас уже очевидно, что речной рубеж, спасший Птолемея одиннадцать лет назад и на который он так рассчитывал сегодня, не только не помог, но и сыграл с ним злую шутку.

Это видит и Патрокл, стоящий рядом со мной. Его хриплый голос долетает до моего уха.

– Прикажешь атаковать, мой царь?

Отрицательно мотаю головой.

– Нет! Подождем, пока яблоко само упадет нам в руки.

* * *

Бескрайняя желто-коричневая равнина завалена конскими и человеческими трупами. Их много, но не так, как могло бы быть. Большая часть фаланги Птолемея сдалась и перешла на мою сторону. Легкой кушитской коннице тоже повезло – ей удалось сбежать, а вот фессалийцам досталось будь здоров. Они оказались зажатыми между нашей конницей и гетайрами Птолемея, а последние стояли до конца и полегли почти все.

Когда фланги врага были смяты, а центр оказался в окружении, я последовал установившейся традиции. Затянул на подбородке шлем и под оглушающий рев труб тронул Аттилу вперед. Следом за мной двинулись знаменосцы и три сотни катафрактов.

Порядки нашей фаланги расступились, и вся эта слепящая начищенным железом процессия вошла в реку. Я не безумец и не собирался бросать свою элитную конницу на копья вражеских фалангитов. Я рассчитывал на броский эффект и не прогадал.

Остановив коня на вражеском берегу, в двух шагах от линии опущенных сарисс, я выкрикивал слова прямо в уставившиеся на меня хмурые лица:

– Битва проиграна! Вам незачем умирать! Переходите на сторону истинного царя, и ваша вина будет прощена!

Этого хватило! Почти сорок тысяч фалангитов Птолемея сложили оружие, даже не вступив в бой. Думаю, эта битва войдет в анналы истории как пример наилучшего применения конницы против пехоты.

Битва закончилась где-то с час назад, и вся моя армия уже на западном берегу. Идет обычная рутинная работа войны: установка лагеря, сбор мертвых и помощь раненым. Вперед умчался только Борей с двумя гиппархиями. Его всадники преследуют разбежавшихся кушитов и тех немногих из отступающих подразделений Птолемея, что сохранили порядок и не захотели сдаться.

Самого Птолемея, как и его брата Менелая, среди мертвых пока не нашли, и я надеюсь, Борей приведет мне их живыми. Если нет – то тоже не беда: деваться им все равно некуда. Египетский флот потерпел поражение у Александрии еще неделю назад, и Пелузий был последним шансом Птолемея. Теперь вся дельта Нила, от западного до самого восточного рукава, в моих руках, и с приходом большой воды корабли Неарха и Аристолеона смогут дойти до самых Фив (Луксора). Вряд ли за столь короткий срок Птолемею удастся собрать новую армию. Для этого, как минимум, нужны деньги, а совет верховных жрецов Египта заверил меня, что не окажет Птолемею никакой поддержки, если Лучезарный Амон дарует наследнику божественного Александра победу в бою. Сегодня уже всем очевидно, чью сторону принял Лучезарный Амон, так что властителям египетских душ никак не удастся отвертеться от выполнения своей части сделки.

Эта договоренность хоть и была немаловажной, но не из-за нее я посылал тайных агентов и договаривался с верховным духовенством Египта. Главной целью я ставил повторение той процедуры, что египетские жрецы провели с «моим отцом», когда признали его сыном единого бога Амона-Зевса, нарекли фараоном Верхнего и Нижнего Египта и посвятили в сан верховного жреца Амона.

Когда месяц назад в Газу прибыли посланники высшего жречества Египта, они привезли мне принципиальное согласие на такую церемонию, и теперь оставалось только добраться до Мемфиса, где планировалось ее провести.

Спросите: зачем мне несуществующий титул и сан жреца чужого бога, да и вообще вся эта канитель? Ответ прост! Я царь, который никогда и никем не был коронован; никакие великие мужи не слышали, как мой отец нарекал меня своим наследником; никакие высшие жрецы не объявляли меня повелителем Земли и защитником ее народа. Вся моя власть держалась и держится лишь на авторитете и голой силе, и это неправильно. Власть крепка только тогда, когда она стоит на праве, а сила является лишь одной из вспомогательных опор. Думаю, именно поэтому Великий Александр так настаивал на своем божественном происхождении и требовал от жрецов подтверждения этому.

Если высшие египетские жрецы проведут со мной церемонию посвящения в верховные служители Амона и нарекут меня фараоном – сыном бога Амона-Зевса на Земле, то продолжится традиция от отца к сыну. Отец был фараоном, и я тоже; отец был верховным жрецом Амона, и я тоже; отец был царем Македонии, Греции, Азии и Индии, и я тоже должен быть. А кто против, кто сомневается в моем законном праве, тот враг мой и каждого моего подданного. Против того я обязан применить силу, которую дает мне мое право рождения, мой народ и моя армия.

Вот такой идеологический фундамент я готовился заложить под свое правление и будущие правления моих наследников. В войне против сатрапа Египта эта цель имела для меня не меньшее значение, чем устранение самого Птолемея как принципиального противника и постоянной угрозы моему царствованию.

Сейчас, проехав по всему еще не остывшему полю боя, я придерживаю Аттилу перед уже поставленным для меня шатром. Вокруг идет спокойная размеренная суета установки стандартного боевого лагеря. На размеченных местах вырастают палатки фалангитов, где-то ударно копают ров и насыпают вал. Если абстрагироваться от груды трупов там у реки, то никогда не подумаешь, что всего час назад здесь шла кровопролитная битва.

Спрыгнув с коня, замечаю стоящие у входа фигуры в серых хламидах.

«Помяни черта…» – без всякого почтения мысленно прохожусь по посланникам египетских жрецов.

Старший из них – худющий старик с изможденным лицом – сделал шаг навстречу и склонил свою бритую налысо голову.

– Великий царь, я, жрец бога Тота, Пумайятон, извещаю тебя, что был свидетелем того, как Лучезарный Амон пролил на твое воинство лучи победы и позволил тебе поразить неприятеля. Я прошу твоего соизволения отбыть в Мемфис, дабы рассказать совету верховных жрецов об этом событии.

Он замер, склонившись, а я милостиво взмахиваю рукой.

– Иди, жрец, и сообщи священному собранию, что милостью Лучезарного Амона отныне у народа Египта новый фараон, и имя ему – Геракл.

Эпилог

Столица Всемирного царства Гераклея Великая, май 307 года до н.э.

Едва ощутимый ветерок с моря проникает сквозь широкий арочный проем и хоть немного остужает всепроникающую жару. Подойдя к арке, я подставляю лицо под это дуновение, а голос Гуруша продолжает бубнить у меня за спиной.

– С милостивейшего дозволения Великого царя, верный слуга его Гуруш доносит до слуха государя…

«И как ему еще это не надоело!» – Без всяких эмоций констатирую про себя то, что мой верный секретарь находит какое-то мазохистское удовольствие в этих пышных церемониальных фразах. Я никогда не требовал от него такого гротескно-церемониального обращения и даже ни раз пробовал перевести эти каждодневные доклады на более дружескую ноту, но Гуруш упорно стоял и стоит на единственной приемлемой для него позиции: ты великий царь и господин, а я ничтожный червь и твой преданный слуга.

Я давно уже махнул рукой на все странности Гуруша и со смирением стоика просто дожидаюсь, когда он доберется, наконец, до сути.

– Вчера вечером прибыл гонец от Ипполитона, – между тем продолжает бубнить Гуруш, – того, что Великий царь назначил послом в далекую страну Цинь.

«О, это уже интересно!» – Вспыхивает у меня в голове, но я продолжаю слушать.

– Еще: вдова Патрокла прислала прошение о заступничестве. Также сатрап Сибиртий…

– Стоп! – Резко пресекаю бубнеж. – О чем просит вдова?

– Так, так, так! – Гуруш тут же зарылся в свитках в поисках нужного, и пока он копается, я с горечью вспоминаю, что старик Патрокл год назад покинул наш бренный мир.

Сразу после войны в Египте здоровье стало подводить ветерана. Сказались старые раны, возраст, – в общем, запросился мой старый друг на покой, и как ни трудно мне было согласиться с этим, пришлось отпустить. Как частенько бывает в таких случаях, на пенсии Патрокл протянул недолго. Через полгода слег, но перед смертью, говорят, поднялся, заставил рабов одеть на себя панцирь, шлем и вышел с мечом в руках во двор. Там и умер, прямо посреди своего двора, в полном вооружении, как и положено воину Македонии.

– Вот нашел! – Гуруш выхватил свиток из десятка лежащих на столе. Развернув его, он тут же пробежался по нему глазами и поднял на меня смущенный взгляд.

– Молит не забирать у нее дом…

– Что за хрень! – обрываю его на полуслове. – Как забирать? Кто посмел⁈

Сразу даже не нахожу слов от возмущения, но вид Гуруша говорит мне, что спрашивать его о том, кто отважился тронуть вдову моего друга, бесполезно. Он явно ничего об этом не знает, поэтому разом гашу эмоции и просто приказываю:

– Феодота позови ко мне, как закончим!

Настроение безнадежно испортилось, а вспыхнувшая в душе ярость не дает вновь сосредоточиться на обычных вещах. Приложив усилие, гашу вспышку раздражения, но слушать доклад Гуруша настроение пропало совсем. Протянув руку, ставлю на этом точку:

– Дай мне послание Ипполитона и ступай!

Передав свиток, Гуруш еще раз склонился до земли и попятился к двери. Это движение задом с постоянными поклонами напомнило мне китайских купцов, что были в Гераклее где-то полтора года назад.

«От них что ли набрался?» – Иронично хмыкнув, я вдруг вспомнил, как прибытие в столицу китайского каравана переполошило весь город. В домах знати, как и в кварталах бедноты, только и разговоров было, что об узкоглазых человечках с другого конца Ойкумены. Для лучшего понимания скажу, что эффект был такой, как если бы в Москву двадцать первого века прибыло посольство инопланетян.

Это были купцы из царства Чжао, что, как я понял, находилось где-то на севере будущего Китая. Купцы привезли еще неизвестный никому чай, шелковые ткани, фарфор и еще много всяких диковинок. Все раскупили у них мгновенно – уж чего-чего, а денег в столице мира хватает. Я сам лично принял купцов в приемной зале дворца, и рассказ их был мне интересен. К своему стыду, я вдруг осознал, что практически ничего не знаю про этот период китайской истории. Все мои знания ограничивались тем, что это время потом назовут эпохой Сражающихся царств и закончится оно лет через пятьдесят победой династии Цинь.

Тогда, слушая хвастливые речи купцов о самом сильном и богатом царстве Чжао, меня вдруг осенила идея, что я могу открыть Великий Шелковый путь почти на двести лет раньше. И не просто открыть, а взять его под свой контроль. Я прям загорелся тогда этой идеей и сообщил купцам, что с ними обратно в Чжао пойдет мое посольство и большой караван товаров из Гераклеи. Китайцы, конечно, обрадовались – путь неблизкий и небезопасный, а с царской охраной будет во сто крат спокойней.

Сразу же начали собирать товар и других купцов, желающих присоединиться, я же стал подыскивать главу посольства и того, кто будет отвечать за безопасность сего весьма недешевого предприятия. Послом я выбрал философа и географа Ипполитона: он еще мало чем прославился, зато был довольно молод и крепок здоровьем, что для такого тяжелого похода имело большую цену. Кто-то ведь должен был все записать и вернуться назад, чтобы квалифицированно рассказать об увиденном и услышанном. На пост главы охраны как-то сама собой всплыла кандидатура Ареты. Подруга детства уже три года как служила начальником таможни на острове Дженнет, что закрывал вход в бухту Мармарис. Это был как бы компромисс: вроде и не ссылка (потому как совсем рядом), но и не в столице – на почетной службе, но не во дворе. В общем, принцип понятен. Я зла на нее не держал и давно уже простил, но вернуть во дворец девушку, которая призналась тебе в любви, – равносильно приглашению в постель, а я этого не хотел.

Гуруш мне иногда докладывал о ней, и то, что я слышал, меня не радовало. Таможня была, явно, не тем местом, где душа такого человека, как Арета, находила удовлетворение. Она там тихо спивалась, и это меня огорчало. Поручив ей охрану посольства, я убил сразу двух зайцев: дал каравану лучшего шефа охраны и одновременно спас Арету от прозябания в скуке и пьяном одиночестве.

Идея Великого шелкового пути под контролем Гераклеи вдохновила меня настолько, что, открывая сухопутный маршрут в Китай, я решил этим не ограничиваться. Для этого я послал недавно назначенному сатрапу Египта Никандру приказ отыскать заброшенный канал Фараонов и провести оценку его состояния. Я помнил, что относительно не так давно, каких-то двести лет назад, персидский царь Дарий восстановил канал между восточным рукавом Нила и Красным морем и даже посылал по нему флот.

Впрочем, это была не задача сегодняшнего дня, а скорее стратегия на десятилетия. С того времени прошло больше года, и по последнему докладу Никандра он уже начал расчистку канала. В общем, дело движется! Рано или поздно по каналу пойдут корабли, а караваны с товарами из Китая станут обыденностью в Гераклее.

Проследив взглядом, как за Гурушем захлопнулась дверь, я развернул свиток и начал читать.

«Сие послание Великому царю Гераклу от верного слуги его Ипполитона отправлено пятого дня месяца Посидеона года сто восемнадцатой Олимпиады (5.12.308 года до н.э.) из города Мараканда».

Непроизвольно морщусь, потому что Мараканда – это в далеком будущем город Самарканд, а ныне столица сатрапии Согдианы. Это значит, что караван с посольством за почти год прошел намного меньше, чем я ожидал.

«Хотя, – тут же пытаюсь найти и позитивную сторону, – с учетом того, что письмо шло больше полугода, сейчас караван продвинулся куда ближе к Китаю».

Усмехнувшись, возвращаюсь к письму.

«Пишу тебе, Великий царь, и заранее прошу прощения за задержку, ибо вины моей тут нет. Весь север Гиркании и Парфии объят пламенем войны. Сатрап этих областей Мелиократ беспощадно борется с мятежными племенами. Потому нам пришлось обходить намного южнее – через Кубху (Кабул) на Дрангиану – и только оттуда двигаться на север, в Бактрию и Согдиану. Должен сказать, что во всех этих областях тоже неспокойно, и хотя войны нет, но на дорогах полно разбойных банд. Еще будучи в столице Бактрии, я указал на это сатрапу Стасанору, но тот лишь усмехнулся на мои слова. Я так и не понял до конца, что это значит».

Оторвавшись от письма, бросаю раздраженно и зло:

– Зато я знаю! Это значит, что Стасанору пора на покой. Бедняга уже слишком стар, а Бактрии нужен кто-то поживее.

Выплеснув недовольство, вновь возвращаюсь к строкам письма.

«Особо нижайше кланяюсь Великому царю за ту воительницу, что ты поставил защищать нас. Ее воля и бесстрашие граничат лишь с ее жестокостью. Не так давно, когда караван пересекал пустынные равнины Дрангианы, один из ее воинов отобрал у погонщика бурдюк с водой, так она своей рукой обезглавила вора и объявила, что эта судьба ждет любого, кто нарушит законы Великого царства. Должен отметить, что никто из команды ее свирепых громил, зовущихся нашими охранниками, не осмелился ей возразить, а ведь она казнила одного из них за ничтожную провинность. Думаю, непререкаемость ее авторитета поднялась на такую высоту еще и потому, что буквально на днях она отстояла караван от целой орды грабителей. Не меньше сотни их вылезло из-за придорожных скал и кинулось грабить и убивать погонщиков. Часть воинов была в голове каравана, часть – в хвосте, но Арета не стала дожидаться подмоги и бросилась в бой с одним десятком всадников. Как фурия, налетела она на разбойников, лично убила их предводителя и заставила разбежаться еще до подхода подкрепления».

Славословие Ипполитона в честь Ареты заставило меня улыбнуться.

«Молодец, подруга! Рад, что я нашел тебе дело по душе!»

Дальше новости вновь пошли неприятные. Получалось, что власть Всемирного царства распространялась лишь на центральные города и главные дороги Бактрии и Согдианы, а вся остальная страна оставалась практически неподконтрольной. Там правила местная верхушка, почти в открытую, не подчиняясь царским сатрапам.

То, о чем пишет Ипполитон, для меня не новость. Об очередном восстании в Парфии я уже получал известие от сатрапа Мелиократа, а о тяжелом положении дел в Бактрии и Согдиане мне регулярно доносят все: стратеги, прокуроры, да и сами сатрапы этих провинций.

Только три года назад Эвмен навел там порядок, и вот пожар разгорается вновь. Моих знаний истории хватает, чтобы понимать: это процесс перманентный. Персидская держава на протяжении всего своего существования непрерывно воевала с подвластными территориями, подавляя одно восстание за другим, а чем кончилось, все знают. Бесконечные восстания покоренных народов уничтожили Ассирию, по сути сломили мощь Римской державы. Ни одно государство не способно на протяжении длительного времени выносить такое давление. Понимание этого было со мной изначально, как и остающийся без ответа вопрос: что делать и как бороться с этой заразой?

«Если просто разгромить мятежников на поле боя и казнить главарей, то насколько эти меры утихомирят регион? – много раз спрашивал я себя и сам же находил неутешительный ответ. – Судя по истории прошлого и будущего, ненадолго».

Мне уже давно стало ясно, что одними карательными акциями тут не обойтись. Еще Евмен, докладывая мне об умиротворении Парфии и Гиркании, говорил, что лишь притушил пожар и, несмотря на массовые казни мятежников, восстания будут продолжаться. Местная родовая знать никогда не смирится с потерей власти и влияния. Подрастут дети казненных, вернутся сбежавшие за границу родственники – и все начнется по новой. Нужны другие, более кардинальные меры.

Мысль о том, что эта червоточина рано или поздно погубит созданную мною страну, мешала мне спать по ночам и требовала действий.

Казалось бы, в чем проблема? Источник болезни известен – удали его, и все! Организм будет жить долго и счастливо. В общем случае – да, но на деле все далеко не так просто. Источник сопротивления – это родовая и племенная знать! Удалить только ее невозможно: рядом с вождями обязательно встанут простые воины, пастухи и крестьяне. Убивать придется десятки, а может, и сотни тысяч людей? И ладно, если бы дело было только в этом, но ведь на место убитых и казненных придут другие, вырастет новая аристократия, новые ханы и вожди. Что тогда? Косить траву по новой? Только ведь это и называется бесконечной губительной войной со своими же сатрапиями!

В таких вот жарких спорах с самим собой я частенько проводил вечера, пока приезд китайских купцов не натолкнул меня на мысль. Глядя во время приема на их круглые лица и узкие прорези глаз, я вдруг вспомнил про китайского философа Шань Яна и философскую школу легизма.

«Вот оно, – вспыхнуло в моей голове в тот момент, – вот он путь к спасению!»

Потом уже, проработав все, что я знаю о легизме, и отбросив самые людоедские постулаты, я выбрал оттуда только то, что мне нужно:

«Верной службой своему царю каждый простолюдин может добиться высших должностей в государстве! Чины и звания даются подданному не по праву рождения, а за заслуги и верность государю!»

Примерно об этом говорил главный постулат учения Шань Яна, и примерно к такому же выводу через две тысячи лет пришли московские государи, создавая класс служилого дворянства и даже опричнины.

«Как в том, так и в другом случае результат превзошел ожидания, – обрадованно подытожил я свой экскурс в историю, – маленькое и самое слабое царство Цинь создало огромную империю, просуществовавшую тысячелетия, а княжество Московское превратилось в необъятную Россию».

Найдя решение проблемы, я начал претворять его в жизнь. Для начала было необходимо создать стройную философию, отточить постулаты и прочее. Для этого я пригласил ко двору Анаксиора – довольно известного, но еще молодого философа из Милета. Он, что было немаловажным, являлся поклонником Аристотеля и его учения о божественном происхождении царской власти. В беседах с ним я изложил ему основные постулаты легизма, и должен сказать, тот прямо загорелся идеей, уверяя, что я открыл возможность создания идеального человеческого общества. В душе я, конечно, усмехнулся, но азарт и увлеченность молодого философа пришлись мне по душе. Целый год он работал над трактатом, который так и назвал «Идеальное государство», а на днях я прочитал его. Прямо скажу: много спорных моментов, но в целом именно то, что мне было необходимо. Теперь оставалось только воплотить теорию в жизнь, и для этого я созвал на сегодня внеочередное заседание совета безопасности.

Раз в месяц, если нет срочных поводов, я собираю своих доверенных соратников на совещание, которое и называю советом безопасности. Эти же люди в основном и занимают все высшие посты в армии и государстве, но думаю, это никого не удивит. По-другому и быть не могло!

Отложив прочитанное письмо, поднимаю взгляд на открывшуюся дверь. Появившийся в проеме Гуруш затянул свою нудятину, сводящуюся к одному: в приемной ждет разрешения войти Эвмен.

Не дожидаясь окончания, бросаю ему: «Зови», – и уже через пару мгновений в мой кабинет входит архиграматевс моей канцелярии, а другими словами, глава правительства и министр обороны Всемирного царства. По возвращении с Востока я вернул Эвмену его прежний пост. Достойных полководцев у меня уже имелось немало, а вот с премьер-министрами прямая беда.

За прошедшие восемь лет Эвмен мало изменился: он по-прежнему строен и подтянут, только волосы поседели, а лицо избороздили более глубокие морщины.

Сегодня Эвмен пришел раньше остальных, дабы до начала совета доложить мне о кое-каких новостях. Поприветствовав меня, он подошел к столу и раскрыл принесенную папку.

– Позволит ли Великий царь…!

Взмахом руки останавливаю его, мол, давай без этого, и Эвмен сразу переходит к делу.

– Наше посольство возвратилось из Карфагена ни с чем. Совет тридцати отказался выдать нам Птолемея. – Вскинув взгляд, Эвмен оценил мою реакцию и продолжил: – Еще приходят новости из Тарента. В гавани этого города видели корабли Деметрия, есть устойчивый слух, что ареопаг города хочет нанять Деметрия для защиты полиса.

Я молчу, и Эвмен, словно бы еще раз обдумав, говорить или нет, все же добавил:

– Если такое поведение оставить без ответа, это плохо скажется на твоем авторитете в Ойкумене, мой царь!

Взглянув на своего советника, позволяю себе легкую усмешку:

– Чего стоит авторитет, если его может пошатнуть такая малость!

Да, три года назад Птолемей в очередной раз показал, что не зря слыл хитрецом и умеет просчитывать ситуацию. Пока его с братом искали по всем закоулкам Египта, он уже плыл в сторону Киренаики. Еще раньше туда отправился корабль со всей его семьей. Там, в Кирене, он попытался было собрать новое войско, но накопить жирка ему не позволил идущий по его пятам флот Неарха. Не найдя поддержки у населения Кирены, Птолемей на пятидесяти кораблях покинул город, и новости о нем лишь спустя полгода пришли из Карфагена.

По настоянию совета туда были отправлены послы, но, если честно, крови Птолемея я не жаждал. Во мне есть крепкая уверенность в том, что в Карфагене Птолемей не уживется, впрочем, как и Деметрий в Таренте. Очень скоро местные властители поймут, что люди такого формата, как Птолемей и Деметрий, больше опасны для своих ближних друзей, чем для дальних врагов. Уж слишком они любят тянуть одеяло на себя.

А что касается Карфагена и Тарента, то пусть потешатся! Недолго осталось! Скоро волчата из Рима дадут им всем хорошенечко прикурить, вот тогда и посмотрим, кто будет смеяться последним.

Давая Эвмену понять, что этот разговор закончен, резко меняю тему:

– В этом году сыну Роксаны Александру исполняется шестнадцать, а значит, пора уже ему занять Македонский трон.

Эвмен бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Мой царь, ты действительно хочешь отдать трон Македонии…

Он не договаривает, но я и без этого слышу то, что он не решился сказать:…этому мальчишке! Да, я хочу дать шанс Александру IV. В конце концов, он «мой брат», и у него, как и у меня, могла быть совсем другая судьба.

Другое дело, что у меня нет никаких сомнений: юному царю Македонии не удастся усидеть на троне без моей помощи. Балканы до сих пор представляют из себя бурлящий котел, лезть в который у меня нет ни малейшего желания. Мне гораздо проще и дешевле управлять этим змеиным клубком издалека. Так, по моему указанию, едва взбунтовавшийся эпирский народ убил тамошнего царя Алкета II, Эней двинулся с войском в Эпир и посадил на трон сына Клеопатры Неоптолема II. Еще одним письмом я настоятельно посоветовал Главкию, царю племени тавлантиев, не лезть в это дело, а юного Пирра отправить ко мне в Гераклею на воспитание. Двенадцатилетний Пирр сейчас уже здесь, при дворе, учится с другими знатными детьми в элитном гимнасии. Там собраны дети большинства сатрапов и подвластных царей, а учат их по специальной программе специально отобранными мною учителями. Так я совмещаю нынешнюю практику аманатов с будущей системой взращивания компрадорски настроенной элиты.

Примерно такую политику я веду и на всей остальной территории Эллады, стараясь обходиться без военной силы. Я не хочу тратить ни время, ни ресурсы на абсолютно бесполезную и нищую Грецию. Мой девиз: пусть они сами перегрызут друг друга, а потом я приду и заберу тех, кто останется. Зная нездоровое внимание греков к терминам, я предложил всем греческим полисам не полное подчинение и даже не протекторат, а союз. Не дань подвластных городов автократору, а взносы в союз о беспошлинной торговле и взаимопомощи. По нему купцы Всемирного царства могли беспошлинно торговать в городах Эллады, а греческие купцы – лишь в таких крупнейших центрах, как Гераклея, Александрия, Тир, Сидон и Вавилон.

Тот, кто разбирается в мелочах, может сказать: так ведь это же вольные города, в них все могут заходить и торговать, не платя царских пошлин. Да, соглашусь я, манипуляция налицо, но греки-то этого не знают, а когда поймут, то это уже не будет иметь значения. Союз всем выгоден, и в первую очередь – самим греческим полисам. За малые деньги они получают и защиту, и открытые безопасные рынки для торговли. Кто ж от такого откажется!

Сейчас в союзе уже больше половины греческих городов. Упираются еще только Афины, Спарта да несколько полисов на Пелопоннесе, что удерживает под своим контролем Полиперхон. На него и Лисимаха я не давлю, потому как де-юре эти двое являются подданными «моего брата» македонского царя Александра IV.

В общем, как я и говорил, Балканы – это кипящий котел, в который лучше не соваться. Пусть Эллада сама доведет себя до изнеможения, а лет через тридцать, когда с севера навалятся орды злых галлов, вот тогда, может быть, я приду и спасу «цивилизованный мир» от кровожадных варваров.