Текст книги "Бастард Александра 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

«Как только мы обойдем горящие дрейфующие корабли, – мысленно убеждаю самого себя, – то нас увидят с триер противника. Увидят не где-нибудь, а у себя в тылу! Первая реакция в таких случаях какая? Правильно: обошли – полундра! Без единого жесткого командования у кого-нибудь из капитанов нервы обязательно не выдержат, и он бросится уносить ноги».

Я понимаю: если хоть один из кораблей дрогнет, то общее бегство будет уже не остановить. Поэтому, едва черные корпуса вражеских триер показались из-за пелены дыма, я напряженно вглядываюсь в это скопище кораблей, пытаясь разглядеть потенциальную червоточину.

До противника сейчас не больше семи-восьми стадий (около полутора километров), и, несмотря на то, что мы движемся средним темпом, через десять-пятнадцать минут никакого иного выбора, кроме как принять бой, у вражеских капитанов уже не останется. Я это понимаю, моряки напротив тоже это понимают, и напряженное ожидание на той стороне, думаю, не меньше, чем у меня.

Я ставлю не на свою внезапную атаку, а на панику и бегство врага еще и потому, что у него около тридцати кораблей, а у меня только одиннадцать. Пусть что-то мы сожжем до столкновения, но все равно численное преимущество врага слишком велико, а значит, потери у нас будут немалые.

Я хочу минимизировать потери, поскольку понимаю: это сражение лишь прелюдия, а основная схватка еще впереди. Вот только нельзя допустить, чтобы противник даже заподозрил о таких мыслях, и потому мы уверенно идем на сближение. Пусть видят, что мы намерены взять их в кольцо и уничтожить. Наглость и уверенность играют нам в плюс, так же как и черный дым, застилающий полгоризонта. Он не дает врагу с полной уверенностью разглядеть нашу малочисленность и заставляет мандражировать: а вдруг там, в дыму, за нами идут еще корабли и скоро шанса спастись уже не будет?

Пять стадий до таранов первой вражеской линии. Все катапульты уже заряжены и ждут только команды. «Ворон» на каждой галере поднят в готовности вонзиться своим острым клювом во вражескую палубу. Стрелки уже натянули тетиву на луки, а абордажные команды выстроились для решительного броска. Все замерли в безмолвном ожидании, и только грохот барабанов выдает размеренный темп, а скрип уключин и всплеск весел эхом отвечают ему в унисон.

Триеры противника шустро перестраиваются у меня на глазах. Им надо поторапливаться, потому что дрейфующие в языках пламени корабли уже в какой-нибудь сотне шагов, и жар от бушующего огня уже чувствуется на лицах.

Для выбора, как уходить из-под надвигающейся опасности, у противника остаются считанные мгновения, а вариантов по-прежнему всего два: либо атака, либо бегство!

Вижу, как носы ближних к нам триер всё-таки начали разворачиваться в нашу сторону, и я ору во весь голос:

– К бою!

«Всё! Твой план не сработал! – щёлкает в моей голове. – Несмотря на опасность сгореть заживо, враг предпочёл схватку!»

Сигнальщики на марсах уже передают команду на другие галеры, барабаны учащают ритм, и весла все яростней и яростней вгрызаются в морскую пену. Не отрывая взгляда от кораблей противника, одеваю шлем, и пальцы на автомате затягивают ремень под подбородком.

Всё, я готов к рукопашной схватке! Рука легла на рукоять махайры, и тут я вижу, как из общего строя противника, откуда-то с задних линий, вырвался корабль. Наращивая темп гребков и резко набирая скорость, он устремился в направлении, строго перпендикулярном линии атаки, – туда, где в неверном мареве дневного солнца белеют крепостные стены Саламиноса.

– Уф! – выдыхаю с изрядной долей облегчения. – Кажется, Олимпийские боги не оставили нас своей милостью! Первый камушек покатился с горы!

И действительно, не прошло и пары мгновений, как за первым беглецом последовал второй, затем третий, и вот уже вся задняя линия противника развернулась на девяносто градусов и устремилась в сторону далекого города.

В первой линии врага не сразу поняли, что произошло, и еще несколько мгновений идут нам навстречу. Но вот я вижу, как заполошно засуетились на их палубах, – видимо, дошло, что их осталось уже половина и та тает прямо на глазах.

Повернувшись к Аристолеону, говорю негромко, но четко:

– Пусть барабанщики выдадут максимальный темп!

– Да, мой царь! – отчеканив мне, архинаварх уже орет так, что его рев заглушает шум моря. – Наддать темп!

Бум, бум, бум! Частота ударов возросла вдвое, и кажется, что и громкость их тоже увеличилась. В такт заданному ритму быстрее замелькали весла, и галеры рванулись в завершающем рывке.

До противника не больше двух стадий, и наш рывок не остался незамеченным. Головы на вражеских триерах завертелись на сто восемьдесят градусов: с картины своих убегающих товарищей на набирающего ход противника и обратно. Страх остаться в одиночестве разгоняет панику, и число желающих принять бой становится всё меньше и меньше.

Последний десяток кораблей отвернул уже всем скопом, торопясь уйти в последний момент с линии нашей атаки. Они явно запоздали с маневром, и при желании я мог легко утопить как минимум половину из них, но эти корабли сейчас меня не интересуют.

– Пусть бегут! – говорю вслух, потому что в молчании стоящего рядом Аристолеона чувствую разгорающийся азарт.

Я не собираюсь преследовать бегущих – не в этом была цель маневра. Замысел был как раз в обратном: дать им возможность сбежать, дабы сражающиеся корабли врага остались без прикрытия с тыла.

Цель достигнута: почти тридцать вражеских триер оставили «поле битвы» без боя, и теперь весь оставшийся флот Поликлета оказался в полном окружении. И пусть ему почти удалось прорвать наш центр – это уже неважно!

Мой взгляд останавливается на ударной группе египетского наварха, что всеми силами рвется взломать наш центр. Во главе с флагманской пентерой, она глубоким клином вонзилась в порядки наших триер, и для полного прорыва ей осталось совсем чуть-чуть. В азарте битвы Поликлет еще не видит того, что произошло у него в тылу, и уже считает себя победителем. Прозрение придет к нему буквально через несколько мгновений, когда из ниоткуда на палубы его кораблей посыпятся огненные заряды, а тараны моих галер ударят в незащищенные кормы его триер.

Глава 25

Восточное Средиземноморье, сатрапия Сирия, город Рамита (Латакия), конец ноября 311 года до н.э.

Флагманская «Тольмирос» идет вдоль побережья, и мне хорошо видны лежащие на песке корабли. Их много: десятки вытащенных на берег судов лежат словно выбросившиеся на сушу киты. Это не трагедия и не катастрофа, а обычная практика этого времени.

Неделю назад мой флот подошел к сирийскому побережью, а городская гавань Рамиты смогла вместить лишь пятую часть этой армады. Всех причалов этого, отнюдь не маленького по нынешним временам, порта хватило лишь на постановку одиннадцати флагманских галер и десятка триер. Весь остальной флот после высадки десанта вынужден был разделиться. Триеры и крупные биремы отошли к северу – в порты Пиерия (Самандаг) и Александрия на Иссе (Искендерун), а униремы и прочая мелочь, которую легко можно вытащить на берег, остались здесь, на песчаных пляжах Рамиты.

Сегодняшнее утро выдалось на редкость солнечным и безветренным для поздней осени, так что меня вновь потянуло выйти в море. Я решил пройтись на «Тольмирос» вдоль побережья и лично проинспектировать, как мои капитаны и адмиралы подготовились к приходу тяжелых зимних штормов.

Зима в здешних широтах не лучшее время для мореплавания. В период с декабря по март море вообще считается закрытым. Ни греки, ни финикийцы не пренебрегают этим правилом, уж слишком высоки риски отправиться в гости к Посейдону или какому-нибудь другому владыке морей. Лучше уж, считают они, вытащить свой кораблик на берег и подождать до весны, чем потерять и жизнь, и имущество.

Сейчас у побережья Сирии и Финикии собралась уже давно не виданная в этих местах военно-морская мощь. Сто тридцать два корабля, что пришли со мной, добавились к тем двумстам, которые привел Неарх, и эта огромная армада заполонила все порты от Сидона до Александрии на Иссе. Приближалась зима, и до весны корабли надо было где-то прятать.

Безветренная погода сегодняшнего утра позволила «Тольмирос» пройти буквально вплотную к берегу, дав мне наглядную картину того, как мои навархи и навкрарии сумели подготовиться к долгой зимней стоянке. Ничего крамольного я не увидел, еще раз убедившись в том, что мои капитаны знают свое дело, а у Аристолеона не забалуешь. Все знают, что архинаварх суров и до придирчивости педантичен во всем, что касается моря и кораблей.

Инспекция уже закончилась, и галера давно развернулась на обратный курс. Впереди виден маяк на оконечности волнолома Рамиты, и рулевой правит точно на него. Длинные весла слаженно пенят воду, навевая умиротворяющие мысли.

«Что ж, пока все складывается неплохо! – Мой взгляд переходит с корабельных корпусов на берегу к приближающемуся аванпорту Рамиты. – Главное, мы успели высадить армию на сирийском побережье до зимних штормов, а значит, время теперь работает на нас».

На этой мысли я невольно оборачиваюсь на запад, туда, где остался остров Кипр со своими уже отошедшими в прошлое проблемами. Тогда, почти полтора месяца назад, вслед за морской победой последовал и разгром сухопутной египетской армии. Действовать на берегу я доверил Леониду, подчинив ему, кроме его корпуса аргираспидов, и остальную восьмитысячную армию.

Сражение произошло в долине Хайи, что раскинулась в двух парасангах (12 км) западнее города Саламинос. На её равнине встретились две сопоставимые по численности армии. Десятитысячное египетско-кипрское войско хоть и равнялось числом нашей армии, но по качеству уступало в разы. Только чудо могло спасти Птолемеевского стратега Мирмидона от поражения, но, к счастью, олимпийские боги были скупы в тот день на чудеса.

В открытом бескомпромиссном бою встретились две фаланги, обученные по одному стандарту и вооружённые практически одним и тем же оружием. В таких условиях аргираспиды просто разорвали левый фланг вражеской армии, и это решило судьбу сражения.

Остатки египетских войск и флота укрылись за стенами Саламиноса, но после первого же залпа наших катапульт противник запросил переговоров. Сам братец Птолемея приехать на встречу не рискнул и прислал Мирмидона с городскими архонтами. Те попытались было торговаться, но я жестко пресёк всякий торг, заявив, что приму только полную капитуляцию. Взамен пообещал не таить обид и отпустить восвояси самого Менелая и всех, кто пожелает покинуть Кипр вместе с ним. Правда, число желающих я ограничил вместимостью одного корабля, но и это было верхом гуманизма, учитывая, кто совсем недавно чуть было не отправил меня к Аиду.

Город сдался буквально на следующий день, и я выполнил обещание. Один корабль вышел из порта Саламинос и увез в Египет Менелая, Мирмидона, несколько десятков бывших командиров армии Птолемея и даже кое-кого из кипрской аристократии. Правда, последние больше опасались не меня, а тех своих земляков, что шли под моими знаменами. Кровная вражда между кипрскими кланами была замешана на такой вековой обиде, что ждать милости им не приходилось.

Еще месяц ушел на наведение порядка и приведение кипрских полисов к присяге. Не сильно сопротивляясь, все местные царьки и свободные города присягнули на верность новому царю Кипра Эвносту. В этом вопросе все они подчинились моему выбору, рассчитывая, что как только иноземное войско покинет остров, им будет нетрудно справиться со слабовольным и нищим царьком Солы.

То, что их расчеты неверны, они очень скоро поймут, потому как царь Эвност – это всего лишь ширма, а реальность – это протекторат Великого царства над островом. Он подразумевает наличие царской администрации в лице назначенных мною архиграматевса, стратега, прокурора и верховного судьи. Все четверо были тщательно отобраны и оставлены не только управлять Кипром, но и следить за неукоснительным соблюдением всех царских законов.

Как говорится, тот, кто привлекает к суду и выносит приговор, тот де-факто и правит страной. Думаю, это скоро дойдет до всех жителей Кипра, а для пущей убедительности я не просто расквартировал часть своего флота и армии на острове, но и произвел небольшую рокировку. Взамен тех пятидесяти кораблей, что кипрские города выставили в мое войско как союзники, я дал им пятьдесят своих. Также полисы «добровольно» влили в мою армию две тысячи тяжелых гоплитов, а я в свою очередь разместил в их городах до трех тысяч своих легковооруженных воинов. Такая ротация полностью лишала кипрские города всякой возможности силового изменения статус-кво, во всяком случае в обозримом будущем.

Кто-то может спросить: зачем я вообще посадил Эвноста на трон? Не проще ли было сделать из Кипра еще одну сатрапию и вручить власть напрямую назначенной администрации? Честно скажу, была такая мысль, но самый прямой путь не всегда самый короткий! Так я решил, пробыв на острове всего месяц и пообщавшись почти со всеми царьками кипрских полисов. Мне уже тогда стало ясно: им всем надо кого-то ненавидеть. Такая уж у них натура! Не будет на острове своего доморощенного царя, и тогда все одиннадцать оставшихся не у дел царьков жизнь свою положат в борьбе с «ненавистным оккупационным режимом». А ежели поставить кого-то царем над всеми, то всеобщая ненависть тут же обрушится на этого счастливчика.

Таким образом, посадив Эвноста на трон, я убил одним выстрелом сразу двух зайцев. Теперь главный злодей – не моя администрация, а Эвност. Это раз! И два – это всеобщая ненависть киприотов к своему царю, что еще больше толкает того ко мне «в объятия».

Эвност слаб духом, но не дурак и понимает, что без моей поддержки ему не удержаться на троне и дня. Это делает его послушным орудием в моих руках. К тому же, у меня есть для него и еще одна «морковка» – обещанная женитьба на дочери Клеопатры Кадмее. Я даже думаю, что возможное родство с Аргеадами держит Эвноста в моей упряжке покрепче, чем вся ненависть его земляков.

Галера мягко ткнулась кранцами о каменный причал, и этот толчок отогнал в сторону мои воспоминания. Жду еще пару мгновений, пока матросы установят трап, и схожу на берег.

Вижу, что меня уже ждут. Кроме охраны и Гуруша со свитками в руках, на причале стоит еще один человек. Это Неарх. Видать, он только что прибыл и посчитал своим долгом встретить меня на причале.

Флот Неарха расположился в финикийских портах южнее Рамиты. Основная часть в Тире и Сидоне. Тир сейчас осаждает армия Птолемея, и то, что город все еще сражается, – большая заслуга Неарха. Его корабли не позволили египетскому флоту замкнуть осаду Тира, и снабжение осажденного города идет теперь исключительно по морю.

Едва я сошел на берег, как Неарх склонил голову в почтительном поклоне.

– Великий царь! Твой верный слуга Неарх приветствует тебя!

Отбросив ненужный в этом случае церемониальный протокол, просто подхожу к наварху и по-дружески приобнимаю прославленного флотоводца.

– И я рад видеть тебя, мой друг!

Неарху льстит такое царское отношение, но по его скованности я чувствую, что где-то в самой глубине души он все еще ждет подвоха и не может до конца поверить в полное забвение своих старых грехов. Да, в эти времена цари не забывают измены, а служба у Антигона была прямой изменой не только мне, но и всему дому Аргеадов.

Я тоже не отличаюсь забывчивостью, вот только моя прошлая жизнь научила меня немного разбираться в людях, и я вижу: Неарх – человек слова. Раз поклявшись, он будет верен клятве до конца, до самой смерти! Он и за Антигона стоял до последнего, пока тот не погиб, потому что дал ему слово.

«Такие люди у трона на вес золота, как раз потому, что не покупаются и не продаются за бренный металл!» – иронично усмехнувшись, все так же по-дружески беру «адмирала» под локоть и предлагаю пройти со мной.

Дом местного архонта, что я выбрал для своей резиденции, буквально через площадь, и мы идем пешком. За нами тут же пристраивается Гуруш, а вслед за ним охрана и прочая свита.

Сделав первый шаг, я, не теряя времени, интересуюсь обстановкой в осажденном Тире.

– Ну, что там финикийцы? Надолго ли еще их хватит?

Неарх отвечает без тени сомнения:

– Покуда море за нами, они будут драться.

– За это спасибо тебе, мой друг! – чуть улыбнувшись, напоминаю Неарху, что я заслуги не забываю.

– Не одному мне, мой царь! – старый флотоводец тут же демонстрирует в ответ, что и морские волки умеют быть царедворцами. – Если бы не твоя великая победа на Кипре, то нам здесь было бы куда сложнее. Потеря флота заставила Птолемея быть осторожным и избегать генерального сражения. Теперь же, с твоим прибытием, у нас кораблей вдвое против Птолемея.

Это действительно так, поэтому я и утверждал, что время работает на нас. У меня здесь, в северной Сирии, чуть больше десяти тысяч бойцов из тех, что прибыли со мной с Кипра. Еще пять тысяч конницы, что ведет Борей с Балкан, должны подойти уже в этом месяце. Патрокл и его двадцатитысячное войско сейчас где-то под Вавилоном разбираются с Селевком. Еще я жду возвращения армии Эвмена. Когда вся эта сила соберется, у меня под рукой будет под сто тысяч воинов, и тогда уж Птолемею придется попотеть.

Думаю, он это понимает, но ничего поделать не может. У него, по разным данным, около тридцати тысяч собранного с миру по нитке войска, и все оно сейчас застряло под Тиром в бесплодных попытках взять город. Ему бы прямо сегодня двинуть свою армию на север и принудить меня к генеральному сражению, пока еще численное превосходство на его стороне, но… Тир встрял у него на пути, как кость в горле: и проглотить никак, и выблевать невозможно. Оставить такой очаг сопротивления у себя в тылу было бы верхом авантюризма и неразумности, а уж это точно не про Птолемея. Этот человек любит просчитывать все ходы наперед и подставляться не станет. Он знает: армия Патрокла стоит у Вавилона и в любой момент может развернуться на запад. Тогда он потеряет не только все коммуникации снабжения, но и единственный путь к отступлению. Все это заставляет Птолемея торчать у Тира и держать под контролем развилку основных торговых дорог.

В одно мгновение все это проносится в моей голове, а голос Неарха выводит меня из задумчивости.

– Со мной, мой царь, также приехали представители финикийской верхушки Тира и Сидона. Они молят тебя об аудиенции.

– Послы – дело хорошее! – произношу это вслух, но скорее для себя, а потом, подумав, добавляю: – Передай, будет им аудиенция!

Сказав, вдруг вспоминаю о свитках в руках Гуруша и оборачиваюсь назад.

– От кого новости?

– Великий царь! – Гуруш умудрился на ходу согнуться до самой земли. – Послания от слуг твоих Эвмена и Патрокла.

– Так что ж ты молчал-то⁈ – рявкаю на Гуруша и на эмоциях уже собираюсь вырвать у него из рук тубусы, но в последний момент меня останавливает мысль о том, что такие послания впопыхах не читают.

Повернувшись к Неарху, одеваю на лицо извинительную улыбку.

– Дела призывают меня, мой друг, но вечером я жду тебя на ужин. И знаешь что? Приводи финикийцев с собой. Потолкуем, так сказать, в непринужденной обстановке.

* * *

Гуруш кладет на стол тубусы со свитками.

– Этот от Эвмена, а этот… – Не дав ему закончить, беру ближний и сам срезаю с него сургучную печать.

Разворачиваю свиток и с первой же строки узнаю каллиграфический почерк своего стратега и товарища.

«Великому царю Гераклу от его верного слуги Эвмена. Писано двадцатого дня месяца Воидромион следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (17.09 311 года до н.э.).»

Пропускаю шапку с перечислением моих титулов и перехожу сразу к сути.

«Едва скорбная весть о гибели Зенона достигла меня, как я тут же начал готовить армию к походу на запад. Экзарм выступил с пятью конными гиппархиями немедля, и на пути от Таксила до Кабура (Кабул) к нему присоединятся еще десять, что были собраны для похода на Парфию. Как я писал тебе, мой царь, ранее, на севере Парфии и Гиркании местная знать подняла мятеж против сына Фратаферна Мелиократа. Пользуясь его отсутствием, некто Фраат объявил себя царем Артабаном, и часть аристократии поддержала его. Мелиократ, вместо того чтобы сразу известить меня и запросить поддержки, самонадеянно попытался подавить мятеж своими силами. Его малочисленное войско потерпело поражение, и это еще больше усугубило положение. Мятежники воспряли духом и двинулись на столицу. Подавить восстание я поручил Экзарму, и тот двинулся на Парфию с пятью тысячами бактрийской конницы. Я же начал стягивать к Кабуру дополнительные силы, дабы поддержать его в случае необходимости. Теперь, с получением твоего послания, мой царь, вся эта конница под командованием Экзарма спешно двинулась на Сузы и далее на Вавилон. Мятежной Парфией, с твоего позволения, я займусь сам и постараюсь справиться с изменниками как можно быстрее, дабы привести к тебе остальную армию уже к весне-лету будущего года».

Отложив письмо, мрачно смотрю в угол стены и сходу пытаюсь просчитать, чем мне грозит эта задержка. Затем еще раз перечитываю строки письма, и первоначальное раздражение отступает.

«Пятнадцать тысяч конницы… – Мысленно делаю акцент на цифре. – Письмо написано в сентябре, значит, передовые отряды Экзарма будут под Вавилоном уже через месяц-полтора. Тогда, вместе с армией Патрокла, конницей Борея и тем, что у меня есть здесь, в Рамите, наберется не меньше пятидесяти тысяч. Этого более чем достаточно не только, чтобы выкинуть из Сирии Селевка и Птолемея, но даже и для завоевания Египта».

Уже в более приподнятом настроении распечатываю письмо Патрокла и сразу же смотрю на дату.

«Великому царю Гераклу от его верного слуги Патрокла. Писано двадцать третьего дня месяца Пианепсион следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (23.10 311 года до н.э.).»

Это значит, что гонец промчал почти тысячу километров за срок чуть более месяца.

«Не телеграф, конечно, – удовлетворенно хмыкаю про себя, – но, по нынешним меркам, не меньше курьерского поезда!»

От столицы Лидии Сарды до Вавилона и Персеполя ведет Царская дорога, строительство которой начал еще персидский царь Дарий I. Почти все следующие правители Персидской державы вносили свою лепту в эту дорогу, и она стала, поистине, знаменитостью всего античного мира. За время безвластия и войн она пришла в упадок, и по моему приказу на ней были восстановлены все старые станции смены лошадей и даже добавлены новые. Теперь на Царской дороге караван-сараи стоят через каждые четыре парасанга (25 км), и это не только увеличило в разы поток товаров по ней, но и ускорило доставку важных сообщений. Как я уже посчитал, со всеми привилегиями, что получил на этом тракте царский гонец, он смог преодолеть путь от Вавилона до средиземноморского побережья всего за месяц.

С удовлетворением отметив этот момент, вновь вчитываюсь в послание Патрокла.

«Мой царь, как ты и указывал в своем послании, я не стал искать генерального сражения с Птолемеем, а выдвинулся к Вавилону против Селевка. Две недели назад мы оставили позади город Аузару и сегодня разбили лагерь на берегу Евфрата недалеко от городка Рамада, что в трехсуточном переходе от Вавилона. По данным моих разъездов, армия Селевка стоит сейчас под стенами Вавилона и даже не пытается взять город штурмом. Честно скажу, меня это совсем не удивляет! С тем отребьем, что Селевк собрал вокруг себя, не то что Вавилон, а и самый захудалый городишко не взять. Это не воины, а грабители с большой дороги! Они уже разорили всю Вавилонию и теперь забираются все дальше и дальше в поисках поживы. Вчера мои бойцы натолкнулись на такую банду недалеко от Рамады. Тех, кто попал в плен, я велел распять на крестах для вразумления остальных. Под стенами Вавилона у Селевка около двадцати тысяч воинов, но стоящих – не более пяти. Так говорят мои разведчики. Если Великий царь прикажет, то я мигом разгоню этот сброд, а голову Селевка брошу к ногам моего царя. Про то, какие дела творятся в осажденном Вавилоне, я знаю только со слов Клита, поэтому не буду попусту пересказывать, а просто посылаю тебе, мой царь, его письмо».

«Селевк – хитрая бестия: он знает, что взять город штурмом ему не по силам, и плетет интриги. К сожалению, есть в Вавилоне такие, кто готов прислушаться к его льстивым словам. Они видят со стен, как горят их поля и поместья, и мысль о потерях иссушает их разум. В первые дни осады дело чуть не дошло до сдачи. Город взбунтовался, и мне с отрядом верных бойцов даже пришлось укрыться в цитадели. Через день, правда, мятежный дух горожан угас, и мне удалось уговорить местную верхушку повременить со сдачей. Переломный момент в сознании вавилонских богатеев наступил, когда пришло послание царя. Мысль о вольном городе Вавилоне многих взяла за живое. Скажу тебе честно, иногда мне кажется, что эти люди вообще ни о чем, кроме денег, думать не могут. В этом городе любой разговор всегда сводится к прибыли, убыткам, процентам и прочему дерьму. Будь моя воля, я бы сам спалил это логово золотого тельца, так они меня достали. В общем, сейчас ситуация стала намного стабильней, но немалая часть вавилонской аристократии по-прежнему хочет усидеть на двух стульях. Хорошо хоть, Селевк не пробует штурмовать город, и мои воины справляются с охраной ворот и порядком на улицах».

Оторвав взгляд от письма, задумываюсь о прочитанном.

«Что ж, большего от вавилонских банкиров я и не ожидал. Главное, что они таки клюнули на мои посулы и не встали на сторону Селевка. Он ведь тоже обещал им немало».

Всё, что я прочитал, наполнило меня оптимизмом и еще больше укрепило в мысли, что время работает на нас.

Вскинув взгляд на Гуруша, бросаю ему коротко:

– Перо и бумагу!

Мне уже ясно, что надо срочно написать Патроклу, чтобы он не суетился, а дождался подхода конницы Экзарма. Мой взгляд в этот момент падает на лежащую на столе карту Сирии и Вавилонии. Она составлена весьма схематично, основываясь лишь на моих знаниях географии и дополнениях местных проводников, но и этого достаточно, чтобы мои глаза зацепились за точку с названием Тасу ан-нахрейн. Этот городок, лежащий к западу от Вавилона, навел меня на удачную мысль.

«Точно, – мгновенно вспыхнуло в моей голове, – надо написать Патроклу, чтобы он занял это местечко и тем хорошенько напугал воинство Селевка. Пусть увидят, что им отрезают путь к бегству».