Текст книги "Бастард Александра 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23

Восточное Средиземноморье, остров Кипр, полис Саламинос, середина октября 311 года до н.э.

Вражеский флот выстроился в четыре линии почти перпендикулярно береговой черте. В союзной египетско-кипрской армаде сто сорок восемь боевых кораблей, включая униремы и прочую мелочь. По нынешним временам, сила более чем значительная! Такая мощь придает уверенности и самонадеянности тем, кто ею обладает. Наверное, поэтому противник и решился принять мой вызов.

Наварх Поликлет, командующий объединённым флотом сатрапа автократора Египта Птолемея и царя Саламиноса Никокреона, решился-таки на генеральное сражение, и я искренне этому рад. Возможность покончить с Кипрской проблемой одним ударом греет мне душу куда больше, чем длительная осада Саламиноса.

«Не слишком ли ты самоуверен? – уже не раз спрашивал я сам себя. – Ведь у врага значительное численное преимущество. Против его почти ста пятидесяти кораблей у тебя всего сто двадцать пять, из которых двадцать четыре – это флот союзников».

Да, за прошедшие полтора месяца у меня тоже появились союзники на этом острове. Моя политика мягкого давления успела принести свои плоды. За это время царь Солы Эвност вместе с частью моего флота объехал все полисы на западном побережье Кипра. Там мои послы, рассыпаясь в обещаниях, выполняли роль «доброго слова», а стоящий под стенами флот напоминал тамошним архонтам о «пистолете». Словоохотливый Эвност тоже не зря ел свой хлеб и, не переставая, лил киприотам в уши рассказы о моих добрых намерениях. Всё это вместе в конце концов принесло свои плоды, и города Лапетос, Марион, Пафос, Курион и Аматус сделали-таки правильный выбор. А это ни много ни мало добрая половина киприотских полисов.

Слишком уж полагаться на этих союзничков не приходится, и я это прекрасно осознаю. Только ведь и у египтян проблемы те же, и союзники из того же теста. Из почти ста пятидесяти кораблей Поликлета флот Никокреона и прочих киприотов составляет почти треть, вот и получается, что основной ударный кулак у нас более-менее равен по силе – примерно девяносто кораблей разного класса. Поэтому моя жажда генерального сражения – это не какое-нибудь глупое рыцарство, а трезвая оценка ситуации и реальных возможностей, как моих, так и противника. Затягивание войны мне не выгодно по многим причинам, и дело тут даже не в том, что мой основной противник совсем не здесь.

Не скрою, желание побыстрей развязаться с Кипром и двинуться против Птолемея и Селевка у меня, конечно же, присутствует, но оно не главное. Главным является понимание, что война довольно скоро приведет к недовольству местного населения, а значит – к недостатку провианта и прочего снабжения. Далее союзники начнут вываливаться из обоймы, и их всё труднее и труднее будет удержать в узде.

К счастью, у моего противника проблемы точно такие же, и то, что он осознает их не хуже меня, говорит уже тот факт, что наместником Кипра Птолемей назначил своего брата Менелая.

Я могу сколько угодно огорчаться из-за того, что мне не удалось схватить его в Гераклее, но отрицать ум и изворотливость Менелая не собираюсь. Уже одно то, что он чуть не отправил меня на тот свет и умудрился сплести, буквально под носом, целую сеть заговора, говорит о немалых талантах этого человека.

Здесь, на острове, Менелай тоже времени зря не терял и активно готовился к столкновению. Подмяв под себя Никокреона и других царьков, он, фактически, стал автократором всего восточного Кипра. Руководство армией и флотом Птолемей также доверил брату, отдав под его начало и наварха Поликлета, и стратега Мирмидона. Этот ход, надо сказать, сильно помог влиянию Птолемея удержаться на Кипре, ибо его брат буквально в последний момент сцементировал вокруг себя уже начавшее распадаться сопротивление.

Слава непобедимого царя Геракла летит впереди меня, и нет уже в этом мире военачальников и царей, кто не испытывал бы мандража, встречаясь со мной на поле битвы. Как говорится, сначала мы работаем на репутацию, а потом она работает на нас!

Царь Никокреон и стратег Мирмидон не были исключением. Испытываемая ими робость и неуверенность в своих силах не преминула сказаться и на их действиях. Несмотря на то, что под их началом было почти на пять тысяч воинов больше, чем у моего стратега Леонида, они всячески уклонялись от генерального сражения. Войско же Леонида, наоборот, активно шло на столкновение, оттесняя птолемеевских союзников всё дальше и дальше на восток.

За последние полтора месяца союзная армия под командованием Мирмидона оставила большую часть острова. По факту, под властью Птолемея на сегодняшний день остались лишь три полиса: Саламинос, Китры и Китион.

С флотоводцем Птолемея случилась почти такая же история. Не решаясь поставить всё на исход одного сражения, он стянул все морские силы в гавани Саламиноса и Китиона, по сути, отдав мне на откуп всё остальное побережье.

Я вел свой флот вдоль южного берега, подчиняя один город за другим, и на прошлой неделе подошел к Китиону. Противник и там не решился на сражение, а оттянул свои корабли к Саламиносу, собирая там всю армаду в кулак.

Город Китион, правда, ворота мне не открыл. На мое предложение о сдаче птолемеевский гарнизон ответил отказом. Было очевидно, что город предпочел дождаться исхода намечающейся неизбежной схватки. Поэтому я не стал тратить время на осаду, а оставив там лишь дозоры, двинулся дальше, к Саламиносу.

Этот город и порт – последняя точка на востоке острова. Отступать дальше противнику попросту некуда. У Менелая и его полководцев оставалось лишь два решения: либо сесть в осаду, либо принять бой.

Скрываться за стенами города от армии, уступающей тебе в численности, было, наверное, совсем уж стыдно, и Менелай решился на сражение. Хотя, скорее всего, на его решение больше повлияли другие причины, такие как ненадежность союзников и полная неготовность Саламиноса к длительной осаде.

Сегодня с рассветом, когда мой флот огибал мыс Каргея (Гата), я еще не был на все сто процентов уверен в том, что Менелай решится на генеральное сражение, но уже к обеду, увидев сотни выстроенных к бою кораблей противника, выдохнул с облегчением.

Битва – это то, чего я хотел, и в тот момент, наверное, почувствовал то же, что и Ганнибал в день, когда консул Варрон вывел римские легионы на поле боя под Каннами. Чем бы ни закончился предстоящий бой, вариант с изматывающей осадой города и потерей времени для меня был всё равно хуже.

Солнце почти в зените и давит совсем не осенним жаром. Хорошо хоть легкий бриз с северо-востока накатывается освежающими волнами. Кстати, на этот бриз у меня большие планы, потому-то мы и подходим к Саламиносу не утром, не вечером, а именно к полудню, когда направление ветра с моря на берег.

На глаз флот противника находится сейчас в тридцати стадиях (около 6000 м) от нас, и это значит, что уже пора перестраиваться из походного строя в боевой порядок.

Повернувшись к Аристолеону, отдаю команду о начале маневра. В ответ тут же завертелись колесики отлаженной системы. Сигнальщик на мачте четко замахал флагами, а с ближайших галер ему тут же подтвердили прием и дальнейшую передачу команды по цепочке.

Сигнал пролетел по кораблям флота, и эскадра немедленно начала перестраиваться из растянувшегося кильватерного строя в такие же, как у противника, четыре линии. На всё про всё, на вскидку, ушло около получаса, и вот Аристолеон уже докладывает о готовности к бою:

– Мой царь, твои корабли готовы к сражению!

Удовлетворенно кивнув, смотрю на приближающуюся вражескую армаду. Сейчас до нее около пяти стадий (1000 м), и уже можно хорошо разглядеть вражеские порядки. В центре сразу бросаются в глаза две здоровенные пентеры. Высокий борт и мощный носовой таран выгодно выделяют их из общего ряда кораблей. Рядом с ними идут самые крупные триеры, и уже одно это однозначно указывает на то, что наварх Поликлет собирается сделать ставку.

Я уже привык к тому, что этот век не балует разнообразием тактики. Принцип нынешних стратегов один: зачем менять то, что веками приносило победу? Вот и сейчас египетский наварх выбрал самый очевидный путь. У него есть две пентеры и около семидесяти триер. Этим ударным кулаком он собирается взломать центр и разорвать мой строй на две части, а уж затем добить разрозненные половины.

Такая тактика вполне очевидна, и едва я получил данные разведки о составе вражеского флота, как у меня не осталось ни капли сомнения, что Менелай и Поликлет будут придерживаться устоявшегося порядка вещей.

Поэтому вчера, когда все мои навархи собрались на военный совет, я представил им диспозицию на предстоящее сражение.

– Фосий и Лисанд! – Найдя их глазами, я поставил два маленьких кораблика на карту. – Вы со своими триерами займете центр.

– Ты, Пириам! – Перешел я к наварху бирем. – Пять своих кораблей передашь под командование Леонидоса, а сам с остальными встанешь на правом фланге, позади галер Эратиона.

Затем мой взгляд упал на наварха москитного флота Леонидоса.

– Ты со своими малышами займешь левый фланг между центром и берегом. Вперед выставишь пять бирем, что получишь от Пириама, но в бой не лезь. Твоя задача – лишь демонстрировать активность и не дать противнику просочиться нам в тыл вдоль берега.

Едва я взял паузу, как моя диспозиция уже вызвала вопросы Аристолеона.

– Мой царь, у Фосия и Лисандра по двадцать три триеры, а у Поликлета не меньше семидесяти, да две пентеры еще… Что, если он-таки прорвет наш центр⁈ Или того хуже, вдруг Поликлет сосредоточит главный удар на своем левом фланге? Не лучше убрать галеры Эратиона с правого крыла и отвести их в резерв, дабы прикрыть ими возможный прорыв противника там, где бы он ни случился.

Помню, эти слова заставили меня нахмуриться. Новые галеры с их катапультами на сегодня – самые ударные силы моего флота, и желание Аристолеона спрятать их в резерве показало мне непонимание им новой тактики.

Учитывая ценность этих кораблей, он хотел приберечь их для финального аккорда, совершенно упуская из виду, что такое использование полностью нивелирует все преимущества новых галер. Быстрые, маневренные, с дальнобойными катапультами, они в первую очередь предназначены для боя на дистанции, а не для таранного удара в сутолоке ближнего боя. Это как микроскопом орехи колоть: дорого и нерезультативно.

В одном только мысли Аристолеона совпадали с моими – подставлять новые галеры под лобовой удар вражеских пентер нельзя ни в коем случае. Поэтому вчера я не стал прилюдно устраивать разборку своему архинаварху, а еще раз указал всем на карту.

– Взгляните! Численный перевес на стороне противника. У него больше триер, а также есть еще две большие пентеры. Бирем у него тоже больше, так что, думаю, он соберет мощный кулак в центре и усилит свой левый фланг, тем самым постарается не только прорвать наш строй, но и обойти с морского фланга. Численное превосходство вполне позволяет ему это сделать. – Подвинув на карте вражеские кораблики соответственно сказанному, я обвел взглядом собравшихся. – Кто-нибудь из вас, будучи на месте Поликлета, поступил бы по-другому?

Несколько мгновений задумчивости, и я вижу, что каждый из навархов мысленно согласился со мной. Ответил за всех, вновь, Аристолеон.

– Да, такая тактика очевидна, и, честно говоря, я не вижу, что мы можем ей противопоставить, кроме стойкости, дисциплины и выучки наших экипажей. Поэтому я настаиваю на том, что уже высказал ранее. Наши триеры и биремы будут драться как львы, и к тому моменту, когда ударят галеры, противник будет измотан до предела. – Он сложил руки к груди и возвел глаза к небу. – А дальше уже наша судьба и исход сражения будут в руках Олимпийских богов.

Я выслушал позицию архинаварха до конца, не перебивая, но его слова меня не убедили. Моя тактика по-прежнему казалась мне более предпочтительной. Поэтому я вновь привлек внимание навархов к карте.

– Про стойкость и дисциплину полностью согласен с Аристолеоном, вот только считаю, что мы должны более эффективно использовать наши сильные стороны. – Взяв кораблик, символизирующий новые галеры, я подвинул его вперед. – Сосредоточим весь «огонь» на триерах левого фланга и обездвижим их. Горящие триеры первой линии приведут к сумятице идущих за ними бирем, а мы будем продолжать обстрел, пока всю эту горящую массу дневной бриз не погонит на центр противника.

Подняв в тот момент взгляд на своих навархов, я увидел, что идея дошла до них и явно пришлась по вкусу. Поэтому добавил жестко, глядя только на командиров триер, которым предстояло выдержать всю тяжесть таранного удара врага:

– Главное, чтобы до этого момента вы не позволили кораблям Поликлета прорвать ваши линии!

Отбросив воспоминания, смотрю на приближающийся вражеский строй. Позади него, на самой линии горизонта, выделяются белые стены и башни береговых укреплений Саламиноса. На их фоне особенно хорошо видно, что вчера на совете я был абсолютно прав. В центре строя противника, вспенивая воду мощными таранами, идут две пентеры, ведя за собой грозные линии более низких триер. Эти два корабля, словно два громадных льва во главе стаи волков, нацелились на наш центр, и, скажу честно, они производят впечатление своей мощью.

Повернувшись к Аристолеону, киваю ему в сторону центра:

– Передай Фосию и Лисандру. Царь смотрит на них и верит в их стойкость. Да помогут нам Бессмертные Боги!

Мое послание тут же побежало по команде и, достигнув сигнальщика на марсе, вылилось в четкие взмахи красных флажков. С марсов командирских триер немедленно полетел ответ, и я читаю его, не дожидаясь приема и расшифровки:

– Преданность и доблесть ведут нас к победе! Великому царю Гераклу не придется краснеть за своих моряков!

Две армады кораблей, вытянувшись в линии от берега к морю, размеренно идут навстречу друг другу, экономя силы перед финальным рывком. Барабанщики выбивают неспешный ритм, не выпуская из виду командирскую палубу и ожидая команды к атаке.

Впившись взглядом во вражеские порядки, я смотрю на приближающиеся корабли врага и понимаю, что Поликлет в этот момент тоже оценивает наш строй и примеривает увиденное к своей диспозиции.

У него уже нет возможности хоть что-то изменить, но, думаю, ему и не надо. То, что он видит, его вполне устраивает, ведь именно на это он и рассчитывал. В центре против его шестидесяти триер и двух пентер у меня лишь сорок шесть трехрядных кораблей. Против его левого фланга с сорока пятью биремами и десятком триер он видит всего лишь двадцать три биремы врага и десяток новых галер. Последние, я уверен, не производят на него впечатления. Низкий борт, один ряд весел – наверняка, Поликлет оценивает их как длинные униремы, не способные доставить ему неприятностей. По сути, ни египетские, ни киприотские флотоводцы еще не встречались в бою с моими новыми кораблями и не в состоянии представить себе всю их грозную силу.

На правом фланге у Поликлета так же, как и у меня на левом, собрана вся оставшаяся мелочь. Без всякого сомнения, командир этого москитного флота получил ту же задачу, что и я ставил Леонидосу, – демонстрацией активности сковывать действия противника на этом краю.

Увиденное окончательно убеждает меня в том, что вчера я был абсолютно прав и замысел врага не отличается оригинальностью: навалиться всей силой на центр и наш правый фланг, опрокинуть, обездвижить, а разрозненные остатки обратить в бегство или выдавить на прибрежные скалы.

Прием не нов, но что поделать, если он неизменно приносит успех. Ему следовали многие флотоводцы в прошлом, и он еще сделает великими таких адмиралов, как Ушаков и Нельсон. У этой победной тактики есть только один изъян: она рассчитана на зеркальный противоход противника. То есть два мощных центра с флагманами во главе сшибаются, и побеждает тот, чья выучка экипажей выше, глаз точнее, а рука тверже. В других случаях, когда противник отвечает нестандартно, возможны осечки, к примеру как случилось у мыса Акциум, когда Антоний в одном сражении проиграл всё, что имел.

– Триста шагов! – Прерывая мои мысли, докладывают дистанцию с дальномера, и я даю отмашку к общему залпу.

Сигнал летит по всему флоту, и через пару мгновений эскадра отвечает почти синхронным залпом. Небо между сближающимися линиями кораблей расчерчивается черными следами летящих зарядов, и за несколько мгновений на строй противника обрушивается девяносто шесть дальнобойных полулитровых ядер.

Вижу, что непосредственно в корабли врага не попало ни одно, но на это расчета и не было. С такого расстояния, да по навесной траектории, попасть в движущуюся цель – это элемент удачи, а не точности «канониров». Зато повсюду, перед и между триерами врага, начали расцветать вспышки огня с черными дымящимися хвостами. Обходя очаги горящей воды кормчие налегли на рулевые весла, и это тут же нарушило стройный порядок вражеских боевых линии.

Глава 24

Восточное Средиземноморье, остров Кипр, полис Саламинос, середина октября 311 года до н.э.

До противника остается не больше ста пятидесяти шагов, и все катапульты заряжены тяжелыми трехлитровыми зарядами. Команда «стрелять по готовности» уже прошла по флоту, и под грохот отбойников корабли один за другим выплевывают тонкостенные медные шары, наполненные низкооктановым бензином.

Опыта новоиспеченным «канонирам» моих триер не хватает, и по большей части их выстрелы идут в «молоко», но даже от такой неточной стрельбы польза налицо. Почти сплошная полоса огня и черного дыма растеклась перед фронтом вражеских кораблей. Она – как огненное кольцо перед дрессированным тигром в цирке. Единственный шанс получить награду и аплодисменты – это прыгнуть сквозь пламя, но не у каждого хватает на это духу. Пытаясь уйти от огня, кое-кто из вражеских кормчих закладывает крутой вираж, и это неизбежно приводит к столкновению с соседними и идущими позади кораблями.

Под оглушающий треск дерева огромная пентера навалилась на разогнавшуюся слева триеру, обломав ей все весла и проломив борт. Оба судна, мгновенно потеряв ход, завертелись волчком, вовлекая в свой катастрофический хаос и следующие за ними корабли.

У экипажей новых галер навыков стрельбы куда больше, и на правом фланге залп тяжелыми зарядами выполнен почти синхронно. На каждом из кораблей кормовая катапульта заранее перенесена в носовую часть, и потому сразу двадцать два медных шара вылетели в сторону противника. Прочертив в воздухе черные дымные следы, они разорвались прямо над вражескими триерами первой линии. Просмоленные борта шести трехрядных кораблей из десяти запылали почти мгновенно, превращая атакующий боевой порядок врага в панический хаос.

Едва отзвучал удар последнего отбойника, как на флагманской «Тольмирос» взвился сигнальный флаг, означающий «следуй за мной, поворот вправо все вдруг». Этот маневр на всех новых галерах отработан до автоматизма, а вчера на совете момент его начала, как и дальнейшие действия, были доведены до каждого навкрария (капитан корабля).

Команда пролетела по линии галер, и все одиннадцать, одновременно заложив крутой вираж, сменили курс почти на девяносто градусов. Атакующая шеренга сходу перестроилась в строй кильватера и вслед за флагманской галерой пошла в обход застопорившегося в сутолоке вражеского флота.

Требовать от Пириама и его недавно набранных экипажей исполнения подобного маневра было бы неразумно. Идеальной отточенности и слаженности действий на гвардейских галерах добивались годами тренировок, а с экипажами бирем провели лишь одно учение. Без доведенной до абсолютного автоматизма и синхронности действий такая резкая смена курса рисковала превратить строй кораблей в банальную свалку с катастрофическими последствиями. Поэтому вчера на совете Пириаму и его навкрариям было приказано держать дистанцию с галерами, дабы не столкнуться с ними после их внезапного маневра, потом же не следовать за галерами, а идти прежним курсом и самостоятельно атаковать потерявшего строй противника.

Сейчас, стоя на корме «Тольмирос», я смотрю, как галеры, выстроившись цепочкой, двинулись по дуге, обходя левый фланг Поликлета. Биремы же Пириама, по-прежнему держа строй в три линии, устремились на те корабли врага, что просочились между горящих триер или смогли обойти их мористее. Видно, что и те и другие стараются держаться подальше от горящих судов, и это разрывает схватку на отдельные фрагменты, сбивая атакующий темп вражеских кораблей и нивелируя их численное превосходство.

В центре сложилась почти такая же картина. Языки пламени по курсу и столкновение одной из пентер со своей же триерой скомкало единую линию вражеского удара. Вторая пентера под флагом самого Поликлета оторвалась от общего строя и вклинилась в глубину наших порядков, как боевой слон в строй пехоты. Используя набранную скорость, она прошла по борту первой встречной триеры, сокрушив ей выносную палубу транитов (третья палуба гребцов) и обломав весла. Этот маневр ей удался, но вот отлепиться от поверженного врага уже не получилось. В палубу пентеры вонзился клюв упавшего «ворона», сцепив намертво оба корабля. Влекомый инерцией пентеры, этот тандем протаранил еще одну триеру, но на этом полностью потерял ход, и вражеский флагман уже окончательно завяз в абордажном бою.

Очаги огня к этому времени начали затухать, давая возможность подтянуться к бою второй вражеской линии. Правда, набрать максимальную скорость той уже не удалось, и потому мощного удара не получилось. Наш центр прогнулся, но выстоял, а вонзившийся клин сразу же подвергся атаке с трех сторон.

Противнику насущно требовалось развернуть фронт пошире, дабы подтянуть в бой третью и четвертую линии, но горящие на левом фланге триеры не позволяли им этого сделать. Навкрарии врага старательно держались подальше от пламени, и в результате сложились два отдельных сражения: одно в центре, другое на нашем правом фланге.

Сейчас мне хорошо видно, что из-за жуткой тесноты бой в центре стал больше похож на сухопутное сражение. Местами до десятка кораблей сплелись в один ожесточенный клубок, а на их палубах началась яростная абордажная сеча.

Нехватка пространства не позволяла принять участие в этой резне всем кораблям противника, что на короткий промежуток времени уравнивало наши силы. Мои сорок шесть кораблей практически полностью влились в бой, а вот у противника образовался невольный резерв. Почти тридцать триер из третьих и четвертых линий, потеряв стройность, столпились позади своих сражающихся товарищей, не имея пространства и возможности войти в бой и помочь своим.

На нашем правом фланге образовалась почти похожая ситуация. Разорвавшийся строй врага и отсутствие общего оперативного командования привели к тому, что часть бирем из задних линий тоже выпали из боя. Это в основном корабли Никокреона и других киприотских союзников Птолемея. Их нежелание лезть в гущу свалки понятно: паны дерутся, у холопов чубы трещат!

Невольная остановка и выключение из боя дало им возможность задуматься о том, что для них куда важнее победы сохранить свои корабли и воинов для будущих разборок за место под благословенным кипрским солнцем. Флагманская пентера с навархом Поликлетом сейчас в самой гуще схватки, а значит, никто не пришлет приказ, не даст бодрящего пинка и не предъявит потом обвинений. Раз так, то зачем лезть на рожон? Не лучше ли подождать и ударить тогда, когда корабли Поликлета уже вынесут на себе всю тяжесть битвы?

Подобное отсутствие оперативного командования по ходу боя, далеко не новость. Это, что называется, ахиллесова пята всех нынешних сражений. Сегодняшние битвы, впрочем как и прошлые и будущие, ведутся так, что практически с первым же сигналом к атаке никакие маневры и изменения в расстановке войск уже невозможны. Нет связи, нет должной выучки и понимания, а любой маневр может принести куда больше вреда, чем пользы. Поэтому и влияние командующего на ход битвы минимально. Все, что в его силах, – это бросить в бой резервы, если они у него есть. В целом же после своего начала любое нынешнее сражение почти сразу превращается в неуправляемую резню, где побеждают более стойкие, обученные и лучше вооруженные.

В этой простой формуле, кстати, и кроется секрет побед древнего Рима. В его армиях главную роль играли не консулы и полководцы, а выучка легионеров и опыт центурионов. Последние не только цементировали боевой порядок римских когорт, но и, по сути, руководили сражением. Именно поэтому сорокалетний Гай Юлий Цезарь до начала кампании в Галлии, ни разу не командовавший войсками, смог вот так вдруг раскрыть свои таланты «великого полководца». Это было возможно потому, что боевая римская машина работала на поле боя как швейцарские часы, а главный талант полководца заключался лишь в одном – не делать глупостей и не ставить свою армию в совершенно невыгодные условия.

Вот и получалось, что раз уж управлять боем всё равно невозможно, то царю или полководцу торчать в задних рядах нет никакого смысла. Уж коли исход сражения решает не тактическая хитрость, а напор и стойкость, то знамя царя в гуще схватки – лучший мотиватор для воинов. По этой причине античные цари и средневековые короли всегда первыми бросались в бой, ведь кроме личной доблести и отваги ничем иным повлиять на результат битвы они не могли.

Сегодняшнее морское сражение – исключение из правил! Я не веду своих воинов в бой и не рублюсь в общей свалке на палубах триер, потому как в этот раз я решил сделать ставку на тактику и маневр. Пока, как я вижу, всё идет по задуманному плану, и это наполняет меня уверенностью в победе.

Стоя на корме «Тольмирос», я вижу, как одиннадцать галер обошли завязавшуюся на правом фланге схватку и устремились к застывшим без движения кораблям киприотов. Оттуда заметили угрозу и начали разворачивать носы своих бирем в нашу сторону.

Сказывается отсутствие общего командования, и киприоты не торопятся атаковать, хотя их в полтора раза больше. Они неспешно перестраиваются в две линии, готовясь встретить нашу таранную атаку. Вот только идти в ближний бой я не собираюсь.

На вскидку, до противника уже метров триста, и я оборачиваюсь к Аристолеону: мол, пора, но тот и сам всё видит. Ровно в этот же момент звучит его команда, и галера начинает табанить всеми веслами сразу. На марсе сигнальщик выдает команду «делай как я», и остальные галеры останавливаются вслед за «Тольмирос».

Теперь строй из одиннадцати галер застыл прямо напротив скопления из семнадцати бирем, и едва гребцы застопорили движение, как следует первый залп средними однолитровыми зарядами.

Катапульты одна за другой выкидывают медные шары в воздух, и тлеющие черным дымом фитили чертят по небу траектории их полета. Корабли противника еще не успели растянуться в линию, и залп ложится довольно кучно. Вспыхивают сразу не меньше семи бирем, и их экипажи, побросав весла, кидаются на тушение пожара. Смоленные корпуса плюс бензин составляют такую пожароопасную смесь, с которой справиться, ох как непросто. Остальные киприотские биремы вместо помощи шарахаются от своих горящих товарищей, как от чумных. Они все еще бестолково суетятся и не торопятся атаковать, не осознавая, что их единственное спасение – это стремительный бросок вперед и абордажный клинч.

Опытные «канониры» моих галер взводят катапульты с максимальной быстротой, и ко времени второго залпа противник только-только решается на атаку. Теперь строй вражеских бирем более разряжен, и шары с черными хвостами накрывают только три из них, но и этого хватает. Оставшиеся целыми корабли противника решают больше не искушать судьбу и, развернувшись на север, устремляются к спасительному аванпорту Саламиноса.

Я не даю команды их преследовать, пусть бегут. Моя цель сейчас – довершить начатое, и третий залп обрушивается на уже горящие корабли. Это ставит точку в борьбе их экипажей с пожаром, и те просто прыгают в воду, спасаясь от огня.

На дистанции стрельбы больше никого не осталось, и Аристолеон останавливает на мне вопросительный взгляд: мол, что дальше? Отвечаю ему ироничной усмешкой:

– А ничего! Просто подождем.

Тот недоуменно щурится, но я и не думаю разъяснять. Буквально через несколько мгновений опытному флотоводцу всё становится понятно самому. Чуть усилившийся дневной бриз медленно, но неуклонно гонит горящие корабли прямо на тот резерв противника, что еще не вступал в бой.

Проходит, на вскидку, еще минут десять-пятнадцать, и опасное сближение с огнем замечают и на триерах врага. Это мгновенно вызывает там паническую суету, и тогда я командую Аристолеону:

– Заходи им в тыл, но не торопись. Важно оставить «нашим друзьям» лазейку для «почетного» отступления.

Через пару минут все одиннадцать галер медленно тронулись вслед за дрейфующими кострами из кораблей противника, одновременно забирая к северу и обходя пылающее скопление.

Мой взгляд напряженно следит за происходящим, не теряя из виду того, что происходит в центре и у нас позади. Там по-прежнему идет яростная свалка, в кровавом пылу которой никто даже не заметил произошедшего. Центр и наш правый фланг рубится в абордажном бою с примерно равным по численности противником, а весь вражеский резерв, что уже должен был прийти на подмогу, теперь занят совсем другим. Там куда больше озабочены дрейфующим на них огнем, чем организацией атаки.

Что они думают, глядя на надвигающуюся опасность, мне примерно ясно. Их головы сейчас заняты только одним вопросом: в какую сторону уходить от огня? Позади свой москитный флот и берег. Туда уходить нельзя, да и плавучий костер движется именно в этом направлении. Направо вообще уходить некуда: там почти сразу же упрешься в мясорубку из своих и чужих кораблей. Остается только налево, на север! Там полно открытого пространства, а если что, то и защитные стены порта Саламинос совсем недалеко.

Правда, есть одна незадача – это будет считаться бегством с «поля боя» еще не проигранного сражения. У Союзного флота по-прежнему есть численное превосходство, и даже более того, ударный кулак их кораблей во главе с флагманской пентерой имеет успех и постепенно продавливает наш центр.

Традиционно в подобных сражениях с участием большого количества кораблей капитану каждого из них просто устанавливали место в общем строю, и этого бывает достаточно. Организация и тактика просты: построились, навалились изо всех сил и погнали врага. Пока корабль в общем строю, выбор у капитана невелик: держи линию и сражайся. А вот когда противник повержен и строй распался, то тогда уже каждый капитан сам определяет, что и когда ему предпринять. На это я и делаю ставку. Мой расчет держится на отсутствии у вражеского резерва общего командования и потери строя.