Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Чистая земля, парень, – проскрипел Прокул. – Чище не бывает.

Старик посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Не каждый человек на покупку в полтысячи солидов так сразу согласится. Марк, окрылённый близостью сделки, протянул руку, и Прокул ее пожал.

Марк попрощался, вышел из дому и вскочил на лошадку. Авзоний кланялся ему, как заведенный, скалясь застывшей, будто приклеенной к лицу улыбкой.

А чего это вилик довольный такой? – подумал Марк, поворачивая в сторону Америнской дороги. Впрочем, он выбросил из головы и деревенского старосту, и его улыбочку. Эта вилла просто идеальна, и у него имеются на нее большие планы…

1 Декурион, куриал – член городского совета, курии. Землевладелец, несущий повинности по содержанию инфраструктуры. За налоги и повинности члены курии отвечали круговой порукой. Звание декуриона наследовалось. Выйти из этого состояния было нельзя. Беглых декурионов возвращали на место жительства точно так же, как беглых пекарей и колонов.

2 Посессор – общее название римских землевладельцев. Не все посессоры были декурионами.

Глава 14

Только к концу своей пламенной речи Марк осознал, что Виктор смотрит на него с участием, как на хворого ребенка. Явно дает выговориться и подбирает слова, чтобы не обидеть. Настроение в связи с этим устремилось к нулю, а фонтан красноречия мгновенно иссяк. Впрочем, Марк уже успел изложить другу идею насчет виллы в Тусции и теперь приготовился принять ушат ледяной воды на свою восторженную голову.

– Я очень надеюсь, друг мой, – аккуратно произнес Виктор, – что ты не подписал инструментум и не дал задаток по этой сделке. Иначе это будет очень печально.

– Не дал, – удивленно посмотрел на него Марк. – А чего ты опасаешься? Земля прекрасная, рядом имение церкви. Я буду растить пшеницу для своих пекарен и давить вино для своих же термополиев. Это же золотое дно.

– Имение принадлежит декуриону Новых Фалерий? – спросил Виктор и сам ответил. – Декуриону! Значит, оно обременено кучей повинностей. Содержание дорог, водопроводов, общественных зданий, и даже розыск беглых колонов – все это лежит на плечах городской курии. Это весьма разорительные обязанности, я тебя уверяю. И это не богатая и спокойная Сицилия. Тусция, Марк! Там готы прошлись, и народу совсем мало. На этом имении может висеть огромный долг.

– Цена хорошая, – упрямо уставился на него Марк. – Любой долг можно погасить.

– Откуда ты знаешь, что оно не заложено? – усмехнулся Виктор. – Потому что некий Прокул так сказал? Такие вещи надо проверять. А проверить бывает сложно, если сделка прошла у частного табеллиона. Оглянись! Видишь горы таблиц? Все это сделки, о которых никто и никогда не узнает, если не придет именно ко мне.

– Можно проверить, – заупрямился Марк. – Сколько табеллионов в Фалериях? Один?

– Можно, – согласился Виктор. – Но и это не главное. Ты не имеешь права купить эту землю без декрета курии города Фалерия Нова. Она должна разрешить эту сделку, а если ты купишь ее без такого декрета, тебя или заставят взять обязанности предыдущего хозяина, или добьются отмены сделки. Ты можешь остаться без виллы и без денег, пока будешь судиться. В некоторых случаях курия имеет право потребовать эту землю себе. У нее, а не у тебя преимущественное право на нее.

– Это еще почему? – возмутился Марк.

– Потому что эта земля несет повинности, как и ее хозяин, – терпеливо пояснил адвокат. – Ни один городской совет не согласится с тем, что какой-то умник из Рима будет зарабатывать, пока они чинят за свой счет дороги. К тому же ты пекарь!

– И что? – не понял Марк. – Я не могу владеть землей?

– Можешь, – кивнул Виктор, – но не той, что обременена повинностями декуриона. И пекарь, и декурион несут наследственную общественную службу. Нельзя перейти из одного состояния в другое. Это противоречит закону. Если купишь такое имение, соседи начнут доказывать в суде, что ты обязан войти в курию. А потом в суд придет магистр гильдии и заявит, что не может тебя отпустить из Рима, потому что ты обязан печь хлеб.

– И что тогда? – нахмурился Марк.

– Не знаю, – честно ответил Виктор. – Не было еще такого. А если и было, я про такое не слышал. Судья задаст тебе вопрос: как ты, пекарь, будешь печь хлеб, что предписывает тебе закон, и одновременно выполнять повинности декуриона?

– Э-э-э…– растерялся Марк.

– Думаю, судья отменит сделку, – продолжил Виктор. – Но, допустим, он ее не отменил. Представь, тебя обязали исполнять повинности декуриона. Тебя будут бесконечно вызывать в Фалерии. Ты даже не представляешь, какой праздник случится по этому поводу. Городской совет напьется на радостях. У них новый член, еще не ощипанный до мяса, и он возьмет на себя чужие недоимки. Да они благодарственные жертвы Юпитеру принесут. Совмещать жизнь провинциального декуриона, пекаря и служащего епархии невозможно.

– Проклятье! – расстроился Марк и пробормотал. – Теперь я понимаю, почему Рим пал. Дело вообще не в варварах, оказывается.

Он поднял голову и спросил.

– А откуда тогда у церкви столько земли?

– Большая часть – подарки императоров, – пояснил Виктор. – Или сенаторов, а они освобождены от куриальных обязанностей. Даже если церковь и получала такую землю, о которой ты рассказал, то путем немалых ухищрений. Все же у епископов Рима есть такие возможности, которых нет у нас с тобой.

– Хорошо, – попрощался Марк со своей мечтой. – А если епархия купит эту виллу?

– Почти наверняка не станет. Курия немедленно заявит, что теряет своего плательщика. Такие покупки проходят только с согласия властей, а епископу не нужен подобный спор. Император может дать иммунитет на эту землю, но городской совет завалит его жалобами. Они будут требовать уменьшения повинностей, и будут в своем праве.Поэтому императоры ужасно не любят подобные сделки.

– То есть выхода нет? – загрустил Марк.

– Есть, – Виктор откинулся на спинку кресла, – но не слишком привычный. Я предлагаю эмфитевзис.

– Ты предлагаешь… чего? – Марк даже рот приоткрыл.

– Эмфитевзис, – пояснил Виктор. – Это не покупка, а вечное наследственное право пользования землёй. Старые юристы называют это долгим наймом. Новые – почти собственностью. Мне все равно, о чем они спорят. Для тебя важно другое: курия не сможет сказать, что Прокул вывел землю из своего состояния. Вы платите ему большой единовременный взнос и канон, ежегодную плату, а заодно покрываете его повинности. Он так и остается декурионом, но вилла в вашем полном распоряжении.

– Вон чего… – просветлел Марк.

А почему в двадцать первом веке такой сделки нет? – подумал он. Продвинутые все-таки ребята эти римляне (1).

– А когда старик помрет? – спросил Марк.

– Договор будет действовать до тех пор, пока вносится плата и не ухудшается состояние земли и построек, – оскалился Виктор. – Остается только одна опасность. Эмфитевзис защищает тебя от наследников, но не от прежнего кредитора. Если на вилле висит ипотека, однажды туда явится ростовщик с ликтором из префектуры и скажет: «земля моя, проваливайте». И вы уйдете, потому что его право старше.

– Значит, надо проверить землю, – уверенно заявил Марк, но Виктор мягко сказал:

– Друг мой, дам тебе совет. Пусть решение о покупке будет принято не тобой. Просто обмолвись, что по соседству продается хорошая земля. И посетуй, что ничего не понимаешь в этом деле. А еще скажи, что себе купил бы, но не смеешь наживаться на церковной должности.

– Гениально, – выдохнул Марк и обнял Виктора. – С меня подарок за подсказку. У тебя будет кресло, как у самого папы. Только цвет другой сделаем, чтобы он не обиделся. Твои клиенты сознание потеряют, когда увидят.

* * *

– Значит, солид за югер? – отец Целестин пожевал губами. – Весьма завлекательно даже без колонов. Людей найти можно…

– Я в этом ничего не понимаю, господин, – поднял руки Марк. – Я пекарь. Знающие люди говорят, у куриала землю только с помощью эмфитевзиса можно купить.

– Да это любой дурак знает, – отмахнулся Целестин, и Марк опустил голову, густо покраснев. – Обременения нет на этой земле? Задолженностей по повинностям?

– С его слов, нет, святой отец, но я не проверял.

– Я займусь этим, – кивнул архидьякон. – Не верю я в слишком выгодные предложения, хотя случалось и не такое. Если этот Прокул уже немолод, и не имеет наследников, возможно, он просто хочет покоя.

– А… простите за вопрос, господин, – робко спросил Марк. – Его святость еще гневается на меня?

– Не говорит ничего про тебя, а это плохой знак, – ответил Целестин. – Но кресло твое ему понравилось. Говорит, отрада для его больной спины. Но на всякий случай не попадайся ему на глаза. А, кстати, когда ты провиниться успел? Сам блаженнейший молчит, а ведь заслуги твои велики. Первый кодекс Лев уже ему представил.

– Да так, – туманно ответил Марк. – Сенатор Аниций Басс что-то наврал ему про Меммиев, а папа разгневался на меня.

– Бывший консул? Этот может, – согласно кивнул Целестин. – Весьма подлый человек. У них вся семья такая. Опутали государей своей родней. Скоро половина земли в империи им принадлежать будет. Они и в Константинополе весьма сильны.

– Я, святой отец, вот что предлагаю. – Марк быстро перевел разговор на другую тему. – Ватиканское поле и вилла в Фалериях много капусты могут давать. А ее солить можно. Беднота зимой за милую душу сожрет. И хранится она долго, хоть до весны. Это не хлеб, который черствеет.

– Давай попробуем, – к удивлению Марка, архидьякон согласился. – Блюдо это постное. Почему бы и не дать людям. Нет в нем греха. Делай, Марк.

– Господин! – в дверь постучался монашек-посыльный. – Его святость диспенсатора Марка к себе требует.

– Господи, помоги мне!

Марк утер пот со лба, а Целестин сверлил его недоверчивым взглядом, пытаясь разгадать, чем же провинился этот парень.

– Иди, раз зовут, – сказал Целестин. – Покажись потом, а то на тебе лица нет. Как будто за спиной стая волков бежит.

Марк пошел по коридору в сторону покоев епископа. Они на втором этаже половину левого крыла занимали. Там и рабочий кабинет, и личная молельня, и библиотека, и даже спальня. Марк папу дураком не считал и понимал, что этот разговор неизбежен. Он к нему был готов. Заходить в такие кабинеты без козыря в рукаве – чистое безумие, особенно когда использовал человека подобного уровня втемную.

– Что нас спасет? – бормотал он. – Только быстрота и натиск. Безумие и отвага. Никакой пощады врагу! Давим без остановки.

Он вошел в приемную и спросил секретаря с дьяконской перевязью:

– Как его святость сегодня?

– Суров, – ответил тот, разматывая папирусный свиток. – В искушении гнева пребывает. А почему, не пойму. Как гонец из Капуи прискакал, так и ходит черный, словно туча.

– Помилуй меня, господи!

Марк вытер пот со лба и перекрестился. Увидев огромные глаза дьякона, понял свою ошибку. Перекрестился он по православному обычаю – слева направо, размашисто, от плеча до плеча. И впрямь, не бывает атеистов в окопах под огнем. Тут речь о его судьбе идет, не меньше.

Он вошел в знакомый до боли кабинет. Тут же плюхнулся на колени и опустил голову. В Риме не принято подобное. Так только кающиеся грешники поступают, что просят благословения. Папа молчал, не подал руки для поцелуя, как обычно, и даже посохом не огрел. А вот это совсем плохо. Марк торопливо заговорил.

– Покаяться хочу, святой отец. Снимите камень с моего сердца. Ведь вы, как пастырь, не можете мне в такой милости отказать. А когда исповедь примете, решите, что со мной сделать. Грех мой велик, я любое наказание приму.

– Говори, – изумленно посмотрел на него папа.

Он явно растерялся. Марк отвлек его от уже принятого решения. Изможденное лицо заиграло морщинами. На нем появилось недоумение.

– Я вашу святость обманул, – заявил Марк. – Я знал, что сенатор Меммий лгун, и я соврал, чтобы дочь его спасти.

– И чтобы доходы не потерять, – с неприятной усмешкой заявил Бонифаций. – У тебя доля со всего, что Меммии растят. Разве не так?

– Не без этого, – признался Марк. – Но и девчонку жалко было. Ее ведь даже родня бросила. Казнили бы.

– Не притворяйся еще большим дураком, чем ты есть, – проскрипел Бонифаций. – Смерть ей не угрожала, и ты это знаешь. Штраф наложили бы на эту семью. Император не станет рубить голову знатной девице. Он бы ее помиловал. Ты же сделал так, чтобы Меммиев вообще осудить не могли. Август Гонорий – весьма благочестивый государь. Он уже услышал, что церковь чудо сотворила, и возрадовался. Слава богу, никто не посмел ему правду сказать. Ведь по всей Италии молва о чуде идет. Даже Аниций Басс рот закрыл. Ты, негодяй, из-за ничтожной выгоды меня в свое мерзкое вранье втянул. Едва посмешищем не сделал!

– Свою выгоду не отрицаю, господин, – заявил Марк, благоразумно не упоминая, что выгода вполне ощутимая. – А еще вторая дочка Меммиев мне нравится. Она попросила сестру спасти. Я ей ни в чем отказать не могу. Как дурачок становлюсь.

– Закончил исповедь? – неприязненно посмотрел на него папа.

– Нет, господин, – произнес Марк. – Милости прошу. Я свой грех сознаю и готов за него заплатить. У всего есть своя цена, даже у лжи епископу. Моя цена такова: посланник апостольского престола языческое царство в христианство обратит, и епархию там устроит.

– Что-о? Да ты обезумел? – папа неприлично раскрыл рот, глядя на Марка остановившимся взором.

– Я когда-то обманывал? – поднял голову Марк.

– Только этим и занимаешься, – усмехнулся вдруг Бонифаций, с кряхтением вставая из-за стола. – Ты же прямо сейчас каешься мне во лжи.

– Разве я нарушал свои обещания? – поправился Марк. – Царство Гарамантида примет крещение в течение двух лет. Там будет епархия. А епископы Карфагена и Александрии пусть идут в задни… Ай!

Бонифаций подошел к нему, и крепкий посох стукнул прямо по спине. Удар. Еще удар. Папа колотил его, не жалея сил, но у Марка отлегло от души. Если бьет, значит, простит. Примета верная.

– Не смей, негодяй, святых отцов срамными словами хаять! – назидательно заявил Бонифаций, закончив пастырское вразумление. – Ты мальчишка, наглый плут. Думал, я не узнаю про Меммиев? Да всей Капуе ведомо, что он притворяется. Мне тамошний епископ все подробно написал. Как ты царство в христианство обратишь? Или опять не скажешь?

– Почему? – поднял глаза Марк. – От вас у меня секретов нет, господин. Торговля. Гарамантида понемногу умирает. Ее поля поглощает песок. Они молятся демонице Танет, госпоже пустыни. И они сейчас злы на нее. Если мы дадим им источник дохода, они наши с потрохами.

– А у тебя такой источник есть? – спросил папа, выплеснув первый гнев.

– Есть, – кивнул Марк. – Гараманты на торговом пути сидят, но он почти мертв. Если этот путь оживить, для всех польза будет. И для церкви, и для казны августа.

– И для тебя? – уточнил папа.

– Хотелось бы немного заработать, – скромно опустил глаза Марк.

– Знаешь, – папа сел за стол и откинулся на мягкую спинку. – Я ведь с учетом заслуг хотел тебя всего лишь от должности отставить и заказов диаконий лишить. Сначала еще думал из Рима тебя изгнать, но тут дьякон Лев первый кодекс принес и с ним образ Богоматери. Сказал, ты его надоумил. А теперь ты мне предлагаешь целое царство крестить. И не где-нибудь, а в Ливии. Под самым носом у… Впрочем, это тебя уже не касается… Да, искушение немалое. Скажи, тебя пример Юлия Матерна вдохновил? Он тоже за золотом и слоновой костью ходил.

– Кого пример? – глупо заморгал Марк.

– Неглуп вроде, – укоризненно покачал головой папа, – а Клавдия Птолемея не читал. Почитай на досуге. Римский купец прошел Гарамантиду, прошел великие пески и добрался до страны Агисимба. Увидел там огромное озеро с бегемотами и множеством птиц. Это во времена августа Домициана было.

– Прощения прошу у его блаженства, – ответил Марк. – Не знал про такого купца. Все дела не дают книги читать.

– Дела! – презрительно отмахнулся папа. – Наслышан я про твои дела. Гордыня тебя обуяла, Марк. Власть судьи себе присвоил. Правишь людьми, будто назначен августом.

– Ну и кому от этого плохо? – Марк осмелел до того, что поднял глаза. – У меня на районе полный порядок. Беженцы сыты, вдовы и сироты тоже. Разбойный люд тихо сидит. В Субуре сейчас спокойней, чем на Палатине.

– Знаю, – кивнул папа. – И префект знает. Потому и не трогает тебя. Ты не всесилен, мальчик. Тебя просто терпят. Перейдешь черту, тебе конец. Как только возомнишь о себе слишком много, в тот же день от тебя мокрого пятна не останется. Помни об этом, когда задираешь нос перед голодранцами Субуры.

– Да, господин, – Марк снова опустил голову. – Спасибо за науку, господин.

– Отпустил я тебе твой грех. Искупи трудом свои проступки. Устроишь еще раз что-то подобное, сошлю в шахту, так и знай. У тебя два года. Не исполнишь обещания, забудь о церковных заказах. В коллегию тебя верну и заставлю за все пропущенные годы урок сдать. Убирайся отсюда, бестия (2).

– Вопрос имею, господин, – набрался наглости Марк. – Я отцу Доминику кампануллу (3) отлил, чтобы братьев на молитву собирать. Он ей весьма доволен.

– Епископ Нолы Павлин так делает, – кивнул папа. – На Востоке по доске палкой колотят, в Египте в трубы трубят. Колокол благозвучней, конечно.

– Если дозволите, я такую кампануллу около Латеранской базилики поставлю. Верующие звук услышат и поймут, что на молитву пора.

– Хм…– задумался папа. – Дозволяю, но церковь не станет за этот колокол платить. Искупи малой жертвой свой грех. Я, конечно, сомнения имею, что обычай этот приживется, но попробовать стоит. Если что, переплавим. Все, иди. А не то снова в искушение гнева впаду. Помрешь у своей печи.

– Приживется, блаженнейший, не сомневайся, – буркнул Марк, закрыв дверь спиной. Ему хотелось сползти прямо на пол, ноги совсем не держали. – А я заработаю нуммий-другой. Невелик труд в бронзу побольше олова добавить. Пока остальные не догадались, надо с медниками поговорить. Может, кто-нибудь продаст половину своего дела. У меня еще нет доли в литейной мастерской! Это просто возмутительно!

1 Марк этого понятия просто не знал. Эмфитевзис как бессрочная, наследуемая аренда до сих пор действует в Италии, Испании, Бельгии, Франции и некоторых других странах. Им пользуются, в частности, фермерские династии. Аналог эмфитевзиса присутствовал в Османской империи и назывался там «мири», в отличие от «мюльк», полной частной собственности. После 1947 года система договоров мири была разорвана на территории Израиля, что до сих пор воспринимается палестинцами как беззаконие. Они арендовали эту землю столетиями и считали ее своей. Проблема не решена до сих пор. Причина ее – разные правовые системы, где есть свое понимание понятий владения и аренды.

2 Слово бестия в устах римлянина было довольно обидным. Оно не содержало близкой нам игривой коннотации и означало человека, подобного своими качествами дикому зверю. Можно сравнить его с современным аналогом слова «скотина».

3 Кампана – колокол. Кампанулла – малый колокол. Согласно легенде первым стал таким образом звать на молитву епископ Павлин из кампанского города Нола. Провинция Кампания была центром обработки меди и бронзы, поэтому и дала колоколам свое название. Первые экземпляры имели квадратное сечение.

Глава 15

Долю в мастерской медника Марк все-таки купил. Не все они процветали. Были и такие мастера, что откровенно перебивались с хлеба на воду. Работать с металлом умели, а продавать свой труд – нет. Так и копошились по мелочи, пытаясь заработать на грошовых заказах. Эта покупка стала той соломинкой, что переломила хребет верблюду. Марк внезапно понял, что у него в голове все плывет. Он начал путаться в именах, бизнесах и цифрах. И даже сестры никак не могли ему помочь. Они всего лишь считали…

– Смотри, брат, – Лета положила на стол гроссбух, честно купленный Марком в собственной мастерской на Ватикане. – Мы с Фаустой не поспеваем уже. Нам помощь нужна.

– И вам тоже? – удивился Марк.

– Мне больше всех, – подчеркнула Лета. – Мне скоро не до цифр будет.

– А почему? – глупо посмотрел на нее Марк.

– Потому что я замуж вышла! – разозлилась девушка. – Мне рожать в начале зимы.

– Да? – промямлил Марк, который, как оказалось, не только делами отца не интересовался, но и делами сестры тоже. – Не подумал как-то. Может, из своей школы толковую девочку приведешь?

– Мальчика, – пояснила Лета. – Его зовут Дион. Сирота египтянин, с александрийского корабля сошел. Толков необыкновенно.

– Тащи его сюда, – сказал Марк. – И Секунда Зоиного тоже возьму. Хватит ему чебуреки жарить. У меня уже в голове все путается.

– С чего начнем? – деловито спросила Фауста. – Три термополия, магазин женских радостей, пекарни, кузня, аренда комнат, лавка с гуннскими пирожками, стекольная мастерская, ткацкая…

– Ткацкая! Я же там со сделки не был!

Марк даже за голову схватился. Купил долю и забыл. А если быть точным, не купил, а поручился за мастера по налоговым недоимкам и забрал за это половину. Собственно, большую часть своих покупок он совершал именно так. Либо закрывал какие-то обязательства, либо давал гарантию по долгу, либо просто решал проблемы идущего ко дну человека. Впрочем, деньгами за доли он платил тоже, но редко и неохотно. Деньги проглатывал строящийся дом на Целии, причем делал это с аппетитом голодной акулы.

– Красильня, – беспощадно продолжила Фауста. – Столярная мастерская, кожевенная, доля в печати книг, а теперь еще и медник. Брат, ты спятил? На тебя скоро половина Субуры будет работать.

– Горшечная мастерская понадобится, маленькая, – горестно вздохнул Марк. – И не абы какая, а та, что расписную посуду с тонкими стенками делает.

– Ну, точно, спятил, – растерянно переглянулись девушки. – А ведь скоро зерно Меммиев пойдет. За зерном – вино, а за вином – масло. Там тоже работы хватает, братец.

– А диаконии? – всхлипнула вдруг Фауста. – Все через нас идет. И готовый хлеб тоже. Не жалеешь собственных сестер! Я уже и забыла, когда просто на лавочке сидела. Мне четырнадцатый год. Замуж скоро. Молодость-то проходит! Мы с Летой день и ночь с цифрами. Первые счеты уже в переделку отдали, на них костяшки лопнули.

– Найму помощь, – сдался Марк. – Ведите своего египтянина.

– И вообще! – заявила Лета. – Хватит уже людей в отцовской беседке принимать. Он ее построил, чтобы с матерью пирожные есть. А как ни выглянет, ты в ней сидишь. Имей совесть! Свой таблинум заведи. Пусть туда люди приходят. И дела тоже там будем вести, а не в спальне. Милуюсь с мужем, а сама на гору старых таблиц смотрю и вспоминаю, не пропустила ли чего. Я, между прочим, в постель совсем не для этого ложусь.

– Может, таберну какую снять? – задумался Марк, и девочки одновременно кивнули.

– Мы ее уже нашли. В доме, где Евтихий зеленью торгует. У него сосед помер, а лавка сдается.

Ну вот, думал Марк. Уже до собственного офиса дорос. С приемной, секретаршей и кофейным аппаратом. Кстати, небольшое угощение и вино надо поставить. Это народу понравится…

– Марк! – позвала его Лета. – Мы по делам пришли. Ткацкая мастерская ни нуммия не дала до сих пор, а в термополии на Патрициев выручка упала. Хозяин клянется, что народ не идет, но я почему-то думаю, что он этот… как ты тогда сказал… Крыса он! Вот!

* * *

– Ма, солнце встало. Я на службу пошел.

Зоя зевнула, поднялась с кровати и критически оглядела сына. Он совсем взрослый. Секунду стукнуло четырнадцать… Нет, тринадцать. Или не стукнуло? Зоя даже под пыткой не вспомнила бы, когда и кого родила. Этот вроде бы рожден зимой. Или в начале весны… Нет, зимой, она рожала в холод, у жаровни. Или такая весна холодная приключилась? А неважно. Важным было то, что ее сын одет в новенькую тунику, подпоясанную кожаным поясом с бронзовой пряжкой. И то, что на ногах у него крепкие сандалии, а на боку – сумка с восковой таблицей, как у настоящего нотария.

– Красавец! – восхитилась Зоя, в порыве чувств обняв сына.

– Мам! – попытался вырваться тот. – Хватит уже. Я теперь не мальчик из лавки. Я актор (1) самого рекса. Понимать надо! Еще на людях обниматься полезь. Засмеют.

– Да уж, – утерла слезу Зоя. – Счастью своему не верю. Один сын в церкви служит, другой в настоящую школу ходит, третий целым актором стал. Знать бы еще, что это такое… Гунна бы к делу приставить, а то бегает с мешками на плечах и ножи бросает. Тьфу!

– Так старший велел, – насупился Секунд. – Не тебе об этом судить.

Зоя захотела отвесить сыну затрещину. Уже и руку подняла, но не решилась. Мальчишка смотрел на нее взглядом взрослого мужа. Он даже не думал прикрыться, как делал раньше. Что-то в его глазах появилась такое, отчего рука Зои бессильно упала.

– И впрямь, – грустно хмыкнула она. – Не бабье это дело. Моя забота теперь выручку из лавки сдавать. Сплю до обеда, как сенаторша какая.

– Тебе сон на пользу, ма. Ты у меня красотка, – уверил ее Секунд и убежал, не подставив щеку для поцелуя. Совсем взрослый.

Зоя села у окошка, рассеянно слушая болтовню Евфимии и Мириам. Она теперь в доме Евфимии жила, потому как из старой инсулы выселили всех. Там ремонт идет. Они с Купидоном в одной комнате поселились, а дети – в другой. Купидон с ночи по делам ушел. Сказал, что ненадолго. Склад ограбят в Заречье, и сразу вернется. Потом отоспится и пойдет с Гунном в развалины, будет учить сына ножом работать.

Она взяла полированное бронзовое зеркальце и критически взглянула на себя. Да, немолода, четвертый десяток идет. Но от сытной еды, долгого сна и регулярной любви она похорошела, сбросив лет семь. Подтянулась обвисшая было кожа, и пропала мелкая сеточка на щеках, превратившая ее в старуху. Ей лет двадцать пять на вид. Те двадцать пять, что у дорогой шлюхи, а не те, что у замученной работой пекарши или крестьянки. На нее снова мужики оборачиваются. И улыбаться она стала. Новые зубы из слоновой кости выточены, и прикручены намертво золотой проволокой. Масткр-дентифекс уверил, что если ими не кусать, долго простоят. Она и не кусает, бережет свою новую красоту. Даже хлеб есть бросила, кашу лопает. Зоя оскалилась, придирчиво осмотрела зубы и осталась довольна.

Она села у окошка и прислушалась к досужей бабской болтовне. Может, и ей найдется что сказать. Почтенные матроны понемногу начали принимать ее в свой круг. По крайней мере, уже не гонят…

А Секунд в это время уже пересек мешанину переулков и выскочил на улицу Патрициев. Старший сказал, в Субуре когда-то сам Юлий Цезарь жил. Тот, в честь которого базилика названа, где Прима судили. Секунд без понятия, кто это, но раз такую красоту отгрохал, важный человек был. Сейчас в Субуре знать не селится, а улица эта застроена привычными инсулами. Где в пять этажей, где в шесть. И везде живет рабочий люд. Термополий в середине Патрициев стоит. Один из нескольких, что на этой улице. Римляне, как бы бедны ни были, жрать себе не готовили. Да и негде им готовить. Сгоришь к демонам.

Кабатчик только открылся, а потому скучал, меланхолично помешивая в долии чечевичную кашу. Посмотрел критически, а потом убавил углей под горшками. Не приведи бог, еще пригорит.

– Здравствуй, почтенный, – вежливо обратился к нему мальчишка.

– Чего хотел? – копо мазнул по нему равнодушным взглядом. – Есть будешь?

– Позже, – ответил Секунд и достал из сумки крошечный деревянный диптих, меньше ладони. Развернул его и показал надпись на воске. – У меня мандат от Марка. Вот его печать. Читай, уважаемый.

– Податель этого, именуемый Секунд, действует от моего имени и по моему поручению.

Копо прочитал написанное и немало озадачился. Переводил взгляд с таблички на мальчишку, ничего не понимая.

– И чего тебе надо? – спросил он.

– Я у тебя посижу до закрытия, – Секунд умостился за стойкой и достал из сумки таблицу побольше. – Посчитаю, сколько народу придет в термополий, запишу, сколько заплатили.

– Да ты спятил, щенок? – копо даже пятнами пошел. – Ты мои деньги считать будешь? А ну, проваливай!

– Это не только твои деньги, копо, – свирепо оскалился Секунд. – У тебя компаньон есть. Или забыл?

– А-а-а… – кабатчик застыл, переваривая неожиданную новость. – Ну да… есть. Марк половину у меня выкупил. А я продал, стало быть…

– Значит, ты мне все до нуммия покажешь, – мило улыбнулся ему Секунд. – Сначала я выручку твою посчитаю, а потом закупки. А если не покажешь, я сюда снова приду. А со мной придут очень неприятные люди, которых ты хорошо знаешь. Понял меня, задница ослиная?

– Понял…– проглотил слюну копо. – Не надо ни с кем приходить. Я понял, о ком ты, паренек. Мне от Марка нечего скрывать.

– Эй, копо! – к стойке подошел клиент. – Марцианы дай.

– Пустая – пять, карбонара – десять, – хмуро ответил тот. – Подождешь, любезный? Марциану варить надо. Впрок я ее только в полдень готовлю.

– Нет, спешу, – передумал гость. – Тогда мне миску бобов, жареную рыбу, улиток и поски с медом.

– Вино сегодня отменное, – посоветовал кабатчик.

– Тогда вина, – согласился клиент. – Да не сильно разбавляй!

Секунд прилежно раскрыл адверсарию (2) и сделал первую запись.

* * *

Мальчишка-египтянин на умника не походил никак. Ему лет пятнадцать, и походил он скорее на бродягу. Смуглый, почти черный, худой, как смерть, с пронзительными, неожиданно цепкими глазами. Он зыркнул и опустил взгляд.

– Звал, хозяин? – спросил парень.

– Я тебе не хозяин, – удивился Марк.

– Я у кожевенника работаю, – сказал египтянин, так и не подняв глаз. – Это и твоя мастерская тоже.

– А, вон ты откуда, – догадался Марк. – Не видел тебя. Сестра сказала, ты из Александрии. Зачем сюда приплыл и как в школу попал? Кто отец?

– Отца парабаланы убили, люди епископа, – шмыгнул носом Дион. – А в школу меня наставник Евагрий взял. Он мою семью знал. Мы на одном корабле сюда приплыли.

– А кто отец? Чем занимался?

– Философом был, – ответил паренек. – За это и убили его. Всех убили. Мать, сестру, братьев. Я один уцелел. Меня тогда дома не было.

– А философа Гипатию знал? – неожиданно для самого себя спросил Марк, и египтянин кивнул.

– Учился у нее, но недолго. Сам знаешь почему.

– Кожевенник ворует у меня? – прищурился Марк.

– Этот человек мне дал кров и хлеб, – ровным тоном произнес мальчишка. – Я про него слова худого не скажу. Не нравится такой ответ, хозяин, прогони меня прочь. Другого не будет.

– Ко мне работать пойдешь? – спросил Марк, слегка опешив от неожиданности. Живущим в Субуре была ближе философия «умри ты сегодня, а я завтра».

– Если возьмешь, пойду, – решительно ответил паренек.

– Помощником нумерария (3) будешь, – сказал Марк. – На первый год положу жалование в три солида, и моя еда. Получишь две перемены одежды и сандалии. Если проявишь себя, нумерарием станешь. Согласен?

– Да, хозяин, – паренек едва не танцевал от счастья. – Я не подведу. Вот увидишь!