Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Уходим! Быстро, славнейший! Не дай бог, ещё заплачете. Если краска потечет, нам всем конец.

– Почему ее не оправдали? – шепнул сенатор.

– Да что вы, господин! – Флавий Виктор подал ему посох. – Наш префект – весьма трезвомыслящий муж. Оправдать того, кто оскорбил особу императора, не может себе позволить даже он. Он передал это дело церкви. Только папе Бонифацию это по силам. Думаю, блаженнейший теперь ни в чем не откажет вашей семье.

* * *

Меммии собирались в обратную дорогу. Их приглашали погостить знатнейшие семьи Рима, но сенатор отказал всем. Марк смотрел на этих людей и только головой качал. Получается, до этого дня он не знал их совсем. Высокомерный деревенский бездельник, никчемный рантье, оказался настоящим мужиком, который ради дочерей готов на все. Флора, которую Марк считал ядовитой гадиной, смотрела на него с теплотой, невиданной ранее. Оказывается, она очень любит Летицию. Они весьма близки. Хотя… Вряд ли она от этого перестала быть ядовитой гадиной. Просто перестала кусаться.

Валерия Евдоксия не разговаривала ни с Флорой, ни с Летицией. И даже с собственным мужем общалась сквозь зубы. А Сабина и вовсе обливала Марка ледяным равнодушием, отворачиваясь каждый раз, когда он смел на нее посмотреть. А ведь он почему-то думал, что нравится ей. Но нет, ему показалось. Да и Летиция рассказала кое-что. Оказывается, брезгуют их превосходительство чернью.

А раз так, то и хрен с тобой!

Марк скрипнул зубами, заставив себя не смотреть на девушку. Он не мальчишка, а красивых мордашек в Риме хватает. Найдет не хуже.

– Где остановится госпожа Летиция? – спросил Марк, когда за девушкой прислали нарядные носилки с балдахином. – Ведь ей нельзя покидать Рим.

– Я попросил Деция Альбина, – махнул рукой сенатор. – Моя дочь поживет у него. А потом, когда уже будет можно, он отправит ее домой. До свидания, Марк. Жду тебя летом, после урожая. Мое затворничество окончено, увы. Теперь, как ни крути, придется вести жизнь, достойную высокородного. А это большие деньги.

Семейство Меммиев погрузилось в повозку, и раб ткнул мулов острой палкой. Колеса загрохотали по камням Субуранского спуска, а рядом с каретой побежали счастливые мальчишки, гордые тем, что забросали дочь сенатора ослиным дерьмом. Застрекотали кумушки в окнах, обсуждая неслыханные дела. А Марк посмотрел карете вслед, сплюнул и процедил:

– Пожалуйста.

Спасибо, по уже сложившейся традиции, ему опять никто не сказал.

Марк развернулся и пошел в переулки. Там, в мешанине инсул есть неплохая столярная мастерская, делающая особый заказ. Невысокий сарай под черепичной крышей встретил его стуком молотков и отборной бранью. Здешний столяр Авгур, увидев Марка, прикрыл фонтан матерного красноречия и приложил руку к груди. Чуяло сердце старого мастера, что сможет заработать на новом заказе. А потом он заработает еще больше.

– Закончил? – спросил Марк.

– Тебя ждал, – столяр оскалил пеньки гнилых зубов. – Смотри! Так делаю?

Каркас кресла был уже готов. Гнутая спинка, резные ножки и подлокотники. Все это привычно. Упругое сиденье собирали из переплетения кожаных полос, прибитых к раме железными гвоздями. Столяр натянул на раму сырые ремни и, упершись коленом, затянул последний так, что тот запел.

– Кожа высохнет, еще туже стянется, – пояснил тот и позвал невысокого смуглого мужичка. Марк знал его. А если бы и не знал, то по запаху мог бы догадаться.

Кожевенник принёс мешок длинного конского волоса, полотно и войлок, вырезанный по форме сиденья. Войлок положил вниз, а потом распушил пальцами конский волос и разложил его крест-накрест. Слой за слоем, слой за слоем… Почти в ладонь толщиной. Сверху положил еще лист войлока и укрыл бордовой кожей. Ее он прибил бронзовыми гвоздиками к раме. Потом мастер взял иглу длиной почти с ладонь, проткнул сиденье насквозь и стянул его льняной вощёной нитью. Кожа над волосом осела аккуратными впадинами.

– Истинное чудо! – перекрестился столяр. – И вроде несложная работа, а до чего же хорошо вышло… Кожа подсохнет, разгладится. Сам на нем сидеть будешь?

– Папе Бонифацию подарю, – покачал головой Марк. – Он на меня сейчас очень зол.

– Да зачем ты мне это сказал? – столяр схватился за сердце. – Нам же еще спинку делать! У меня же руки теперь трястись будут!

– Слушай внимательно, Авгур, – приобнял его Марк. – Такие кресла делаешь только ты, и только вместе со мной. Пока люди разгадают их секрет, не один год пройдет. Ну, я на это надеюсь… А мы с тобой за это время много денег заработаем. Ты делаешь, я продаю. Заработок пополам.

– Согласен, – протянул руку мастер.

Ну вот, подумал Марк, глядя, как на его глазах обшивают спинку. Если блаженнейший за это кресло мои шалости не простит, я полностью разочаруюсь в людях. Царский ведь подгон…

Глава 11

Жизнь понемногу входила в колею. Внимания высокого начальства Марк пока избегал, несмотря на то что дар его был принят весьма благосклонно. С рассвета и до полудня он трудился в Латеранском дворце, потом шел в бани, обедал и дремал, как у приличных людей принято. А уж потом шел в беседку за дом, где торчал едва ли не до полуночи. Что-то в последнее время народ пер, как лосось на нерест, не давая продыху рексу Субуры. Шли даже из других районов, особенно те, кто видел его в зале суда. Отблеск случившего чуда падал и на Марка тоже. Замшелые язычники, лишь слегка покрытые тончайшей амальгамой христианства, начали считать его отмеченным богами… богом… высшими силами, в общем. Люди циничные и умные комбинацию Марка раскусили, и его хитроумию отдавали должное. Болезнь, если можно так выразиться, сенатора Меммия Руфина для многих никакой тайной не была. Тут такие задачки на раз щелкали. Но, пока не пойман, не вор.

Небольшая стайка просителей клубилась перед домом, у термополия. Во двор ходили по одному, ибо разговоры с рексом велись без лишних ушей. О чем просишь – твое дело. Ни единого слова, услышанного здесь, Марк наружу не выпускал. Ведь порой слышал такое, чего не доводилось слышать и пресвитеру Филиппу на исповедях. Первой подошла женщина лет двадцати с небольшим. С ней двое детей-погодков. Они держатся за ее юбку. Женщина поклонилась, как бы невзначай выставив напоказ свое развесистое богатство, спрятанное под штопанным платьем.

– Говори, – сказал Марк.

– Я Фелита, господин, – начала женщина. – Вдова. Муж по осени от лихорадки помер. Из Форума Юлия пришли сюда. Это на севере, в горах. Как алеманы начали окрестности грабить, так и ушли. Совсем жизни не стало.

– Чего просишь? – нетерпеливо посмотрел на нее Марк. Выслушивать историю ее перипетий не хотелось, он слышал подобное сотни раз. На улице еще десяток человек стоит.

– Я в дьяконии четвертого округа еду получаю, – торопливо заговорила баба, почуяв его нетерпение. – Мало еды дают. Говорят: молодая, здоровая, работать иди. А у меня дети!

– Правильно говорят, – удивился Марк. – Церковь немощных опекает. А насчет детей… Дети твои, тебе их и кормить. Или мужа себе найди, чтобы заботился о тебе, или сама работать иди. Сказано в Писании: в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

– Скажи им, чтобы больше давали, – поджала губы просительница. – Тебя послушают. А надо мной глумятся только. Голодаем ведь.

– В деревню поедешь? – спросил Марк. – Там голодать не будешь. И мужа найдешь быстро. Там на чужих детей не смотрят.

– Избавь бог! – перекрестилась баба. – Я лавочника жена была. Деревенской жизни совсем не знаю.

– Еще ребенок есть? Кормишь? Могу кормилицей в богатый дом устроить.

– Нет молока, господин, – покачала головой женщина. – Был младенец, с мужем вместе помер.

– В странноприимный дом пойдешь? Стариков немощных обихаживать.

– Да ты что! – перепугалась баба. – Лучше утопиться сразу. Вшей только и наберешься там. И лихоманку какую подцепишь.

– Ясно, – потер виски Марк. – Завтра иди в церковь Пуденция. Спроси дьякона Евгения. Возьмешь у него шерсть, будешь пряжу сдавать. На эти деньги еды купишь.

– Я, господин, не работы просила, – обиженно посмотрела на него беженка. – Я просила еды.

– Кто не работает, тот не ест, – отрезал Марк. – Иди, женщина. Позови следующего.

Просительница ушла, бормоча что-то не слишком приятное, а перед Марком предстал мужчина лет тридцати. Худой, носатый, с короткой бородкой, покрывающей смуглое лицо неровными клоками. Одежда добротная, но поношенная. И туника, и плащ явно видали лучшие времена.

– Слушаю тебя, – кивнул Марк.

– Я, господин, верное дело знаю, – быстро заговорил гость. – Меня Мирон зовут. Я из города Оэя (1), что в Триполитании. Купец я из старой семьи. Дело мое такое: можно вложить солид, а через год получить десять.

– Пошел вон! – почернел Марк. – Если узнаю, что еще раз в Субуре появился, с жерновом на шее плавать будешь! Проваливай, мошенник!

– Не гневайся, господин! – купец даже глаза зажмурил в страхе. – Богом прошу, выслушай! Я золотым песком занимался. Знаю, как привезти…

– В Гараму ходил? – мигом остыл Марк. – Зачем врешь? Не дает золотой песок такой прибыли.

– В Гараму, – обрадовался купец. – Господин знает африканскую торговлю? – он на мгновение замялся. – Я про десять солидов сказал, чтобы меня выслушали…

– Ну и зачем тебе я? – усмехнулся Марк. – Раз дело выгодное, сам торгуй.

– Я и торговал, – горестно вздохнул Мирон. – Да только доблестные воины, охраняющие нас от набегов бандитов австуриан, куда хуже, чем те бандиты. Ограбили меня, когда африканский Лимес прошел. Туда нужно сильным караваном идти.

– Ты за пески ходил? – наклонился вперед Марк. – До травяных равнин?

– Н-нет! – купец смотрел на Марка с плохо скрываемым ужасом. – Да ты откуда про это знаешь? Гараманты путь туда никому не открывают. Они от оазиса к оазису караваны ведут. Только им и ведомо, где воду добыть. Без них в пустыне верная смерть.

– У них золотого песка много? – спросил Марк. – Или придем в Гараму, а его пригоршня, а остальное – баранина, ячмень и финики?

– Да откуда… – купец замолчал в растерянности. – Можно с их царем договориться. Он с племенами эфиопов (2) дружит. Те за хороший товар золота привезут. Только это небыстро. Золото это моют в реке, что стекает с высокой горы. А гора стоит на спине огромной черепахи. Она плавает в Океане, а к берегу подходит дважды в год, когда на небе восходит кровавая луна…

– Да прекрати! – захохотал Марк. – Не повторяй чужие бредни, купец. Ты торговцев корицей наслушался? Они любят рассказывать, как ее из гнезда гигантской птицы добывают. Не верь лгунам, Мирон. Золотой песок племена эфиопов друг другу по цепочке продают.

– Да вроде надежный человек мне эту тайну поведал, – смутился Мирон. – Но господин прав. За песками единого царя нет. Те дороги в беспорядке. Племена друг с другом дерутся все время. А где-то золото добывают, и не знает никто. Можно в Гараме склад сделать, и оттуда торговать. Тамошний царь небогат. Его поля затягивают пески. Но если он почует выгоду…

– Сам за пески не хочешь сходить? – прищурился Марк. – Сильный караван с проводником пройдет.

– Я бы прошел, господин, – признался Мирон. – Но, думается мне, гараманты не пустят. Не стоит желать несбыточного. Даже если на то золото сесть, можно с одной ходки третью часть зарабатывать.

– М-да… – Марк подпер щеку кулаком. – Значит, с трех солидов один, а не десять с одного.

– Зато ходок будет не одна, господин, – пояснил купец. – Золото опасно копить. Царь Гарамы и его вельможи могут алчностью воспылать.

– Обычное дело, – кивнул Марк. – Что туда повезем?

– Тонкая посуда – это главное, – со знанием дела заявил Мирон. – Там страсть до чего римские горшки любят. Гараманты не умеют тонкие стенки лепить. И расписывать, как наши гончары, тоже не умеют. Но из Рима далековато везти, можно из Карфагена и Лептис Магны…

– Возят из Рима посуду, – перебил его Марк. – И много возят. Отсюда до Триполитании – десять дней плыть. Ветра-то попутные. Это даже быстрее, чем из Карфагена тащить.

– Господин опять прав, – смутился купец. – Просто мне привычней из соседних городов товар везти. Тут я никого не знаю. Еще гараманты оружие возьмут, тонкие ткани, стекло и украшения. Тамошние бабы, если богатые, с ног до головы ими увешаны. А еще – золотое стекло (3). Это сам царь купит. Для них такая посуда – роскошь немыслимая.

– Семья есть? – спросил Марк, и купец кивнул.

– Жена, дети, матушка старая, – пояснил он. – Они дома сидят, пока я остатками состояния пытаюсь на жизнь заработать.

– Привезешь их сюда, – сказал Марк. – И, если с собой людей будешь брать, их семьи тоже привози. У вас мой товар, у меня ваши дети.

– Заложники? – на лице Мирона промелькнула недовольная гримаса, но тут же пропала. – Справедливо, господин. Вы меня не знаете. До зимних штормов привезу.

– Когда в следующий раз приедешь, – сказал Марк, – сделай подробную роспись. Сколько товара и какого возьмешь, сколько людей и верблюдов понадобится, сколько охраны. Сколько заработать думаешь и какую за то долю попросишь.

– Бог прислал меня сюда, – купец шумно проглотил набежавшую слюну. – Только теперь и поверил, что не пустой у нас разговор. Спасибо, господин. Все сделаю по твоему слову. Через месяц домой поеду и вернусь сразу.

– Стой! – позвал его Марк. – Месяц тут будешь? Иди в термополий. Спроси Криспа. Скажешь, я велел накормить. Жить пока будешь у меня. Как раз комната на втором этаже освободилась. Платить ни за что не надо, ты мой гость.

Ошалевший от счастья Мирон поклонился и ушел, а остальных посетителей Марк разбросал не заметив. Мысли его были очень, очень далеко отсюда. Транссахарский путь уже есть, но как торговая артерия не работает. Это только арабы сделают. А чем хуже гараманты? У них начался затяжной кризис. Даже их виртуозное умение добывать и сохранять воду уже не помогает. Урожаи падают. Они поклоняются Танет, госпоже пустыни, но пустыня наступает на них. Марк эту информацию по крупицам собирал от моряков, менял, африканских купцов и паломников.

– Гараманты беднеют. Значит, будут сговорчивей, – сказал Марк и пошел вниз по Спуску. Там, через два дома, вовсю суетились строители, приводившие в порядок старую отцовскую инсулу.

Марк остановился, придирчиво оглядывая свое новое владение. Сергий, увидев его, вышел из пекарни, белозубо улыбаясь. Они обнялись.

– Дымоход сделал? – спросил Марк.

– Всю печь переложил, – гордо выпятил грудь Сергий. – Как у тебя! И под базальтовый. До чего ровный жар дает! Аж сердце от радости замирает.

– Где жена? – спросил Марк. – Не помогает в пекарне?

– Да ноги ее там не было, – хмыкнул Сергий. – Но я не в обиде, старший. Она счетоводом у тебя трудится и в школе преподает. Мне так даже выгодней выходит. Кому тесто месить, я и без нее найду.

– Хозяин! – из дому выскочил Косьма, чья отборная брань минуту назад раздавалась с третьего этажа. – Здравствовать тебе!

– Что делаете сегодня? – спросил Марк, заходя в подъезд. Они тут непривычно расположены, позади дома, чтобы лавочникам не мешать. Сергий, снедаемый любопытством, пошел за ними.

– Полы скоблим, – ответил Косьма. – Свежие будут. Гнилые доски кое-где меняем. Лестницы пришлось перебрать целиком. Очень неудобно выйдет, если поубиваются люди.

Запах. Марк остановился, втянув в себя ароматы прежней жизни. Мыши, моча, въевшаяся намертво копоть, раздирающая горло, и немытая старость. Так пахнет любая инсула, отстоявшая больше пяти лет.

– Вонь уберем хозяин, – уверил его Косьма. – Не всю, конечно… Если полностью убрать захочешь, нужно штукатурку отбивать. А господин Ремигий не велел. Нечего, сказал, деньги тратить.

– Как от этой вони избавиться? – поморщился Марк.

– Дело знакомое, хозяин, – замахал руками строитель. – Серой окурим, уксусом вымоем все. А когда проветрится, побелим заново и еще раз окурим травами. Лавр и можжевельник.

– Добро, – кивнул Марк и повернулся к Сергию. – За домом присматривать нужно. Инсулярием пойдешь?

– Нет!

– Три солида в год.

– Да!

Люблю конкретных людей, думал Марк, пожимая руку зятю. Он вышел на улицу и зацепился взглядом за яркое пятно. Это женщина. Молодая, вызывающе красивая. Нарядное платье, крупные бусы и прозрачный платок на голове. Она замужем, и она ждет его. Ведь он сам ее позвал. Красотка, увидев, что ее заметили, многообещающе улыбнулась.

* * *

В беспощадной и продолжительной борьбе за право греть постель Марка победила Проба, смазливая вертлявая молодка лет двадцати. Муж ее трудился матросом и против побочного заработка жены не возражал. Так ведь даже выгодней получается. Ты на полгода в плавание ушел, а твою семью есть, кому кормить. Мечта, да и только! Пример Асты, вышедшей замуж с неплохим приданым, породил в дамах Субуры от шести до шестидесяти невероятный любовный пыл. Они табунами ходили у дома с дельфином и вздыхали, томно поглядывая на окна второго этажа. Под собственными окнами Марк свою новую пассию и углядел. Поманил пальцем в момент гормональной интоксикации, и та уже через минуту прыгнула к нему в постель. В процессе прыжка разбитная бабенка успела согласовать все ожидаемые от своего легкомыслия блага. Цинично? Возможно. Но Марка это полностью устраивало. Она решала его проблемы, а он – ее.

– Эй, не спать! – хлопнул он Пробу по круглой заднице. – Домой иди, к детям.

– Ага! – зевнула та, показав полный набор хороших еще зубов. – Пойду. Горяч ты, старший. Муж попыхтит на мне немного, да и заснет. А ты чуть до дыр меня не протер.

До чего же она хороша, задумался Марк, разглядывая дерзкую грудь, не испорченную даже родами, и безупречные изгибы стройного тела. Всегда полуголодная, поэтому и держит такую форму. Как только у женщин Субуры появляются деньги, они перестают проходить в дверь. Здесь это приветствуется. Пышных любят больше.

Жила бы в мое время – Марк жадно лапнул ее за зад – цены бы себе не знала. Перебирала бы ухажеров, отсеивая нищебродов. А тут замужем за матросом, и довольна своей участью. Не ждет, что ее муж станет банкиром и олигархом. Она просто не представляет, что жизнь может быть какой-то другой. А ведь она даже красивей Сабины. Только недалёка, криклива и вульгарна, как и все простолюдинки. Читать и писать не умеет, и дальше рынка никогда не ходила. И разговаривать с ней не о чем. Вот я и не разговариваю. Сабина! На кой-черт я ее опять вспомнил? Выбросить из головы и забыть, как страшный сон.

Проба надела платье, подвязала поясок и схватила монетку в полсиликвы, приготовленную Марком. Это много, хотя монетка с ноготок мизинца. В Субуре за такие деньги можно пять шлюх взять, а если старых, то и все десять. Женская ласка в Риме не стоит почти ничего. Ее цена – два хороших хлеба. А тут и денег дают, и кормят от пуза, и подарки дарят. То бусы, то платье. Если даже раза два в неделю полежать, раздвинув ноги, то больше мужа заработать можно. А уж если три раза позовут… Проба старалась изо всех сил, потому как впереди замаячила сытая жизнь.

Дверь за женщиной закрылась, а за стеной послышалось невнятное бормотание и крики матери. Отец снова пьян. Марк поморщился. Он не понимал, что с этим делать, но старый пекарь уверенно спивался. Началось все достаточно безобидно, но последние дни у него словно резьбу сорвало. Он начинал с утра и заканчивал к вечеру. Тогда его отрубало, и он спал неподвижно, как колода.

Марк оделся и пошел в родительскую спальню. Открыл дверь и скривился. Тяжелый дух ударил ему в нос. Тит не только пил без просыпу, но и в термы больше не ходил. И, судя по пятнам на стенах, в туалет не ходил тоже.

Мать сидела на кровати и беззвучно плакала, уткнувшись в ладони. Худенькие плечи тряслись, а она всхлипывала, размазывая слезы по морщинистому лицу. Как будто полиняла, превратившись из цветущей женщины в прежнюю старуху, изможденную непосильной работой.

– Ма, ну ты чего? – спросил Марк. Он отодвинул отцовские ноги и сел рядом.

– Пьет, – всхлипнула Марцелла. – Без остановки пьет. Который день уже. Я сначала думала, ничего страшного. Пусть порадуется. А он…

– А почему пьет? – спросил Марк, который за перипетиями последних дней с родней почти не общался.

– Человеком себя больше не чувствует, – Марцелла вытерла слезы и посмотрела на сына тоскливым взглядом. – Теперь везде ты. А его нет нигде. Чуть что не так, к тебе идут. И пекари, и дочери. А недавно Фауста сказала, что не отец ее замуж выдавать будет, а брат. Он тогда и запил. Получается, зря жизнь прожил, раз теперь для своих детей пустое место.

– Да чтоб меня! – простонал Марк. – Вот я дура-ак!

– Не дурак ты, Марк, – вздохнула Марцелла. – Ты у меня страсть до чего умный. Только молодой еще. Не видишь людей вокруг себя. Как будто на коне несешься, а по дороге топчешь всех. Даже собственного отца стоптал и не заметил.

– Я исправлю, матушка, – обнял ее Марк. – Я все исправлю. Скоро уеду, все дела в пекарнях на него оставлю. Больше вообще не подойду к ним. Богом клянусь! И с Фаустой поговорю. Он уже утром в себя придет, обещаю.

– Да как же? – не поняла Марцелла. – Он ведь на ногах не стоит. С рассветом снова вином зальется.

– Я все устрою, – ответил Марк. – Обещаю, матушка. Не будет больше такого. Вот прямо сегодня и устрою…

1 Оэя – название ливийского города Триполи в финикийскую и римскую эпоху. Современное название закрепилось в 6–7 веке. Не читайте Википедию. Она врет.

2 Эфиопами называли чернокожих африканцев. Aethiops – заимствование из греческого Αἰθίοψ, буквально «обожжённое лицо». Наряду с «Aethiops» использовались чисто описательные прилагательные: niger и ater («чёрный»), fuscus («смуглый, тёмный»).

3 Речь идет о римском vitrum aureum, – стекле с заключённым между двумя слоями листом золота. Сохранились чаши, сделанные по такой методике. Технология утрачена в VI веке, повторить ее смогли только в XIX-м.