Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Флавий Виктор тщательно полировал фразы, которые скажет на суде. Расследование по поводу участка Меммиев на Целийском холме подошло к концу и выяснилось вот что: рынок на заброшенной земле построил покойный прокуратор Гай Меммий, и построил на законных основаниях. У него имелось письмо с печатью покойного сенатора Руфина-старшего, где тот жаловал ему это право за верную службу. А теперь, когда прокуратора зарезали, в наследство вступил его сын, тоже Гай. Он-то аренду и собирал.

Самым дрянным в этой ситуации оказалось то, что инструментум был поддельным. Адвокат чуял это печенкой, но доказать не мог. Старый сенатор помер, как и свидетели, чьи печати стояли на этом письме. Потому-то и защиту Виктору придется строить на совершенно иных основаниях. Покойный прокуратор не пользовался услугами законника, когда готовил свою подделку, а потому кое-чего не учел. Видимо, побоялся привлечь знающего человека. Украсть землю сенаторской семьи! Да ни один табеллион не пропустил бы такого. А ведь римские адвокаты не зря учатся столько лет. В их работе весьма много тонкостей.

* * *

Дело слушал princeps officii, глава канцелярии префекта. Тяжба шла о доходах с городской собственности, а не о преступлении, а потому не требовала более высокого судьи. Базилика в этот час вполовину пуста. Народ на форуме привлекали вещи поважнее, а тут – обычная свара из-за лавок. То ли дело знатная девица, оскорбившая императора. Это хотя бы соседям рассказать можно. А тут что рассказать?

Родню покойного Гая Меммия представлял немолодой адвокат по имени Дидим – сухой, обстоятельный, привыкший тянуть время. Рядом с ним, едва не вцепившись друг в друга, сидели вдова Гая и двое взрослых сыновей.

– Почтенный судья, – Дидим начал первым. – Дело это простое до крайности. Мой доверитель имеет все права вести дела на этой земле. Вот письмо покойного Меммия Руфина-старшего, отца нынешнего сенатора. Он его собственной печатью скрепил. В нём ясно сказано: Гаю Меммию дозволяется возвести лавки на пустыре и получать доход с них. Гай так и поступил. Лавки эти – его законное приобретение, а после смерти – наследство его детей. Мы просим суд подтвердить их право и отказать сенатору Меммию Руфину в необоснованном притязании.

Он протянул табличку писцу, тот передал её судье. Судья бегло взглянул на печать, хмыкнул и отложил в сторону.

– Флавий Виктор, ты выдвинул обвинение. Что скажешь на это? Ты будешь настаивать, что это письмо – подделка?

Виктор вышел вперёд, неторопливо расправив складки тоги.

– Почтенный судья, я не стану доказывать, что это письмо подделано. Пускай адвокат Дидим торжествует. Я готов признать документ подлинным, каким он его и представил.

По рядам родни Гая пробежало радостное оживление. Дидим насторожился и даже растерялся немного. Слишком легко ему уступали то, за что он готовился биться насмерть.

– Если дозволите, я прочитаю последние слова письма, – попросил Виктор. – После этого суду все станет ясно. Итак, уважаемый судья, покойный сенатор написал: «…доход с них при жизни твоей получать себе».

– Продолжай, – усмехнулся чиновник, устроившись поудобней в курульном кресле. Нотарии, ведущие рядом протокол, спрятали улыбки.

– Вот и всё дело, судья, – Виктор развёл руками. – «При жизни твоей». Не «тебе и наследникам твоим», как-то полагается писать всякому, кто дарует право, способное пережить дарителя. Это разница известна любому нотарию: одно дело – собственность или эмфитевзис, где прямо пишут ei heredibusque eius, «ему и его наследникам», и совсем другое – личная милость, данная конкретному человеку на срок его жизни. Такую милость закон не отличает от простого узуфрукта или прекария (1). А узуфрукт, почтенный судья, со смертью пользователя прекращается. Он не наследуется! С тем же успехом можно было бы наследовать чужую должность.

– Это домыслы! – вскинулся Дидим. – Сенатор Меммий имел в виду…

– Что он имел в виду, спросим у него самого, если почтенный Дидим укажет мне способ опросить покойника, – невозмутимо продолжил Виктор. – Пока же перед нами лежит текст, а не намерения. И текст этот не даёт наследственного права. Более того, почтенный судья, истинное вещное пожалование такого рода полагается вносить в городские записи через магистрата, defensor civitatis, или через курию. Пусть почтенный Дидим предъявит такую запись хоть по одной из этих лавок.

Дидим промолчал. Записи, разумеется, не было. У семьи есть только эта таблица, десятилетие пролежавшая в семейном сундуке.

– Стало быть, – заключил Виктор, – даже приняв это письмо как подлинное, я прошу суд признать: право, о котором говорит документ, умерло вместе с Гаем Меммием. Дети не могут наследовать то, что было пожаловано лично их отцу. А сам пустырь, равно как и всё, что на нём возведено, принадлежит славнейшему сенатору Флавию Меммию Руфину. Закон гласит: superficies solo cedit, «простроенное на земле следует земле». Также мой доверитель требует взыскать все, полученное в виде платежей после смерти Гая Меммия.

Судья побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, глядя то на притихшую родню Гая, то на спокойного Виктора.

– Суд находит слова истца обоснованными, – произнёс он наконец. – Письмо устанавливает право личное и пожизненное, не переходящее к наследникам. Записи о пожаловании вещного права в делах курии не обнаружено. Посему лавки на Целийском холме, равно как доход с них, признаются собственностью сенатора Флавия Меммия Руфина. Наследникам Гая Меммия надлежит в течение пяти дней передать управление арендаторами законному владельцу либо его доверенному лицу. Исчисленную арендную плату, полученную незаконно, выплатить владельцу.

Адвокат Дидим открыл было рот, но тут же его закрыл. Возразить было решительно нечего. Вдова Гая тихо всхлипнула, один из сыновей побледнел и что-то зашептал ей на ухо. Виктор же поклонился, поправил упавшую с плеча тогу и двинулся к выходу. За ним следовал мальчишка-помощник, не пропустивший из этого процесса ни единого звука.

Виктор пока не уходит. У него еще одно слушание. В базилику как раз ввели дюжину скованных цепями разбойников…

* * *

– Не прощаюсь, брат, – Марк обнял Берта, пока проплаченная стража старательно отворачивалась в сторону. – Богом клянусь, вытащу вас.

Бандиты довольно загудели и, кивнув на прощание, пошли на корабль, позвякивая цепями. Они не верили до самого конца. Берт хлопнул Марка по плечу.

– Бывай, старший, – оскалил он крупные желтоватые зубы. – Я уж думал, отбегался.

Берт тоже поднялся на борт и полез в трюм. А Марк взгромоздился на лошадь и двинулся в сторону Портовых ворот. Ему на юг, по Аппиевой дороге, вместе с караваном неаполитанских паломников. Правильно, зачем плыть два дня на корабле в полном комфорте, когда можно неделю добираться на лошади. Всего-то нужно пересечь Понтинские болота, кишащие малярийными комарами и бандитами. Не слать же гонца, когда диспенсатор может сам развести письма епископам Капуи, Таррацины и Фунд.

Смирная кобылка, полученная Марком в церковной конюшне, на Буцефала не тянула никак. Сам он тоже непохож на рыцаря Круглого стола, как непохож на Дюрандаль висящий на боку клинок. Это обычный однолезвийный тесак длиной в локоть, которым, при определенном навыке можно отрубить кисть руки. Марк таким навыком не обладал, но убойную тяжесть клинка оценил. Это же то, что позже назовут лангсаксом. Впрочем, германцы называли этот ужас ножами и резали ими мясо. Марк же молил бога, чтобы не пришлось пустить его в ход, а такая вероятность была. На дорогах пошаливали, а в болотах особенно. Он, немного подумав, заказал нечто, что сам называл баклером. Небольшой щит, размером с тарелку, вызвал у компании гладиаторов гомерический хохот. Устоять с таким против мечника или умелого копейщика – нечего и думать. Но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не померло.

– Вот дерьмо, – поежился Марк, увидев, что состояние дороги начинает ухудшаться. – Болота скоро.

И впрямь, этот участок виа Аппиа в хорошие времена чинили без остановки. Тут сыро, вода стоит высоко, и дорогу то и дело подмывает. Воздух здесь влажный и тяжёлый, словно одеяло из мокрой шерсти. Марк невольно втянул его ноздрями. Пахнет стоялой водой и гнилью. Когда-то здесь была земля, размеченная на квадраты, осушенная каналами, но сейчас от стараний императоров древности не осталось и следа. Болота снова взяли своё. Они смыкались над старыми дренажными рвами, затягивая их илом.

Слева от дороги, на небольшом, едва выступающем из воды бугре, Марк разглядел крошечную деревушку. Несколько убогих хижин, сплетенных из ивняка и обмазанных глиной. Крыши, покрытые тростником, потемнели от времени и непроходящей сырости. Это место – котловина, окруженная возвышенностями и отрогами гор. Воде просто некуда деться, она так и стоит здесь.

Станция Forum Appii – место остановки. Марк вытер со лба липкий пот, смешанный с испариной тумана. Здесь есть постоялый двор, приземистое здание с облупившейся штукатуркой. Внутри кто-то громко кашлял – надрывно, с хрипом. Марк передёрнул плечами. У путника есть выбор: либо пробираться по залитому водой тракту, рискуя свернуть шею на мокрых камнях, либо пересаживаться в лодку и плыть каналом Деценновий, который местные перевозчики используют, чтобы обходить размытые участки дороги. Он видел эти узкие, плоскодонные посудины, скользящие среди высокого, в человеческий рост, камыша. Этот канал вырыли столетия назад, и по нему отводили воду. Он идет к Таррацине, к самому побережью. Там болота заканчиваются. Впрочем, канал, идущий параллельно дороге, давно не чистили. Его тоже затягивает илом, он зарос осокой, понемногу превращаясь в такое же болото, что и все вокруг.

Из хижины на холме вышла женщина. У нее землисто-бледное лицо с темными кругами под глазами. Тут все такие. Болотная лихорадка начинается в июле, когда мелкие здешние лужи прогреваются до самого дна. Тогда вылетают тучи комаров, от которых нет спасения. Люди здесь долго не живут, лихорадка беспощадна. Земля вокруг, хоть и выглядит чёрной и жирной, не родит ничего путного. Полба, которую пытаются сеять на сухих участках, вырастает хилая, с пустыми колосьями. Здесь есть рыба и птица – несметные стаи уток. А еще в Понтине добрые травы. Этим местные и живут.

Воздух полон тысячами голосов. Это лягушки. Их хор стоит над водой, над каналом и дорогой. В этот гвалт вплетался тонкий, пронзительный писк. Тучи комаров, мелких и злых. Они пока не слишком опасны, да и Марк натерся ароматическими маслами. Не то, чтобы это отпугнуло комаров, но, возможно, они предпочтут ему других путников. Марк зашел в комнатушку, плотно закрыл дверь и завернулся в плащ.

– Гнилое место, – прошептал он, слушая противный звон в ухе. – Побыстрей бы проскочить. Сабина… я опять ее увижу…

* * *

Вилла Меммиев встретила его наливающимся зерном на полях, цветущими садами и свистом кнута. Вилик порол кого-то из колонов.

– Беглый, – пояснил воскресший из мертвых сенатор Руфин. – Из тех, кого ты прислал. Дрянь, а не работник. Из двух десятков трое сбежали, одного поймала стража. Вдовы еще держатся. Они с детьми, им деваться некуда. Но проку от них пока немного. Когда еще подрастут.

– Не желаете прикупить плуги, господин? – спросил Марк. – Ваше состояние это позволяет.

– Уверен? – в углах рта сенатора появились горькие складки. – Ты хороший парень, Марк. Я благодарен тебе за все сделанное. Но мое состояние висит на тончайшей ниточке. И она вот-вот будет перерезана. Пойдем в дом. Нам надо обсудить дела. Ты же привез отчеты?

Они пришли в библиотеку, где молчаливая рабыня поставила перед ними вино. Марк протянул таблицу. Меммий Руфин раскрыл ее и погрузился в раздумья.

– Ты уже готов выплатить мою долю с дома на Целии? – изумился он. – Разве он построен?

– Нет, господин, – покачал головой Марк. – Но продано достаточно, чтобы я мог расплатиться с вами. Свою долю я заберу из последней оставшейся квартиры. И деньги за участок тоже лежат у аргентария. Вы же говорили, что госпожа Флора выйдет замуж в конце лета. Деньги на приданое готовы. Ваша доля с дома получилась чуть больше, чем я думал. Триста шестьдесят солидов.

– Вот как? – обрадовался сенатор. – Отрадно. Я сговорил Флору за одного из Кассиодоров (2). Это семья из Брутия, они недавно перебрались в Италию с востока. У них вилла в пяти днях пути отсюда.

– Второй участок на Целии, – Марк положил мешочек, приятно звякнувший золотом. – Гай Меммий построил там небольшой рынок и сдал лавки в аренду. Теперь он ваш. Дюжина лавок по шесть солидов в год. Там хороший район, бойкое место.

Сенатор с шумом втянул в себя воздух, глядя на кошель, как на ядовитую змею. На лице его появилась такая тоска, что Марку даже жалко его стало.

– Сколько лет? – глухо спросил Руфин.

– Восемь, – Марк понял, о чем он. – Мы смогли вернуть аренду только за последний год.

– Пусть Плутон мучает твою душу, Гай, – прошептал сенатор. Он помолчал, а потом посмотрел на Марка. – Знаешь, что такое gleba senatoria? Я плачу два фунта золота в год только за то, что я сенатор. Сто сорок четыре солида! Еще непонятно, сколько я должен приносить в виде обязательных даров в Равенну. Я едва не опозорил свой род, притворяясь столько лет живым мертвецом, а он забирал себе мои деньги. Ненавижу!

Меммий Руфин обхватил голову руками и застонал. Этот неглупый, здоровый мужик готов был сорваться.

– Так вроде наладилось все, господин, – непонимающе посмотрел на него Марк.

– Нет, ты не понимаешь, – Руфин утопил пальцы в волосах. – Вот теперь-то все стало по-настоящему плохо. Знаешь, что нас ждет в январе?

– Э-э-э… нет, – признался Марк. Он почему-то подумал, что упоминать Новый год не стоит. Его тут не праздновали.

– Тридцать лет правления нашего непобедимого августа, – с горечью ответил Меммий. – А это деньги, Марк. Большие деньги. Все сенаторы обязаны… Не могут, а обязаны проявить щедрость. А учитывая, что это юбилей, сумма должна быть весьма значительной. Прошлое празднование едва не пустило мою семью на дно. Ты же понимаешь, кто будет оплачивать развлечение римского плебса?

– Понимаю, – загрустил Марк.

Да, неприятно… На поступления от Меммиев он рассчитывал. Не запредельно большой заработок, но и совсем немалый. И ведь дело даже не в доле с продаж, а в хорошей цене на кампанское зерно. Оно лежит на его собственном складе, и ему плевать на африканские зерновозы. Простой пекарь за такую возможность правую руку отдаст.

– Знаешь, сколько сенаторских семей уже разорилось за последние двадцать лет? – исступленно говорил Руфин. – Имена не поместятся на твоих таблицах. Теперь они платят семь солидов только за то, чтобы носить пурпурную полосу на тоге. Это означает, что взять с них больше нечего, они нищие. А меня ждет претура. Много лет я уклонялся от этой чести, но это неизбежно, как восход солнца. Если придется дать игры, они обойдутся в несколько тысяч солидов. И это будет что-то весьма убогое, едва достойное того, чтобы я не потерял лицо.

– Отказаться от претуры нельзя? – спросил Марк.

– Нет, – покачал головой сенатор. – Это сопряжено с потерей чести. А мне нужно выдать замуж дочерей… Хотя бы двух…

– А Летиция? – удивился Марк. – Она уже вошла в возраст.

– Летиция поедет в Палестину, – отмахнулся Руфин. – Хорошей партии для нее я все равно не найду. Кому нужна девица, побывавшая под судом? Хорошее приданое помогло бы, но я его дать не смогу. Остается какой-нибудь худородный комит. Ну уж нет! Пусть лучше идет в монастырь. Валерия Мелания позаботится о ней. Она троюродная сестра моей жены, и не откажет в такой малости. Эта… наша родственница вывезла на восток почти все деньги Италии. Она сидит на сундуках с золотом, пока солдатам не платят жалование.

– Так что думаете делать, господин? – спросил Марк.

– Занимать, что же еще, – горько усмехнулся сенатор. – Занимать, чтобы утонуть в долгах. Претура меня похоронит. Я не смогу расплатиться.

– Бежать не думали? – ровным голосом спросил Марк.

– Бежать? – изумился тот. – Куда?

– В Африку, – сказал Марк. – Тамошние сенаторы не несут таких повинностей.

– Допустим, – задумался Руфин. – Но как? Я не могу продать имение. Это сенаторская земля, и за нее надо платить. Если я умру, и мои дочери разделят наследство, они все равно будут отдавать положенные два фунта золота. Таков закон.

– Я могу это устроить, – уверенно ответил Марк. – Вы уедете в Африку и проживете там в спокойствии и достатке. Без визитов в Равенну и без претуры.

Марк сохранял полнейшую невозмутимость, но ему это далось большим трудом. Сердце так и норовило выпрыгнуть из груди.

– Даже если виллу продать, – парировал Руфин, – что я буду делать с такой кучей денег? Неужели есть дураки, что продают сейчас землю в Африке? Благословенное место, где нет варваров, а сборщики налогов берут взятки не стесняясь. Порази меня молния! Весь этот разговор – безумие! Ушам своим не верю. Я договариваюсь с пекарем о судьбе собственной семьи.

– С вашим прокуратором, господин, – поправил его Марк. – Мой долг устраивать дела моего доверителя.

– Что ты хочешь за это, Марк? – прямо спросил Руфин. – Я почему-то верю, что ты способен на это. Ты весьма изворотлив в делах. Но я понимаю, что такие услуги стоят дорого. В сказку про долг прокуратора поверит только Цезония. Хотя нет… Не поверит. Она уже пожила в Субуре. Итак, твоя цена?

– Сабина. Она становится моей женой.

Небо разверзлось, и ударила молния? Нет, не разверзлось и не ударила. Вообще ничего не случилось, кроме повисшего в библиотеке тягостного молчания. Лицо сенатора на мгновение окаменело, а потом между бровей пролегла глубокая складка.

– Значит, это все-таки правда, – выдавил он из себя наконец. – Флора говорила мне, что ты неподобающе смотрел на ее сестру, но я не верил. Неописуемая наглость с твоей стороны. Да что же творится на этом свете! Один прокуратор разорил меня, другой требует дочь в жены. Сердце говорит, что я должен прогнать тебя взашей, а разум говорит обратное. В любом случае сейчас об этом не может быть и речи. Как бы ни были худородны Кассиодоры, даже намек на подобное приведет к разрыву помолвки. Я пока не скажу нет, ты получишь ответ до конца лета. Мне нужно хорошенько все обдумать. Кстати, если выедешь прямо сейчас, успеешь в Капую до заката. Советую поспешить.

1 Узуфрукт (ususfructus) – право пользования чужой вещью и извлечения из неё доходов при условии сохранения её сущности (целостности). Например, можно жить в чужом доме, сдавать его в аренду и забирать плату, но нельзя снести дом или продать его. Это вещное право пользования чужой вещью на условиях безвозмездности и до востребования.

Прекарий (precarium) – это скорее доверительные отношения, основанные на личной связи, а не строгое вещное право. Прекарист (тот, кто пользуется вещью) получает вещь от собственника по его воле, часто из милости. Собственник может в любой момент потребовать вернуть вещь.

2 Кассиодоры – сенаторский род, как раз в описываемое время приехавший в Италию из восточной части империи. Вероятно, они были богаты, но не слишком знатны. Породниться с Меммиями и Валериями для такой семьи – большая удача. Настоящего могущества род достиг при Теодорихе Великом, через 100 лет после описываемых событий.

Начиная с Константина Великого, низшее сенаторское достоинство девальвировалось относительно раннеимперских времен. Оно раздавалось довольно широко, иногда просто за персональные заслуги, как медаль. К V веку его получали даже те, кто раньше приравнивался к всадникам. Само сословие всадников к этому времени полностью исчезло, влившись в армейскую элиту и бюрократию. Высокая государственная должность почти автоматически означала присвоение звания славнейший муж или высокородный муж. Одной из главных причин такой девальвации были огромные поборы с сенаторского сословия и массовое разорение знатных семей. Древние патрицианские роды к этому времени почти исчезли. Даже Меммии и Аниции – представители знатнейших плебейских родов, влившиеся в римский нобилитет еще в республиканское время.

Глава 18

Обед Меммиев проходил в непривычной тишине. Робкие попытки то одной из женщин, то другой начать разговор натыкались на рассеянное молчание сенатора. Разговоры понемногу прекратились. Семейство поело в полной тишине и собралось уж было разойтись, как вдруг Меммий Руфин произнес:

– У меня сегодня случился презабавный разговор, мои дорогие. Марк принес нам немало денег. Оказывается, покойник Гай ограбил нас многократно. Наш новый прокуратор вернул семье землю на Целии и рынок на ней. Мы будем получать с него арендную плату.

– А почему ты его не позвал? – удивилась Евдоксия. – Он достоин присутствовать на нашем обеде. Ведь это отличная новость!

– Я рассказал ему про беду, которая нас ожидает, – поморщился сенатор. – Хотел услышать, что скажет этот пройдоха. Ты знаешь, дорогая, он предложил довольно интересное решение. Оно могло бы нас спасти.

– Какое? – впилась в него жадным взглядом Валерия Евдоксия.

Сабина тоже заинтересованно повернула голову. Лежащая рядом Флора пребывала в своих мыслях, а Цезония по обыкновению кормила дрозда.

– Он предложил нам переезд в Африку, – пояснил сенатор. – Он реализует наше имение, а нам купит другое. Не сказал как, но по его тону я понял, что решение есть.

– Так давай соглашаться! – взвизгнула Евдоксия. – Сенаторы живут там в роскоши и неге. Они не устраивают игр и не посещают двор! Ты что, отказал ему, Руфин?

– Нет, не отказал, – глухим голосом произнес сенатор. – Но и соглашаться не стал. Он попросил за эту услугу Сабину. Он хочет жениться на ней.

– Ты не отказал⁈ – вскрикнула девушка. – Что значит, не отказал? Я не стану женой пекаря!

Сабина разрыдалась, а лежащая рядом Флора захохотала в голос. Она каталась по ложу, держась за живот, пока плачущая сестра не начала колотить ее кулачком.

– Ну прекрати, больно же! – возмутилась Флора и злорадно добавила. – А вы мне не верили. Да наш прокуратор в нее влюблен по уши!

– Почему Флоре достался богатый сенатор, а мне – пекарь из Субуры? – плакала Сабина. – Я не стану его женой! Нипочем не стану. К судье пойду. Я оспорю этот брак!

– Судья откажет тебе, – тихо сказал Меммий. – Ты вправе отказаться от замужества, если отец принуждает тебя к браку с недостойным человеком. Марк низкородный, но отнести его к недостойным нельзя. Я не отказал ему, девочка моя, потому что просто не вижу иного выхода. Нашей семье грозит разорение.

– И ты решил откупиться мной? – закричала Сабина. – Я что, корова? Ты хочешь наслаждаться жизнью на африканской вилле, пока я буду нюхать помои под своим окном. Да как ты можешь так поступать со мной?

– Ну что ты, сестра, – счастливо улыбающаяся Флора нежно погладила ее по голове. – Наш Марк совсем не урод, он довольно умен, и при деньгах. Соглашайся! Ты привыкнешь к запаху мочи. Глядишь, и тесто месить научишься.

– Я выйду замуж только за равного, – ледяным тоном произнесла Сабина, брезгливо отбрасывая ее руку. – Ты, отец, столько лет вколачивал это в нас, что на меньшее я не согласна. Выдашь меня за низшего – со скалы прыгну, так и знай.

– Не прыгнешь, – прыснула Флора.

– А ты…– Сабина вскочила с ложа, заливаясь слезами. – Ты! Ты негодная сестра, Флора. Возвращайся в Субуру, там тебя ждут ласки гладиаторов. Ты дрянь! Не зря тебя приняли за публичную женщину. Вот я расскажу твоему жениху. Пусть посмеется!

– Я тебе лицо расцарапаю! – Флора пошла пятнами, став ужасно похожа на мать.

– Замолчите немедленно! – стукнула кулаком Евдоксия. – Какой позор!

Сабина упала на ложе и уткнулась лицом в ладони. Плечи ее задрожали в беззвучном плаче. Флора презрительно фыркнула и отвернулась от сестры.

– Ну что же, – вздохнул Меммий. – Идите отдыхать. Я буду думать, где раздобыть денег на игры. Нужно найти не слишком жадного ростовщика.

– Не нужно никого искать, – всхлипнула Сабина, утирая слезы. – Я поняла, что он задумал. Этот человек хочет поменять нашу виллу на землю церкви. Он вхож к папе.

– Но ведь церковная земля не подлежит отчуждению, – изумился сенатор, а потом добавил совсем тихо. – Только если это нарушает интересы бедных. Марк докажет, что такой обмен выгоден, и папа ему поверит. Недалеко от нас имения церкви. Их все можно объединить в одну латифундию.

– Тебе пора ехать в Рим, отец, – дрожащим голосом заявила Сабина. – Ты давно не навещал Летицию. Она по тебе очень соскучилась.

Флора понимающе смотрела на сестру, и на ее губах заиграла гаденькая улыбочка.

– А вот если бы наш прокуратор имел титул vir clarissimus, – промурлыкала она, – ты бы не стала угрожать судом. Уже побежала бы выбирать платок матроны. Ведь для тебя важна только твоя спесь и соблюдение приличий. Да, сестрица?

Меммий Руфин в растерянности переводил взгляд с одной своей женщины на другую. Злорадное лицо Флоры, багровое, искаженное гневом – Валерии Евдоксии, пунцовое от смущения – Сабины.

– Юпитер…– прошептал сенатор. – Порази меня своей молнией! Проклятье… Я еще не знаю, кто мечет молнии у христиан. Этот мир окончательно сошел с ума? Меммия Сабина! Да как ты могла даже думать о подобном!

– А ты? – недобро посмотрела на него дочь. – Как ты мог продать свое дитя какому-то пекарю, отец? Поезжай в Рим. Ты теперь тоже вхож к епископу. Если я хоть что-то поняла из случившегося, папа Бонифаций будет счастлив избавиться от нашей семьи.

– Подожди, Сабина! – поднял руку изумленный сенатор. – Правильно ли я понимаю, если бы наш прокуратор получил низшее сенаторское достоинство, ты пошла бы за него замуж?

– Пошла бы, – с каменным лицом ответила девушка. – Да, это унизительно для потомка консулов. Но на таких условиях я согласилась бы спасти честь нашей семьи. Он уже весьма небеден, и богатеет на глазах. Не вижу ни одной причины, почему бы ему перестать богатеть и дальше. Он умен, куда умнее многих высокородных бездельников. Кассиодоры тоже из новых людей, им нужна знатная девица, чтобы разбавить дурную кровь. Они просто не знают, что кровь нашей Флоры еще дурнее. У меня нет особенного выбора, отец, мы бедны. Женихи из семей Анициев и Никомахов, как сам видишь, не толпятся у ворот нашей виллы. Впрочем, этот разговор не имеет смысла. Из пекарей сенатором не стать.

* * *

Марк в прошлой жизни бывал в Италии и прекрасно помнил, что приезжим с юга в Риме даже квартиры не сдают. Теперь-то он понял, что все началось отнюдь не вчера. Благословенная земля, без особенных усилий дающая десять зерен на одно посеянное, сформировала весьма специфический менталитет. Люди на юге живут неспешные и ленивые. А еще – дремучие, как вятский лес, и суеверные, как пользователи астрологических прогнозов. Колоны все до единого неграмотны, и учить их никому даже в голову не приходит.

Убогое итальянское захолустье навевало на Марка тоску. Тут никогда ничего не происходит. Тут не бывает новостей. Тут вообще не знают, что такое новости. Последним событием в этих местах был дружеский визит Алариха. После него в Кампании почти не осталось скота, а поголовье колонов сократилось вполовину. Люди или разбежались, или умерли с голоду, когда готы сожрали их запасы и семенное зерно. Они ведь шли именно здесь, по Аппиевой дороге.

От уцелевших веяло такой затаенной ненавистью, что Марку даже не по себе стало. Все эти люди – кто угодно, но только не римляне. Деревенский люд здесь – либо потомки недобитых самнитов, либо внуки недавних рабов, привезенных со всех концов света. Даже местный говор сильно отличается от латыни севера. Победоносные легионы столетиями гнали пленников на латифундии. В Кампании живет пестрая смесь из потомков германцев и галлов, иудеев и даков, пергамцев и пунийцев. Настоящих римлян и греков тут исчезающе мало. Они по большей части селились на побережье. Потомки рабов до сих пор ненавидят потомков победителей.

– Вот так и живем, господин диспенсатор, – повел рукой вилик.

– Да уж, – крякнул Марк.

Он с пригорка разглядывал виллу, приложив ладонь ко лбу. Немалая долина, что раскинулась между Капуей и виллой Меммиев, разделена на бестолковые клочки. Где-то наливается спелой желтизной озимая пшеница, где-то зеленеет ячмень. На паровых землях пасутся немногочисленные коровы и чуть более многочисленные козы. Сложенные из камня хижины без окон окружены садиками и оливами. Окрестные склоны заняты виноградом. Он, как и почти везде, просто привязан к палкам или ползет по стволам деревьев. Шпалер здесь не знают, а если и знают, то использовать не хотят. Тут думают так: деды так не делали, а значит, и нам не нужно. Незачем поступать как-то иначе. Ведь им была известна эта истина, тоже доставшаяся от дедов.

– Господин диспенсатор изволит дать какие-нибудь распоряжения? – умильно улыбнулся вилик.

Он куда умнее остальных, и прячет за поклонами звериный оскал. Тут воруют, Марк видел это по отчетам. Но пока это не его дело. Он всего лишь распорядитель милостыни римской епархии. Не распорядитель ее имущества. Этот вилик ему не подчиняется. Вот поэтому Марк ответил:

– Нет, любезный. Ты прекрасно справляешься со своими обязанностями. Я просто заночую и завтра отправлюсь дальше.

– Извольте отобедать, господин, – не на шутку обрадовался вилик. – Я поселю вас у одной вдовы. Она молода и красива. Господин останется доволен.

* * *

Войско марширует в доспехах только в идиотских голливудских фильмах. На самом деле нести их на себе жутко утомительно, а иногда еще и жарко. Свою короткую кольчужку Марк вез в седельной суме, полагая, что в случае чего облачится в мгновение ока. Так он считал только по неопытности, а как известно, самонадеянность наказуема. Это он осознал, когда небольшой купеческий караван, бредущий по Аппиевой дороге через Понтинский округ, атаковал какой-то сброд.

– К оружию! – истошно заорал какой-то приказчик, но упал, получив камнем по голове.

– Да провались вы! – выругался Марк, глядя, как из камышовых зарослей лезут полуголые мужики с ножами и палками. Здесь заросли обнимают дорогу с двух сторон, бродяги перекрыли ее и спереди, и сзади.

Он не успевал нацепить кольчугу. Едва смог вытащить тесак и надеть на кулак щит. Плоская железная тарелка зацепилась за что-то в сумке, и это чуть не стоило Марку жизни. Лошадка спасла. Она жутко перепугалась раздавшихся воплей, мгновенно вышла из состояния меланхолии и рванула вперед. Марк едва не вылетел из седла, зато внушительных размеров дрын, летевший ему в голову, угодил прямо в конский круп. Лошадь завизжала и понесла, сбив с ног какого-то бедолагу. Тот уже примерился, как бы ухватить ее за узду.

А ведь неплохая штука – рогатое седло, подумал Марк, разваливая тесаком ключицу какого-то бродяги. Плотно бедра обхватывает, иначе вылетел бы как пить дать. Нет, римляне точно не дураки. А мне драпать надо. Я ведь ни разу не герой. Опять человека убил! Да что за жизнь…