Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Все утро, сидя на службе, Марк зевал. Поспать ему не удалось ни минуты. Первую половину ночи он уговаривал отца Филиппа, а когда все-таки уговорил, оставшуюся половину они наставляли в вере обеих высокородных девиц. Такое скоропалительное крещение было делом неслыханным, и пресвитер на Марка изрядно обиделся. Люди после оглашения неделями готовились к таинству, и обычно крещение приурочивалось к Пасхе. А тут… В общем, Марк использовал все свое красноречие, избегая упоминания женихов Флоры и спасения жизни Летиции. В этом случае он гарантированно получил бы отказ. Отец Филипп на такую сделку не пошел бы нипочем. Рабы на повозке Меммиев покинули город с рассветом. Они везли письмо к сенатору от его жены, и кое-что должны были передать ему на словах.

– Уф-ф, ну и ночка выдалась, – поморщился Марк. – Вздремну малость.

– Отец казначей велел зайти, – в дверь просунул голову какой-то послушник, напрочь лишив Марка радости сна.

– Иду, – сказал Марк.

Покои отца казначея располагались этажом ниже. Сухонький мужичок лет сорока сидел, обложенный свитками и таблицами. Тонзуру монахи в это время еще не носили – просто коротко стриглись – но отец Гермоген предвосхитил этот обычай. Он был обладателем внушающей почтение лысины, имея лишь куцый венчик из волос на затылке и висках. Марку он благоволил за подаренные счеты и за цифры, которые позволили этому весьма неглупому человеку отринуть суицидальные мысли и привести свои дела в относительный порядок. Четыре правила арифметики и таблицу умножения отец Гермоген освоил за месяц.

– А, Марк, – улыбнулся он. – Чего за жалованием не заходишь? Гордыня обуяла? Я все еще в календы приготовил.

– Да все труды непомерные, отец Гермоген, – повинился Марк. – Давайте жалование, желаю! Дети голодные дома плачут.

– Зачем врешь? – не понял шутки казначей. – Ты ведь не женат. На-ка, получи.

Он аккуратно выложил столбик из серебряных монет, а рядом с ним еще один, и еще. Три солида серебром. Следом он достал кусок бумаги, на который поставил печать.

– Пять модиев пшеницы, вино и масло, – протянул он бумагу и похвалился. – Сварили твой новый папирус братья. Я теперь себе codex accepti завел. Смотри!

Отец казначей достал внушительных размеров том. Это «книга полученного», главный расходный документ. Он аккуратно раскрыл его и записал: «Марк, сын Тита, диспенсатор имущества бедных. Содержание за март получено».

– Вы бы, отец казначей, – со знанием дела посоветовал Марк, – заставляли людей печать приложить. А у кого печати нет, пусть рукой пишут, что свое содержание получили. Вдруг кто-то вас в небрежении обвинит. Скажет, что не брал ничего, а запись ваша ложная.

– А-ах! – Гермоген схватился за сердце, глядя на Марка с непередаваемым ужасом. – Моя запись ложная? Да как ты мог про меня такие слова сказать? А ну, прикладывай печать немедленно! Господь милосердный, помилуй нас, грешных. Да как же я сам не догадался!

Сделал гадость – в сердце радость. Окрыленный Марк покинул отца Гермогена, с тоской перелистывающего кодекс, и пошел к себе в кабинет. Работы у него, по современным меркам, было немного, и справлялся он с ней за час-другой. Распишет зерно, учтет полученные хлеба и пасту, и все на этом. Подведомственные деревни распрекрасно жили и без него, а посетить оставшиеся виллы Лация он не мог ввиду объективных причин. Семейство Меммиев, один из главных источников его дохода, в данный момент сидело на втором этаже дома с дельфином, перессорившись вконец. Флора и Летиция теперь христианки, а Сабина, Цезония и Евдоксия остались язычницами. А уж сказанные Летицией слова оскорбили высокородную матрону так, что она не желала разговаривать с собственной дочерью, передавая ей приказания через служанку. Учитывая, что все пятеро находились в одном помещении, Марку даже показываться там не хотелось. После их отъезда он всерьез подумывал эту комнату освятить.

– Вздремну, – снова сказал он сам себе, но едва смежил усталые очи, как в дверь опять просунулась голова монашка-посыльного.

– Господин архидьякон к себе требуют!

– Да что за день сегодня! – расстроился Марк. – Поспать не дают. Каторга какая-то!

Отец Целестин пребывал в задумчивости. Марк прикинул свои возможные прегрешения и успокоился. Не за что на него сердиться. Деньги у церкви он не ворует, а откаты за поставки по меркам здешних коррупционеров – такая мелочь, что о ней и говорить не стоит. Марк на их фоне просто бессеребренник.

– Садись, – рассеянно кивнул Целестин. – Как твои идеи насчет передела земли?

– Плохо, святой отец, – признался Марк. – Пока смогу людей переломить, не один год пройдет. Пытаюсь волов в общественную собственность передать. Угрожаю, что заберу. До земли нескоро дело дойдет. А может, и вовсе никогда не дойдет.

– Отрадно, что не врешь, – кивнул архидьякон. – Идея твоя смелая, и даже чрезмерно. Ты слишком далеко вперед смотришь, Марк. Не все таковы, как ты. Людям присуща косность. Они не любят нового. Но…

– Но? – наклонился вперед Марк, жадно вслушиваясь в слова этого весьма опытного человека.

– Но смысл в твоих идеях есть, и немалый, – продолжил архидьякон. – Только ты не тем путем пошел. По-другому сделаем. Помнишь, я говорил, что на севере пустоши великие. Так вот, у святой церкви там земель немало. И весьма добрые те земли. Думаю я на одной из вилл монастырь устроить, и братьев-подвижников туда отрядить. Я найду тех, кто деревенский труд знает. У нас хватает старых воинов. Они найдут там свой покой.

– Это хорошая мысль, господин, – согласился Марк. – А есть ли такие виллы, где дом на высоком месте находится? Чтобы монастырь одновременно и защитой мог служить.

– Есть, – ответил архидьякон. – В горах на севере. Между Комо и Медиоланом. Там на холме каструм стоит. Солдаты выход с перевала охраняют.

– Это Альпы? – поморщился Марк. – Далековато, разорят. А что-то поближе?

– Есть и поближе, – согласился Целестин. – Бывшая вилла одного из захудалых Анициев. Мы ее по завещанию получили. Это место называется Старые Фалерии (1). Высокое плато, с трех сторон окруженное речушками. Внизу протекает Трейя. Она впадает в Тибр.

– Грузы по ней можно возить? – оживился Марк.

– Нет, – покачал головой Целестин. – Мелка. Зато мельницу поставить можно.

– Ora et labora, святой отец, – сказал Марк, внезапно вспомнив девиз ордена бенедиктинцев. – Они будут молиться и работать. А я сделаю все необходимое.

– Ох и умеешь ты удивить, – благосклонно кивнул Целестин. – Вроде мальчишка, а до чего голова светлая! Молись и трудись! Вот бы Валерии Мелании такое сказать. А то сидит в монастыре, что на ее золото построено, а сама пальцем о палец за всю жизнь не ударила. Займись этим, Марк.

– Мне бы пару недель в Городе побыть, святой отец, – опустил глаза Марк.

– Из-за своей выгоды семью язычников защищаешь? – нахмурился Целестин. – И не совестно тебе?

– Там не все язычники, – поднял глаза Марк. – Меммия Летиция, которую в жертвоприношении обвиняют, крестилась. И старшую сестру к тому сподвигла. Преступление ее – искушение Нечистого.

– Вот как? – Целестин уставился на Марка немигающим взглядом. – Я об этом не знал. Так ты защищаешь знатную девицу-христианку? Из семьи упорных язычников?

– Именно, святой отец, – кивнул Марк. – Дозвольте пока в Риме остаться. Ведь казнят девчонку. Ей страшно, плачет ребенок день и ночь. Ей всего тринадцать.

– Богоугодное дело, – пожевал губами Целестин. – Не представляю, правда, как ты ее спасешь. До меня слухи доходят, что этой семье конец. Сенатор при смерти, жена – злостная язычница, а дочь персону императора оскорбила. Думается мне, девицу эту казнят, сестер ее на скорую руку замуж выдадут, а мужа и жену Меммиев обложат таким штрафом, что им едва на прокорм хватит. Та девица в живых может остаться, только если сам август Гонорий ее помилует. Но после обвинения жизнь ее кончена. Разве что плотник замуж такую возьмет.

– Я буду стараться, святой отец, – сказал Марк. – Скоро суд.

– Хорошо, благословляю, – кивнул Целестин. – Только не верю, что кто-то сможет императорский фиск обыграть. Уж прости, Марк, ты много удивительных вещей сделал. Только вот там, где можно у людей золото отобрать, наша власть пощады не знает. Императорская казна пуста.

* * *

Сенатор Меммий Руфин прибыл в Рим незамедлительно, и на второй этаж дома с дельфином был водружен силами нескольких мужей. Сам он ходить не мог, ибо умирал. И только когда дверь была закрыта изнутри на засов, а окно – ставнями, он поднялся на ноги и с мучительным стоном потянулся.

– Рассказывай, Марк. Что вы тут натворили? Письмо моей жены отдает безумием.

– Все написанное в нем – правда, господин, – ответил Марк. – Я разговаривал на днях с архидьяконом Целестином. Даже до него донеслись слухи, что дело плохо. Госпожу Летицию ждет смерть, а на вас наложат такой штраф, что имение придется продать. Ах да! Забыл! Ваших дочерей выдадут замуж. И, как вы понимаете, отнюдь не за сенаторов.

– Замолчите! – прикрикнул Меммий на своих женщин, заревевших в голос. – Наш прокуратор говорит правду. Так всегда поступали с опальными семьями. Продолжай, Марк. У тебя ведь есть мысли, как этого избежать?

– Только надежда, господин, – подчеркнул Марк. – Только надежда. Я принесу белила и краски. Когда скажу, вы должны стать тем, кем притворялись столько лет. Для живого мертвеца вы выглядите слишком упитанным и загорелым. Вы готовы креститься?

– Ради дочери? – невесело усмехнулся тот. – Конечно, готов. Я на все ради них готов, хотя они этого не ценят. Если бы я столько лет не жил взаперти…

– Тогда ждите, – сказал Марк. – Я все устрою. Мы должны успеть до суда.

* * *

– Слышали? Слышали? – мужичок с плетеной корзиной на спине орал, стоя на форуме. – Сенатору Меммию при начале конца видение было! Будто бы, если благословит его святой епископ, смерть от него отступит!

– Да ты что такое говоришь? – не верили люди.

– Врет, собака, – говорили другие.

– Я вру? – верещал разносчик. – Да вот же несут его в Латеранскую базилику! Он язычник! Демонам эллинским поклоняется!

– Язычник благословения епископа просит? Да что же это делается, люди!

И впрямь, через Аргилетум и форумы двигалась немалая процессия. На носилках лежал бледный как мел мужчина, сложивший руки на груди. Впереди него шел известный всему Риму сладкоголосый чтец Прим, бледный не менее умирающего. Мальчишка крестился каждые три шага, пугливо поглядывая на носилки. Нес сенатора Марк со Спуска, Север с Длинной и еще четверо уважаемых мужей. Причем Север тоже умудрялся креститься, перехватывая носилки одной рукой.

– Одежда богатая.

– Да он же сенатор, ослиная твоя башка. Ему в рванине ходить, как у тебя?

– Бледный какой!

– И впрямь помирает!

– Я за ними. Страсть до чего охота посмотреть, что дальше будет.

Толпа дошла до самой Латеранской базилики и окружила ее плотным гомонящим кольцом. Люди все прибывали, потому что странные вести прокатились по всему Городу от порта до Соляных ворот. А носилки занесли в базилику, где немедленно раздались молитвы. Внутрь пока что никого не впускали. Не далее, как через час толпу от храма отогнали стражники, а у ступеней базилики остановился возок, из которого, опираясь на посох, вышел епископ Бонифаций. Он благословил людей, и те повалили в храм вслед за ним.

Носилки с сенатором Меммием стояли у алтаря, окруженные дьяконами и пресвитерами. Даже отец Филипп был здесь. Он шептал что-то настоятелю Исидору, а тот изумленно округлял глаза и всплескивал руками.

– Он хочет креститься? – прошептал Исидор.

– Ему было видение, – ответил Филипп. – Ангел явился во сне и сказал, если он хочет жить, должен принять крещение из рук епископа Рима.

Пресвитер Исидор недоверчиво уставился на него, а потом зашептал молитву. В этот момент папа Бонифаций подошёл к носилкам. Шум в базилике стих. Даже дьяконы перестали переговариваться. Меммий открыл глаза.

– Святой отец, – прошептал он.

Бонифаций наклонился к нему.

– Ты знаешь, куда тебя принесли?

– В дом Божий.

– А знаешь, чего просишь?

– Я хочу умереть не так, как жил, – прошептал он после долгого молчания.

По толпе прошёл тихий ропот. Бонифаций посмотрел на Марка.

– Ты говорил с ним?

– Да, святейший отец.

– И что ты ему сказал?

– Только то, что Господь принимает всякого, кто приходит к нему с чистым сердцем.

Меммий с трудом поднял руку.

– Не он меня привёл, – сказал сенатор. – Я сам попросил.

– Ты поклонялся демонам? – строго спросил Бонифаций.

– Да. – Меммий закрыл глаза. – И приносил им жертвы.

– И ныне отрекаешься от них?

– Отрекаюсь.

В базилике стало так тихо, что было слышно, как жужжит одинокая муха.

– А Христа исповедуешь?

– Если Он примет такого, как я. – Меммий снова открыл глаза.

Бонифаций выпрямился и провозгласил.

– Христос принимает не только достойных. Он делает достойными тех, кто приходит к нему. Принесите воду.

Один из дьяконов поспешил к боковой двери. И тут снаружи донёсся гул. Толпа снова кричала. Люди требовали показать сенатора, спрашивали, умер ли он, правда ли, что епископ может отвести от него смерть. Бонифаций поморщился.

– Видите, что делает ложная молва?

Он посмотрел на Меммия.

– Сегодня тебя принесут сюда язычником, а вынесут христианином. И люди скажут, что епископ исцелил тебя.

– А разве нет?

– Это решит Господь, – Бонифаций впервые улыбнулся.

– Тогда крестите меня, – Меммий снова закрыл глаза.

Пресвитер Филипп держался за нагрудный крест, губы его шевелились в молитве. Дьякон вернулся с сосудом, и Бонифаций начал чин. Меммий отвечал едва слышно, но говорил уверенно и твердо. Когда вода коснулась его головы, он вдруг закашлялся. Тело его содрогнулось, и все вокруг бросились к нему.

– Назад! – резко сказал Бонифаций. – Это Враг борется за его душу!

Меммий зажмурился. Несколько мгновений он тяжело дышал, а потом открыл глаза.

– Воды, – прошептал он. – Враг ушел. Он испугался.

Дьякон поднёс чашу. Меммий выпил. Стоящий рядом пресвитер Филипп смотрел на него, не веря своим глазам. Он переглянулся с настоятелем Латеранской базилики.

– Ему лучше, – неверяще произнес Исидор, глядя, как Меммий Руфин медленно поднимается на носилках.

– Тише, – ответил Бонифаций, но было уже поздно.

Весть покатилась от человека к человеку, а потом вышла наружу. Снаружи вдруг раздался крик:

– Исцелил! Святой епископ прогнал нечистого духа!

– Исцел-и-ил!

* * *

Следующий полдень Марк встретил в покоях папы Бонифация. Он стоял на коленях, а старец охаживал его посохом по спине и плечам. Губы епископа дрожали от гнева, а глаза полыхали таким огнем, что Марк уже представлял, как судья приговаривает его к ссылке на рудники. Хотя нет… Какие тут могут быть рудники! Марк уже видел себя бегущим от голодной львицы под улюлюканье толпы. Епископ Рима был в ярости.

– Ты лжец! Святотатец! – папа задохнулся и сел в кресло, держась за сердце. – Негодяй! Опять твои проделки! Мне сказали, этот Меммий притворялся больным, чтобы претором не стать. Ты во что меня втравил?

– Ничего не знаю об этом, святой отец, – бубнил Марк, опустив глаза. – Я с сенатором всего два раза в жизни встречался. И он тогда на кушетке лежал. Богом клянусь, я даже не видел, как он ногами ходит.

– Не видел? – не поверил тот.

– Не видел! – соврал Марк, обливаясь потом. – Если и притворялся, то мне об этом не говорил. Он в триклинии лежал. И в библиотеке лежал. Ко мне в дом его на руках внесли. Спросите кого угодно. Вся улица это видела. Я с ним письмами общаюсь, а документы жене отдаю. И вообще, может, те люди врут? Пусть повторят свои слова, когда епископ Рима чудо совершил.

– Никто теперь этого не скажет, – успокоился вдруг папа. – Не посмеют. Ну ты и наглец, Марк. Цель оправдывает средства? Так ведь ты говорил?

– Я говорил, что цель оправдывает средства, если это ведет к спасению души, ваша святость, – ответил Марк, не поднимая глаз. – Души спасены, но я к этому не имею никакого отношения. Это вы их спасли и отец Филипп. Вы язычников к богу обратили, не я.

– До чего же ты изворотливый негодяй, – вздохнул папа устало. – Ведь хотел тебя в шахту сослать, а сегодня семья Турциев Флакков о крещении просит. И в Городе церкви полные. Оглашения идут одно за другим. На Пасху несколько сотен крестим.

– Я тут ни при чем, блаженнейший, – бубнил Марк, отчаянно потея под плащом. – Это ваша святость нечистый дух посрамила. Вы же сами слышали, сенатор сказал, что дьявол испугался. Не будет же такой человек лгать.

– Я уже и не знаю, кому верить, – совершенно растерялся епископ. – Может, и впрямь, врет Аниций Басс. Негодный ведь человечишко, хоть и жертвует много.

– Мне о том неизвестно, господин, – сипел Марк пересохшим горлом. – Я пекарь, человек маленький. Мне не пристало судить великих.

– Это верно, – согласился епископ. – Низшим пристало проявлять смирение. А меня, видно, нечистый дух искушает. Впадаю в гнев без причины. Иди с богом, Марк, но на всякий случай пару месяцев не попадайся мне на глаза. Не то искушение гнева постигнет меня вновь, и тогда уже не отвертишься. Поедешь камень рубить.

Марк вышел из покоев епископа, впервые в жизни ощутив смысл выражения «ватные ноги». Он кое-как добрел до своего кабинета и рухнул в кресло. Он получил жалование вином, и один кувшин оставил здесь, на всякий случай.

– Кажется, этот случай наступил. Почему прокураторам не дают молоко за вредность? У нас, оказывается, очень опасная работа.

Марк открыл кувшин, принюхался и сделал могучий глоток.

– Сицилийское. То, что нужно для снятия стресса.

1 Старые Фалерии – совр. Чивита-Кастельяна. Главный город племени фалисков. Был природной крепостью, из-за чего победившие римляне разрушили его и перенесли на 5 км севернее. Falerii Novi – совр. Фалери. На старом месте город возродился в раннем Средневековья именно из-за своих фортификационных качеств. Это плато с обрывистыми склонами, окруженное с трех сторон водой.

Глава 10

А ведь до восхода Плеяд осталось меньше двух месяцев. Марк смотрел на горы листов и несчастного книжника-сирийца, превратившегося в бледную тень. Он понимал: если делать эту работу последовательно, не успеть нипочем. А потому приказал изготовить нужной толщины кодекс из чистых листов и заказал к нему обложку.

Дьякон Лев, с которым пекарь то и дело схватывался не на жизнь, а на смерть, в этот раз спорить не стал. Согласился для разнообразия. Марк невольно вздрагивал, когда общался с этим парнем. Он ведь понимал, кто перед ним. Будущий великий папа, один из столпов христианской церкви. Марк поначалу надеялся, что это не он. Но нет. Других Львов в епархии не наблюдается. Он такой один. Первый, кого назовут папой римским. Дико харизматичный малый, приехавший в Город откуда-то из Тусции, обладал кипучей энергией и острым умом. Образование будущий епископ получил посредственное, даже греческого не знал. Зато за словом в карман не лез, и этим словом мог размазать по стенке, вгоняя ленивых послушников в оторопь. Они его как огня боялись. Марк, откровенно говоря, тоже его опасался. Встречаются в жизни люди, чье превосходство ощущаешь мгновенно. Лев как раз из таких.

– Ты, Марк, думаешь так время выиграть?

– Надеюсь, святой отец, – почтительно ответил Марк. – Наделаем переплетов по одному образцу, а когда все листы сошьем, просто соберем кодексы.

– Толково, – улыбнулся вдруг Лев. – Знаешь, твоя мысль разделять слова была хороша.

Уф-ф, выдохнул Марк, когда Лев отошел. Неужто похвалил? Из сурового и амбициозного дьякона такие слова нужно клещами вытаскивать. Это сейчас ему чуть больше двадцати. А что дальше будет?

Марк взял за уголок лист из Матфея и невольно залюбовался. А ведь красиво вышло. Буковка к буковке, аж читать приятно. А еще он заказал рисунок. «Тайная вечеря». Она вышла лишь слегка похожей на ту, что он запомнил.

– Святой отец! – позвал дьякона Марк. – А как ты считаешь, может, нам стоит единый канон при изображении господа и святых создать? Не просто картины из жизни, а святые образы, единые для всех. Не дело, что приезжает человек в другие города, и видит Христа или святую Деву разными. Ведь так сомнения в души закрасться могут.

– Ты! – глаза Льва расширились. – Ты… Да ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

А он на редкость здоровый малый, с тоской думал Марк, слушая, как хрустят его кости. Дьякон Лев полез обниматься, а когда закончил, унесся туда, где работали оба приданных им художника.

– Ну, вроде бы и с этим задружил, – вытер вспотевший лоб Марк. – Уф-ф…

* * *

Месть – невероятно сладкая штука. Флавию Меммию Руфину, славнейшему мужу, велели прибыть в суд, а раз так, он должен выглядеть лишь немногим лучше, чем тот живой покойник, которого пронесли по улицам Рима. Привести его в нужное состояние можно было только одним способом: все пять дней, что прошли до суда, Марк его не кормил. Стакан поски в день, и все. К назначенному дню сенатор изрядно спал с лица, растеряв здоровый деревенский румянец, ходил, пошатываясь, и говорил еле-еле, потому что в последний день ему не дали даже воды. Меммий Руфин едва ворочал языком, а умело наложенные под глазами тени посрамили бы всех не верящих в его тяжкий недуг. Марк ему даже посох выдал, на котором сенатор очень достоверно повисал, пройдя десяток шагов.

– Ну как? – прохрипел Меммий.

– Так себе, – скептически ответил Марк. – Скажу госпоже Флоре, пусть еще теней наложит. Аниций Басс нажаловался его святости, что вы все эти годы притворялись, чтобы не тратиться на игры. Я едва не поехал в каменоломни. Папа был в ярости.

– Сволочь этот Басс, – выдохнул Руфин. – Его прадед нажил состояние на украденных у казны деньгах. Кто его просил болтать?

– Вы должны выглядеть убедительно, господин, – серьезно посмотрел ему в глаза Марк. – На кону жизнь вашей дочери и родовая земля. Фиск уже потирает руки.

– Я знаю, что такое фиск, – зло оскалился сенатор. – Не тебе рассказывать мне о жадности этих негодяев. Да как же Летиция могла сделать такую глупость!

– Она дитя, – мягко поправил его Марк. – Пойдемте, господин. Повозка вас ждет.

– Что мне нужно будет говорить в суде? – спросил сенатор, когда он, Марк и дрожащая от страха Летиция ехали к Юлиевой базилике. По какой-то непонятной причине девочка села рядом с Марком и вцепилась в его руку так, что у него побелели пальцы. Руфин заметил это, но не сказал ничего. Только нахмурил лоб и уставился в окно.

– Очень надеюсь, что ничего не придется говорить, господин, – ответил Марк. – Но если такое случится, можете ссылаться на болезнь. Говорить за вас будет адвокат и свидетели.

– Свидетели? – вопросительно посмотрел сенатор. – А что скажут они?

– Правду, – усмехнулся Марк. – Но ту, которая нужна нам.

На форумы конным повозкам дороги нет. Сенатору пристало прибыть к суду на носилках, но Марк настоял, чтобы они шли пешком, и при том быстрым шагом. К концу пути сенатор Меммий должен представлять из себя воистину душераздирающее зрелище. Они вышли из кареты неподалеку от лавки Зои и пошли к Проходному форуму, причем через пару сотен шагов Меммий начал покачиваться и виснуть на посохе по-настоящему. Бедняга не голодал в своей жизни ни дня.

Появление их троицы вызвало в Юлиевой базилике настоящий фурор. По обе стороны длинного зала теснились любопытные: сенаторы в белых тогах с широкими пурпурными полосами, нотарии с восковыми табличками, городские чиновники, дьяконы, пресвитеры и простолюдины, которым удалось протиснуться в переполненный зал. Бледный как смерть Меммий, обливающийся потом, еле передвигающий ноги, вызвал сочувственные вздохи по всему залу. И сенаторы, и клир, представителей которого здесь было немало, загудели, живо обсуждая неслыханное зрелище. Муж из знатнейшей языческой семьи спасен от смерти крещением и теперь может ходить. Меммий добрел до кресла, которое ему услужливо уступили, и рухнул в него, уронив посох.

Переигрывает, – подумал Марк и всунул сенатору в руку кувшинчик с сильно разбавленным вином. Уже можно.

– Как ты, славнейший Руфин? – около Меммия возник масляно улыбающийся мужчина в одеянии с широкой пурпурной полосой.

– Куда лучше, чем неделю назад, – прохрипел тот, вытирая губы. – Думал, помру, а теперь вот прошел пешком через весь форум. Надеюсь, через неделю смогу сыграть в мяч. Спасибо святому епископу. Спас меня.

– О-ох! – понеслось по всему залу, где акустика сделала слышным каждое слово. – Чудо! Чудо великое папа сотворил!

Всё, они поверили, с удовлетворением думал Марк, разглядывая раззявленные рты и вскинутые вверх брови. Меммий не актер, он не смог бы сыграть. Зато люди в этом времени невероятно суеверны, чем Марк цинично и воспользовался. Стыдно, а куда деваться? Не отдавать же на казнь тринадцатилетнюю девчушку. Вот она стоит, опустив голову к полу. Летиция в белоснежном платье до земли, с крестом на груди, и без малейших украшений. Рядом с ней крутится Флавий Виктор, повторяя что-то. Летиция покорно кивает.

Курульное кресло, стоявшее на возвышении, занял судья. Сам префект Города, Петроний Максим, будет вести это дело. Он ещё молод для столь высокой должности, сухощав, тщательно выбрит и неподвижен. На его лице живут только его глаза.

Перед ним стоит Меммия Летиция. Волосы покрывает тёмный платок. Чуть поодаль расположился ее отец и Марк в белой далматике, перетянутой выложенным серебром поясе. На него поглядывают сенаторы, все больше неприязненно.

Нотарий ударил жезлом по мрамору.

– Дело о публичном жертвоприношении идолу августа Траяна. Обвиняемая – Меммия Летиция, тринадцати лет, дочь сенатора Флавия Меммия Руфина.

Петроний Максим поднял взгляд.

– Девица Меммия, ты осознаешь, где находишься и почему?

– Да, господин, – звенящим голоском ответила Летиция. – Я на суде префекта, куда попала по собственной вине.

– Начинайте, – кивнул Максим.

Первым выступил торговец маслом. Тот самый, что заорал о святотатстве.

– Клянусь Христом, господин, эта девица бросила орехи и сказала: «Прими мою жертву, божественный Траян…»

– Ты уверен, что это были ее слова? – спросил нотарий.

– Да, господин, – угодливо поклонился тот. – Я стоял рядом.

Виктор вышел вперед.

– Сиятельный префект, будет ли дозволено защите задать вопрос свидетелю?

Префект кивнул.

– Почтенный, слышал ли ты голос означенной девицы Меммии Летиции?

– Да, господин. Только что, – подтвердил торговец.

– Она говорит высоким голосом?

– Да, она же девица.

– А как она говорила в тот день?

Свидетель замялся, а потом решительно ответил.

– Не так она говорила. Ей-богу, не так!

– А как? – спросил Виктор

– Грубый у нее голос был. Будто мужской. Я тогда ещё подумал, что она простыла.

По залу пробежал шёпот. Второй свидетель, праздный зевака, толкающийся на форумах, повторил почти то же самое.

– Слова были её, сиятельный, а голос… не её.

– Ты хочешь сказать, что слышал двух людей? – спросил адвокат.

– Нет, господин. Будто другой человек говорил.

Третий свидетель, старик ветеран, нахмурился.

– Мне показалось, она захрипела. Никогда не слышал такого у молодой девушки.

Петроний Максим не изменился в лице.

– Нотариям. Записать дословно. Ни одной буквы не пропустить.

Префект посмотрел на девушку.

– Меммия Летиция. Ты признаёшь, что бросила орехи к ногам идола?

– Признаю, господин.

– Кто велел тебе это сделать?

Она долго молчала, кусала губы и теребила крест. Наконец, ответила.

– Никто, господин.

– Тогда зачем ты это сделала?

Девочка подняла дрожащие руки.

– Я ела орехи… и вдруг… меня будто кто-то толкнул.

В базилике стало тихо.

– Кто тебя толкнул? – префект явно растерялся, да и по залу покатился изумленный гул. Даже пресвитеры крестились в испуге. – Ты видела человека?

– Нет, – Летиция покачала головой. – Рука сама поднялась. Я хотела удержать её… не смогла. А потом из груди вырвались слова. Я слышала их так же, как слышите вы. Но я не хотела их говорить.

– Ты поклоняешься Траяну?

– Нет!

– Ты приносила ему жертвы прежде?

– Никогда, господин. Но раньше я поклонялась старым богам. Я призывала из милость и клялась их именами.

Петроний Максим немного подался вперёд.

– Девица Меммия. Суд спрашивает тебя в последний раз. Это была детская шалость или умысел?

– Если солгу – казните меня, – Летиция горько расплакалась. – Это не было моей волей.

Флавий Виктор снова вышел вперед, а рядом с ним встал пресвитер Исидор.

– Суд дозволяет свидетельствовать пресвитеру Латеранской церкви, – произнёс Петроний Максим.

– Наше Писание говорит, – прокашлялся пресвитер, – чем ближе человек подходит к купели, тем яростнее искушает его Враг. Я не утверждаю, что суд обязан видеть бесов. Это дело Церкви. Но я свидетельствую: перед вами не злонамеренная язычница, решившая принести жертву идолу. В тот момент она приняла решение, из-за которого Враг пытается погубить ее руками закона.

В базилике повисла звенящая тишина. Петроний Максим ответил:

– Святой отец, суд не рассматривает дьявола как подсудимого. Суд рассматривает поступок человека. Но твои слова будут внесены в протокол как свидетельство о жизни обвиняемой.

– Церковь ходатайствует за девицу Меммию, – заявил Исидор. – Дьявол своими когтями вцепился в эту семью. Он едва не погубил славнейшего сенатора Руфина. Он до сих пор держит в своих объятиях его жену и двух дочерей. То, что совершила сия девица – преступление. Но не она виновна в нем, а тот, кто подбил ее на это. Весь город уже узрел чудо, сиятельный. Вот сидит ее отец, еще недавно умиравший во тьме заблуждений. Теперь он жив, и он христианин. Не позвольте Дьяволу погубить невинную душу.

Петроний Максим долго смотрел на восковые таблички. Потом встал, и гул мгновенно стих. Он заговорил негромко, и потому весь зал невольно подался вперёд.

– Меммия Летиция. Суд установил, что ты собственной рукой совершила запрещённое законом жертвоприношение у общественной статуи. Следовательно, деяние, в котором тебя обвиняют, доказано.

Сенатор Меммий опустил голову и обхватил ее руками. Летиция задрожала так, что Марк бросился к ней и поддержал под локоток. А префект продолжил.

– Вместе с тем суд принимает во внимание возраст, отсутствие прежних проступков, показания свидетелей о необычном состоянии обвиняемой и свидетельство римской церкви. Посему суд не назначает телесного наказания, не назначает работ или денежного штрафа. Суд считает, что это дело выходит за рамки его власти. Меммия Летиция передаётся на попечение и под стражу Церкви. Она будет пребывать под надзором епископа и проходить наставление в вере столько, сколько его святость посчитает достаточным.

Петроний Максим сделал паузу и обвел зал тяжелым взглядом.

– Если же подобное повторится, нынешняя милость будет принята судом как отягчающее обстоятельство. Дело окончено.

Летиция всхлипнула и бессильно повисла на руках Марка и Виктора. Сенатор впервые за всё заседание позволил себе закрыть лицо ладонью. Марк бросился к нему.