Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Я поняла, – вздохнула жена сенатора.

– А можно мне на улицу? – взмолилась Цезония. – Мамочка, я очень хочу!

– Меммия Цезония, ты сошла с ума? – Евдоксия пошла багровыми пятнами. – Не пристало дочери сенатора играть с голытьбой.

– Мы сейчас и есть голытьба, мама, – напомнила ей Сабина. – А если Марк нас не вытащит, станем ей по-настоящему. Нас разорят штрафами и отнимут землю. Наш род покроется бесчестьем.

– Да, госпожа, – стараясь сохранить серьезное лицо, кивнул Марк. – Пусть ваша дочь поиграет с детьми. Это не вызовет подозрений. Только пусть сначала разуется. Девочки ее возраста ходят в Субуре босиком.

Семейство Меммиев в унисон вздохнуло и сделало скорбные лица. Воистину, свет не видывал лишений, выпавших на их долю.

* * *

Терпомолий на закате всегда полон народу. Марк сидит за загородкой вместе с Ремигием. Напротив – прокураторы пустующего дома, в котором сделали новую крышу. Все трое получили распоряжения у своих хозяев. Они готовы договариваться.

– Мы даем за дом четыреста солидов, – сказал Марк. – Тогда мы не станем подавать в суд за кровлю. Жильцы не станут требовать возмещения ущерба. Просто отдадим деньги и распрощаемся.

– Этого мало, – засопел один из гостей. – Шесть этажей за четыреста? Да только первый стоит сто пятьдесят!

– Стоит, если там есть арендатор, – согласился Марк. – А пока там нет никого и ничего, кроме гнилых балок.

– Это ты выгнал людей! – обвиняюще выставил палец прокуратор.

– Обратись в суд, – улыбнулся Марк. – Да, люди покажут, что съехали из твоего дома. Как можно жить без крыши?

– Это ты ее разобрал! – заорал прокуратор.

– У меня есть декрет викария, – парировал Марк.

– Вам дали хорошую цену, почтенные, – проскрипел Ремигий. – Никто не купит этот дом дорого. Кому нужна инсула без арендаторов? Даже пекарь готовит свой хлеб в чужой печи. А за крышу вы отдадите еще сто солидов.

– Да не могли вы потратить такие деньги! – побледнели прокураторы.

– А у нас все документы есть, – усмехнулся Марк. – А еще архитектор ждет, когда же я позову его на осмотр несущих балок. Несколько штук из них внушают мне опасения.

– Пятьсот, – переглянулись прокураторы.

– Четыреста десять.

– Четыреста девяносто…

Их разговор прервал восторженный возглас гладиатора Галла, который пришел за своей вечерней порцией карбонары.

– У нас новые шлюхи⁈ Девочка, да ты сладкая, как медовый пирог! Под кем работаешь? Дядя Галл сегодня помнет твои сиськи.

Вслед за этим раздался истошный визг, переходящий в ультразвук. Марк выскочил в зал и увидел необыкновенное зрелище. Семейство Меммиев чинно ужинает, усевшись за каменной столешницей. Позади них стоит компания скалящихся гладиаторов, и при этом Галл жадно щупает славнейшую госпожу Меммию Флору. В огромных глазах девушки читалось: этого не может быть, это происходит не со мной…

– Почтенные! – крикнул Марк. – Они не шлюхи, а честные женщины. Это семья куриалов из Паризия. Они мои гости. Галл, прекрати трогать девушку. Видишь, ей это не нравится.

– Не шлюхи, да? – расстроился Галл, но груди Флоры отпускать не спешил. – Жаль! Хорошие девки, мягенькие. И мамашка у них ничего такая. Старовата, правда, но в полцены сойдет. Если передумаете, милашки, только скажите. На свежее мясо у нас всегда спрос есть.

– Много тут таких недотрог было, – презрительно хмыкнул Гектор. – Сначала ломались, как писцовы дочки, а потом или в красильню шли, или в лупанарий. В Медном переулке сейчас такая шлюха работает, из богатеньких. Оголодала, как миленькая ноги раздвинула.

На Меммию Флору было жалко смотреть. В ее глазах застыл испуг, а губы тряслись мелкой дрожью. Она нервно поправляла платье, словно пыталась стряхнуть с себя следы чужих рук. Марк смотрел на высокородную госпожу, которую прилюдно облапал бывший гладиатор. В его голове крутилась навязчивая мысль: а ведь ради таких моментов стоит жить…

1 Багауды – участники антиримского освободительного движения, охватившего северо-западную Галлию, а потом и северо-восточную Испанию. В это время восстание набирало обороты, а между Сеной и Луарой появлялись целые области, не контролируемые центральной властью. Восстание было подавлено в 450-х годах.

Глава 8

'Карин, сын Лампадия, вилик Альбанского имения, почтенному Марку, сыну Тита, диспенсатору, здравствовать.

Колоны уже вышли на пахоту. Земля после дождей хороша, но рук ныне не хватает. Я поговорил с соседями: люди готовы работать у нас подённо за хлеб и зерно, а кто пожелает – за установленную тобою плату вином и маслом. Думаю, сейчас так будет выгоднее. Колонов нельзя надолго отрывать от своих наделов, а держать лишних людей ради нескольких недель работы нет смысла. Подёнщиков же можно взять на пахоту, потом отпустить и снова собрать к прополке и сбору винограда.

Виноградник после зимы в порядке. Лозы обрезаем, террасы поправили. Верхняя канава ещё забита илом; велел очистить её до следующего дождя. У мельника сломался жернов, поэтому зерно пока возят в соседнее селение. Овцы начали ягниться. Сена хватит до новой травы, если весна не затянется.

Напиши, одобряешь ли такой порядок.

Карин, вилик Альбанского имения'.

Марк отложил таблицу и задумался. Ни слова про товарищество крестьян. Напротив, мягко, но настойчиво проталкивается мысль, что поденщики выгоднее. Может, это и так, требуется осмысление. Нигде идея с сельскохозяйственным кооперативом не взлетела. Крестьяне заскорузлы, как недельная портянка. Их жизнь не подразумевает экспериментов. Потому как сегодня ты экспериментируешь, а завтра взял и с голоду помер.

– Значит, придется промежуточные формы изобретать, – вздохнул Марк. – Допустим, волы и дорогостоящий инвентарь останутся церковными, но крестьяне будут за них платить. А как платить? Зерном? Кто ухаживать за скотом будет, если он церковный? А если вол помрет, чей убыток? Нет, не пойдет…

Куцего жизненного опыта реципиента не хватало, а память человека прошлого оказалась ожидаемо пуста. Марк двадцать первого века вырос в городе, и представление о деревенской жизни получал только во время визитов к бабуле. От тех визитов он помнит густой, не слишком приятный запах парного молока и процесс изготовления домашней колбасы, копченной на яблочных пнях.

– Да что я грущу? – сказал Марк потолку. – Есть старинный обычай у всех чиновников. Помнится, матушка рассказывала, как им велели заполнить форму отчета, но самой формы не дали. Наивные провинциалы послали ту, что придумали на ходу. А в головной конторе посмотрели, да и выбрали наиболее удачную. Вот и я поступлю так же. Ну чем я хуже? Вилики куда лучше знают, что делать. Начнем с Крустумерия.

'Марк, сын Тита, диспенсатор, Анфиму, вилику в Крустумерии. Здравствовать.

Я доволен твоими стараниями, Анфим. Землю колонов пока делить не станем, не время. Но коли пахота прошла удачно, собери людей и спроси, а хотят ли они дальше пользоваться волами и плугами церкви. Если хотят, то церковь готова передать их товариществу для выкупа. Сроком на пять лет. Если не хотят, напиши, тогда все это альбанская вилла получит. А ежели они знают, как иначе пользоваться общими волами, пастбищами и чужими плугами, доведи мне. Я внимательнейшим образом это рассмотрю…'

Я не буду думать об этом сегодня, вздохнул Марк, я подумаю об этом завтра. Сегодня у меня на повестке пять сумасшедших баб, которые впервые в жизни узнали, что мир не крутится вокруг их особ. Всю голову сломал, но что с ними делать, не знаю…

* * *

Сабина сидела у окошка, приглядывая за маленькой сестрой, визжащей от восторга. Игру в орехи юная госпожа освоила вмиг, а уличных мальчишек она не боялась, потому что в медный нуммий их не ставила. Кто она и кто они? Сабина жутко завидовала младшей сестре. Им с Флорой мать категорически запретила выходить из дому, а уж Летиции – тем более. Они так и сидели в пропахшей ладаном квартире и рукодельничали, как и положено благородным дамам. Ткать тут не на чем. Флора и Летиция сучили нить, а Сабина вышивала платок. Женщины из простонародья ткут ради хлеба. Благородная матрона – ради добродетели. Женщины Субуры… У Сабины даже слов не находилось, чтобы описать их вульгарные манеры.

– Да провались ты, дура, лихоманкой побитая! – голосила уже знакомая ей Евфимия.

– Сама дура! – визжала баба с пятого этажа соседнего дома. – Убей тебя гром! Лопни твои глаза завистливые, болотная ты жаба!

– Я жаба? Да на себя посмотри!

Такое тут случалось регулярно, что, впрочем, совершенно не мешало этим же бабам через час обсудить идущего под их окнами прохожего. Впрочем, основной темой для разговоров здесь был роман известной всей Субуре шлюхи Зои и бывшего гладиатора Купидона. Почтенные замужние дамы гадали, а возьмет ли означенный гладиатор ее в жены или бросит. Евфимия считала, что нипочем не возьмет. А Мириам, что жила напротив, предполагала обратное. Она подслушала, какие охи и вздохи раздаются за дверью, и пришла к выводу, что Зоя к своему ухажеру неравнодушна. Данный вывод Мириам сделала, потому что рядом с означенной Зоей живет давно, и вздохи ее различает в мельчайших деталях. Когда соседка с клиентом притворялась, вздыхала совсем не так. Не иначе, влюбилась.

Сабина сидела пунцовая от стыда, но не пропускала из бабьей болтовни ни словечка. К Евфимии и Мириам присоединилось еще несколько соседок, отчего девушка узнала столько скрываемых обычно подробностей, что ей захотелось лечь на тюфяк и спрятать голову под подушку. Но ей велено приглядывать за маленькой сестрой… Почему-то Сабина не попросила Флору сменить ее, а мужественно сидела у окошка и слушала субуранские сплетни развесив уши.

– Матушка, – спросила вдруг Сабина. – А разве публичную женщину могут в жены взять? Это ведь позор.

– Почему нет? – ответила Евдоксия. – Муж гладиатор – позор не меньший. Они равны в глазах людей. Они оба «бесчестные», отбросы. Гладиатор не может упрекнуть ее прошлым. Его собственное прошлое не менее грязное. Он бывший раб, предназначенный на убой.

– Здесь все такое необычное, матушка, – вздохнула Сабина и выглянула в окно, чтобы посмотреть, как там сестра. Она уже знала, как зовут детей, что играли под окном. Служанка Фрина ей все рассказала.

– Промазал! – хохотала босоногая Цезония. – Ну, сейчас я покажу вам, олухи!

– Ты за языком следи, мелочь? – опасно сверкнул глазами Симеон, сын грузчика Зенона. Такой же крепыш и тугодум, как отец, он был силен, но не слишком ловок.

– Эй, эй! – втиснулся Франк. – Не трогай ее. Это старшего гости.

– Пусть рот на замке держит, – засопел Сименон. – А то не посмотрю, что гости, огрею от души.

– Бе-бе-бе!

Цезония показала здоровяку язык, взяла у Франка камень, прицелилась и запустила его по плитам мостовой. Камень прошуршал и выбил орехи за границу круга.

– У меня три! Три! Ну разве ты не олух? Косорукий олух!

– Все, конец тебе, наглая лягушка! – побагровел Симеон и поднял кулак

Цезония не двинулась с места, глядя на него без малейшего страха. Она до самого конца не верила, что с ней может такое случится. Ведь тогда здесь всех накажут.

– Уходи! – Франк перехватил руку товарища и хмуро посмотрело на девочку. – Тут с тобой играть не будут.

– Но я хочу, – топнула та босой ножкой. – Играйте! Я велю!

– Беги домой, – шепнул Франк. – Богом прошу. Поколотят ведь.

– Меня? – захлопала глазками Цезония. – Поколотят? Да ты хоть знаешь, кто мы?

– Знаем, – захохотали мальчишки. – Голодранцы из Галлии. Нищие! Из милости в церкви приют получили. А еще строите из себя недотрог. Думаешь, Марк вас до старости кормить будет? Твои сестры и мать скоро в лупанарий пойдут. Вот мы посмеемся!

Цезония покраснела, кусая губы, но когда брошенный комок ослиного дерьма испачкал ее платьице, заревела в голос и бросилась в дом. Злой хохот уличных мальчишек раздался ей вслед. Еще один комок дерьма догнал ее у самой инсулы и ударил промеж лопаток.

Сабина оставила вышивку и бросилась к двери. Она перехватила младшую сестру, которая хотела уже разораться на весь дом, и закрыла ей рот ладонью.

– Тихо! – шепнула Сабина. – Ты забыла, что мы тут делаем? Ты хочешь, чтобы твою сестру казнили, а нас выгнали на улицу? Замолчи! Юноной тебя заклинаю.

– Он меня ударить хотел! – неверяще всхлипнула девочка. – И платье испачкали! Скажи Марку, пусть их накажет.

– Но почему он должен их наказать? – прикусила губу Сабина.

– Если попросишь, он все сделает, – хлюпнула носом Цезония. – Если бы не ты, он бы нас бросил, как тетка Паулина.

– Да ты с чего это взяла? – густо покраснела Сабина. – Не говори глупостей!

– Где Фрина? – Цезония сняла платьице и бросила его на пол. – Пусть постирает. А Марк в тебя по уши влюбился. Когда разговариваем, только на тебя и смотрит.

– Глупая девчонка! – не на шутку разозлилась Сабина. – Марк наш прокуратор. Он исполняет свой долг. Не может слуга влюбиться в госпожу!

Флора сидела на тюфяке, бросив вышивку, и обнимала Летицию. Девочка прижималась к старшей сестре, то и дело начиная плакать, а та шептала ей на ухо что-то успокаивающее. Они не разлучались все время, что прошло после той злосчастной жертвы. Даже спали обнявшись. Флора пыталась отвлечь сестру от тоскливых мыслей, но получалось у нее слабо. Летиция могла улыбнуться, услышав какую-нибудь милую чепуху, но то и дело срывалась на рыдания.

– Она права, – негромко сказала Флора, поглаживая Летицию по волосам. – Марк с тебя глаз не сводит. И заботится о нас тоже из-за тебя.

– Ты говоришь нелепые вещи, Флора, – недовольно заявила Валерия Евдоксия. – Это совершенно невозможно. Но если наш прокуратор способен на такую наглость, ему не следует больше видеть Сабину. Как только все закончится, мы уедем в Капую. И все будет по-прежнему. Вы выйдете замуж за равных.

– Дай-то боги, матушка, – кивнула Сабина и тоже взяла в руки работу. – Я не хотела бы стать женой кого-то из низших. У меня от одной этой мысли дрожь по телу идет. Эти люди – грязь. Даже если наш прокуратор смеет смотреть на меня с вожделением, я потерплю его взгляды ради сестры. Он неглуп и полезен. Летиция, будь добра, позови служанку. Пусть постирает платье и принесет ужин в комнату. Нам не следует есть в компании мужланов.

– Карбонару хочу, – заявила Цезония, надевая чистое платье. – Это вкусно!

* * *

На закате изрядно холодает. Прямо в беседку принесли подогретого вина с закусками, но Марк лишь рассеянно пригубил. Флавий Виктор, напротив, кубок осушил вмиг и поплотнее закутался в плащ. Его пробирало до костей.

– Я думаю, нужно упирать на малоумие и возраст, – сказал он. – Мы никак не можем сказать, что ей двенадцать?

– Не можем, – отрезал Марк. – Слишком многие знают эту семью. Ей тринадцать, и точка.

– Можно подать петицию императору с мольбой о снисхождении, – подкинул мысль Виктор. – Девица признает вину и просит ее помиловать в честь предков-консулов. Штраф наложат, и на этом все закончится. Правда, штраф будет чудовищным по размеру. Императорский фиск (1) очень любит такие процессы.

– Выплата штрафа закончится продажей их имения, – поморщился Марк. – Они разорятся, а я потеряю немалые деньги. Мы оставим эту твою мысль на самый крайний случай. Если уж совсем никак.

– У меня закончились мысли, – признался Виктор. – С точки зрения закона я не вижу никакой лазейки. Ты, конечно, можешь перекупить свидетелей. Но если их возьмут на пытку…

– А их возьмут? – вскинулся Марк. – А то я бы перекупил.

– Дело об оскорблении величия, – горестно вздохнул адвокат. – Когда увидят, что они одновременно изменили показания, непременно возьмут.

– Подкупить судью? – буркнул Марк, а потом сам себе ответил. – Не получится. Не полный же он дурак…

К беседке подошла Фауста, а вместе с ней Прим. Лицо девочки излучало довольство, как и всегда, когда объект ее воздыханий находился рядом. Прим подошел к старшему и обнял его.

– Как мать? – спросил Марк

– Хорошо, – хмыкнул Прим. – Давно ее такой не видел. Смеется, шутит. Купидон за ней хвостом вьется. Говорит, она красивая. Мать уже к дентифексу (3) ходила. Хочет зубы вставить.

– Откуда у нее деньги такие? – изумился Марк. – Это два солида, не меньше.

– Купидон сам за нее заплатит, – улыбнулся Прим. – Говорит, как ее на Длинной в ту ночь увидел, влюбился без памяти. Так и сказал: дай, Зоя, снова отведать твоих плодородных чресел. А то в прошлые разы не распробовал.

– А она? – подавился смешком Марк.

– А она ни в какую. Не дам, говорит. Но когда Купидон сказал, что новые зубы ей сделает, дала.

– Понятно, – улыбнулся Марк. – Счастья им.

– Мы не за этим пришли, – Фауста толкнула локтем жениха. – Он придумал, как девчонку Меммиев вытащить.

– Да ты откуда об этом знаешь? – растерялся Марк.

– Но ты же сам в расход записал: покупки Меммиев – семь солидов, – непонимающе посмотрела на него девочка. – В тот же вечер приходишь домой со сворой зареванных баб, а в Латеранской базилике обсуждают, что девица Меммиев публично жертву идолу принесла. Ты меня за дуру держишь, Марк?

– Нет, – Марк обреченно переглянулся с Виктором. – Ты не дура, сестра. Надеюсь, ты никому не сказала.

Фауста только гордо фыркнула и снова ткнула Прима локотком.

– Им креститься надо, Марк, – прокашлялся Прим. – Тогда это будет не жертва идолу, а бесовское искушение. Благородная семья решила к господу обратиться, а нечистый дух безгрешное дитя под руку толкнул, рассыпав орехи.

– А то, что она вслух про жертву сказала? – не поверил Марк.

– Тоже бесовское искушение, – спокойно ответил Прим. – Я посвящен в чин экзорциста при Латеранской церкви. Нас учат, что Нечистый до последнего за души язычников борется. Искушениям подвергает, и тем не дает им христианскую веру принять.

– Прим!!! – заорал Марк, восторженно хлопая его по плечу. – Светлая твоя башка! Пустая, но светлая! Молодец!

– Допустим! – скептически посмотрел на них Виктор. – Какое, однако, наглое вранье. Но я готов выстроить на нем защиту. Я ведь адвокат, только и делаю, что вру. Это моя работа. Да, нужно немедленно их крестить. Это смягчит наказание, но не избавит от него. Преступление совершено, друг мой. Ответственность в этом случае наступит не за почитание демонов, а за нарушение императорского эдикта.

– Беги к отцу Филиппу, – приказал Марк Приму. – Скажи, что я его прошу. Пусть немедленно откроет церковь. А потом беги к Северу.

– Зачем? – непонимающе посмотрел на него Прим.

– У него рабы Меммиев и их повозка, – пояснил Марк. – Завтра они возвращаются в Капую. Там живет умирающий сенатор Флавий Меммий Руфин. Я дам им письмо, а они привезут его сюда.

– Зачем тебе понадобился умирающий сенатор, дружище? – Виктор непонимающе посмотрел на Марка, когда Прим и Фауста ушли.

– В этом городе любят театр, – мечтательно улыбнулся Марк. – Я устрою такое представление, которого Рим долго не забудут. Ни одна сволочь не посмеет обвинить это семейство. Я сохраню свои деньги, а ты выиграешь громкий процесс, о котором услышат даже в Равенне. Да что там в Равенне! В Константинополе услышат.

– Не понимаю, о чем ты, – обреченно махнул рукой Виктор. – Никакое крещение не искупит оскорбления особы императора.

– Потом поймешь!

Марк выскочил из беседки, взбежал на второй этаж, прыгая через ступеньку, и постучал в дверь бывшей квартиры Стабия. Дверь открыла Фрина.

– Добрый вечер, хозяин, – поклонилась она, и Марк поморщился. Старуха так и не бросила своих рабских привычек.

– Сходи к матушке, – сказал ей Марк. – Нам с высокородными нужно поговорить.

– О чем ты хотел поговорить? – величественно взглянула на него Евдоксия. – О том, что здешняя чернь оскорбляет моих дочерей? Или о том, что мы боимся выйти на улицу? Что любой грузчик может назвать нас публичными женщинами?

– Он не грузчик, госпожа, – вежливо поправил ее Марк. – Галл – бывший гладиатор. Я уже отругал его. Он больше так не будет.

– Гладиатор? – Флора побледнела. – Грязный гладиатор трогал мое тело! Великие боги! Дайте сил. Мне конец. Если люди узнают, никто замуж не возьмет. Это же позор…

– Я пришел обсудить не это, – качнул головой Марк. – У вас появился небольшой шанс, госпожа. Если вы сделаете так, как я скажу, то возможно… Я подчеркиваю, возможно, юная Меммия Летиция останется в живых, а вы сохраните свою виллу.

– Говори, – Евдоксия опустила вышивку на колени.

– Вы креститесь, – заявил Марк. – И вы пишете письмо мужу, чтобы он приехал сюда. Он должен сделать заявление в суде.

– Нет! – возмутилась Евдоксия. – Я не стану креститься.

– Я согласна! – сказала Летиция, умоляюще глядя на Марка.

– Нет, не хочу, – произнесла Сабина чуть погодя.

– Хм, – сморщила носик Флора. – Я тоже согласна. У христианки больше выбор женихов. Мне, говоря откровенно, надоели насмешки родни, мама. Я чувствую себя еще большей деревенщиной, чем есть на самом деле.

– Вы готовы отринуть богов своей семьи? – Евдоксия окинула дочерей неверящим взглядом.

– Раз Марк говорит, что это поможет, я их отрину, – Летиция, вытерла красные от слез глаза и вызывающе посмотрела на мать. – Где твои боги? Где? Прилетел Пегас и унес меня на Олимп? Или Юпитер поразил префектуру молнией? Эти боги ничего для меня не сделали, мама! Я не стану за них умирать. А если новый бог поможет, я буду приносить жертвы ему.

– Хм… – Марк скептически посмотрел на знатное семейство. – Какая экспрессия! Знаете, а так даже лучше. Госпожа Меммия Летиция и госпожа Меммия Флора примут крещение сегодня до рассвета. Вы и госпожа Меммия Сабина останетесь в вере предков. Но ваш муж должен немедленно приехать сюда. Я принес табличку и стило. Вы напишете то, что я скажу.

– А если я не стану этого делать? – бледная Евдоксия сложила руки на груди. – Мой муж болен. Он не может приехать.

– Нет, мама, ты напишешь, – Летиция встала рядом с Марком и вцепилась в его руку. – Или я расскажу всем, что наш отец притворялся. А еще признаюсь на суде, что мы каждый день приносим жертвы ларам (2). Тогда штрафом не отделаешься, наш дом и землю конфискуют. Если мне суждено умереть из-за твоего упрямства, то остаток жизни ты проведешь в нищете.

1 Фиск – государственное казначейство. Традиционно средства от конфискаций зачислялись именно туда. Производным от этого слова является понятие «фискальный».

2 Dentifex – зубной мастер. Он изготавливал протезы из зубов покойников или точил их из кости. Потом протезы крепили к зубному ряду золотой проволокой.

3 Лары – домашние боги. Принесение жертв им тоже было под запретом и каралось конфискацией дома, где это произошло.