Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Молчание затянулось. Марк пришел, как был, в нарядной далматике и богатом плаще. И теперь семейство Меммиев разглядывало его с недоумением, близким к кататоническому ступору. Первой в себя пришла Флора.

– Матушка, не кажется ли тебе это странным? Все наши прокураторы начинают резко богатеть, а мы при этом беднеем.

– Прошу заметить, госпожа, – Марк едва сдержался, чтобы не послать ее подальше, – благосостояние вашей семьи при мне только выросло. А что касается одежды… Я был на службе. Не могу же я показаться в Латеранском дворце, одетый, как последний босяк. Вдруг святой епископ увидит. Стыда не оберешься.

– Служба? Епископ? – Валерия Евдоксия растерялась, а Флора закрыла рот и смотрела непонимающе. – А что тебе понадобилось в Латеранском дворце? Ты же пекарь.

– Я служу в епархии, госпожа, – пояснил Марк, – и занимаю должность распорядителя вспомоществования бедным. Я снабжаю римские диаконии, и мне поручено управление частью церковных имений. А от повинности пекаря я освобожден императорским рескриптом.

– Во-от ка-ак? – Евдоксия смотрела на Марка совершенно иначе. – Как ты смог это сделать? Я не слышала, чтобы кто-то вышел из своей коллегии. Это ведь запрещено.

– Префект Петроний Максим подал прошение в императорскую канцелярию, – ответил Марк, но, судя по лицам высокородных дам, им понятней не стало. Напротив, они еще больше запутались.

– Ну, пусть так, – Валерия Евдоксия потерла виски. – Ты готов передать мне отчеты по продажам зерна и деньги?

– Завтра вы все получите, госпожа, – уверил ее Марк. – Выручку от вина и масла я разместил на депозитум под одну пятнадцатую долю в год. Таблицу я вам принесу.

– Хорошо, – Евдоксия величественно кивнула. – Завтра мы хотели бы посетить рынки и лавки. Устрой все, достойный Марк.

* * *

Семейный ужин Олибриев и Меммиев поначалу проходил в полной тишине. Олибрии едят за столом, так принято в их доме. Малютка Цезония, непривычная к такому, не могла усидеть на месте. Ей жутко неудобно, и рабыням приходится то и дело подносить ей блюда. Девочка сама не дотягивается. Валерия Паулина и ее муж не могли понять, почему так задумчивы их родственницы, и почему кусает губы Флора. Наконец, та не выдержала.

– Он лжет! Он обворовывает нас!

– Ты говоришь про вашего прокуратора Марка, дорогая Флора? – Олибрий Пизон, хозяин дома, недоуменно посмотрел на племянницу. Вытянутое лицо его вечно сохраняло скорбное выражение. А сейчас он и вовсе укоризненно качал головой.

– Про него, – зло выплюнула девушка. – Он одет… Он лучше многих сенаторов одет. Откуда у него столько денег? Как он на службу попал? Ведь пекарь, ничтожество…

– Милая, – сенатор Пизон отставил в сторону кубок. – Ты весьма поспешна в своих оценках. Марк со Спуска кто угодно, только не ничтожество. Он простолюдин, поднявшийся из грязи, и при этом весьма влиятельный человек. Многие высокородные его терпеть не могут, но ему благоволит сам папа. Вам повезло, что он ведет дела семьи.

– Влиятелен? – подняла бровь Евдоксия. – Он ловкий пройдоха, Пизон. Но называть его влиятельным…

– Ты не все знаешь, любезная Евдоксия, – мягко поправил ее Пизон. – Тут многие так думали, но после того как он умиротворил Субуру, переменили свое мнение. Сам префект прошел по тамошним улицам в компании папы Бонифация. Ночью. Без охраны. А перед ними шла голая женщина, увешанная золотом. И ее не тронули! После такого уже никто в Риме не считает Марка ничтожеством. Его называют рексом Субуры. Ни один важный вопрос не решается там без его воли. Ни один человек не может заселиться в инсулу, если его люди не дадут разрешения.

– Ты сейчас пошутил, Пизон? – Евдоксия не донесла до рта кусок мяса.

– Даже не думал, – покачал головой сенатор. – Мой собственный прокуратор недавно жаловался, что человеку из Заречья не позволили снять комнату в моем собственном доме. Не обольщайтесь на его счет, благородные. Ваш прокуратор без раздумий зарежет, если понадобится. Когда он берется за дело, убитых везут телегами. Спроси у Турция Галликана. Четверо его рабов погибли в беспорядках.

– Не может быть! – воскликнула Сабина, закрыв в испуге рот.

– Поинтересуйся, дорогая племянница, что у твоего прокуратора лежит в сумке на ремне, – лениво ответил сенатор. – Там находится одна занятная штучка. И я клянусь тебе, он не раз пускал ее в ход. У Марка со Спуска хорошая репутация, с ним охотно ведут дела. Но он с необыкновенной свирепостью установил порядок в Субуре. Не забывайте об этом, когда увидите перед собой юнца, играющего вам на кифаре.

– Тогда зачем ему мы? – прошептала Сабина, а потом прикусила губу и уткнулась в блюдо с тушеной уткой. Больше она не произнесла ни слова.

* * *

Рассветный луч ударил в закрытые веки, и Марк со стоном перевернулся набок. Он не выспался. Ворочался полночи, пока не успокоился. Ну, Флора, ну сука! В воровстве его обвинила. А Сабина это слышала. Он ведь ее едва не проел глазами. Девушка расцветает на глазах. В ней нет желчной стервозности старшей сестры, и нет непосредственности сестер младших. Она ведет себя с таким спокойным достоинством, что у Марка даже сердце замирает. Он ведь из-за нее не стал переодеваться. Решил хвост распустить. А толку? Чуть вором не ославили.

– Пора, – поднялся он и пошел к рукомойнику, стоявшему в углу. Еще одно новшество, которое он никак не запустит в производство. Руки не доходят.

Он нажал на шток и ополоснулся прохладной водой. Теперь зубы почистить. Надо сказать, зубы у римлян неплохие. Потому как уход есть. И специальные палочки, и подобия щеток, и даже пасты на основе толченых раковин, меда и смол. Для отбеливания зубов использовали… та-дам!.. стоялую мочу. Ей же полоскали горло. Марк настолько далеко в вопросах гигиены не заходил. У него собственная зубная паста была. Смесь из белой глины, оливкового масла, пыли из прокаленной скорлупы и мирры. Классная штука. Вся семья теперь пользуется. Марк придирчиво посмотрелся в зеркало, выдохнул в ладошку и остался собой доволен. Жених хоть куда!

Утро на службе пролетело незаметно. Он буквально расшвырял документы, подбил складские остатки и с удовлетворением отметил, что на следующий месяц зерна хватит. А раз так, то и беспокоиться нечего. Он пек хлеб и сушил пасту, порой подкидывая заказы пекарям Субуры. Даже Захарию иногда доставалось. Пусть порадуется старик. Работа, над которой его предшественник корпел целыми днями, занимала у него час-другой. Все же знание бухучета и арабские цифры изрядно экономили время. А раз так, чего высиживать…

– Господин диспенсатор! – в кабинет просунул голову гонец епархии и протянул таблицу. – Письмо вам из Крустумерия.

– Письмо, ишь ты! – удивился Марк и разломил печать.

'Флавию Марку, распорядителю вспомоществования бедным, от Анфима, вилика Крустумерийской виллы. Здравствовать.

Господин! Пишу, как ты велел, не скрывая ни доброго, ни дурного. По твоему распоряжению мы приняли двадцать пар волов да четыре пары запасных, тяжёлые плуги, бороны, мотыги и прочий кузнечный инструмент. Всё записано на восковых табличках при свидетелях. Коров также получили и разместили по дворам. За это благодарят тебя даже те, кто прежде роптал.

Но с товариществом вышла беда. Я трижды собирал колонов у старого амбара и объяснял им твои слова: что земля останется церковной, что треть урожая пойдёт церкви, а остальное люди разделят между собой по справедливости. Они слушали молча, а потом начался крик. Каждый держится за свой клочок сильнее, чем за собственную жену. Один говорит: «Я землю от отца получил». Другой кричит: «Сосед ленив, а есть будет из моего мешка». Старики вовсе твердят, что так жили их деды, и что менять ничего нельзя.

Хуже всего то, что сбежали две самые крепкие семьи. У каждого было по три взрослых сына и лучшие волы по всей округе. Ночью собрали пожитки, а утром мы нашли пустые хижины. Говорят, ушли на соседнюю виллу к Валериям, где всё осталось по-старому, и никто не требует складывать урожай в общий амбар. Догонять я их не посмел. Без твоего слова не хочу начинать вражду с сенатором. Теперь люди ещё больше испугались. Одни шепчут, что церковь хочет снова сделать их рабами. Другие говорят, будто общий хлеб – хитрость, чтобы потом отнять у всех землю разом.

Я, господин, не отступаю. Пахоту начали, плуги показали себя на диво хорошо. За один день они проходят столько, сколько старая соха едва осиливала за два. Люди сами это увидели и теперь спорят меньше. Но я не знаю, как сломить их недоверие.

Прикажи: держаться ли прежнего замысла, или пока оставить каждому его участок, объединив только волов и плуги. Мне кажется, к общему хозяйству люди еще не готовы, а вот общие упряжки возьмут хоть завтра.

Да хранит тебя Господь. Анфим, вилик Крустумерийской виллы'.

– Во дела! – Марк откинулся на спинку стула. – Из хороших новостей только одна: меня теперь величают Флавием. Остальное – полное дерьмо. Еще и две крепких семьи сбежали к сенатору. Тот убьется насмерть, но не выдаст. На преступление пойдет, чтобы колонов получить. Только хрен им, а не мои колоны. Самому нужны.

Он взял чистую таблицу и начал писать.

'Анфиму, вилику Крустумерийской виллы, Марк, сын Тита. Здравствовать.

Письмо твое получил и рад, что ты написал правду, а не стал украшать дела ложью. За это хвалю. Управляющий, который скрывает беду, хуже вора.

Прежде всего знай: за бегство колонов тебя не виню. Немедленно иди к соседям и потребуй вернуть людей церкви. Если через три дня вилик их не возвратит, составь реляцию, и я обращусь к корректору провинции. Закон в этом деле на нашей стороне.

Беглых пожури с христианским милосердием и никак не наказывай. Не станем спешить с переменами. Не создавай товарищество из земли. Поля пока остаются у каждой семьи прежние. Никто не потеряет свой участок. Общими будут только волы, плуги и бороны. С этого дня заведи две восковые таблички. На первой пиши, какой семье и на сколько дней выданы волы. На второй – сколько дней каждая семья трудилась на общих работах: чинила дороги, чистила канавы, строила амбар или помогала соседу молотить. Пока не считай урожай по труду. Пусть люди сначала привыкнут считать дни.

Коров не отбирай и не меняй между дворами. Каждая семья отвечает за свою. Осенью примешь сыр и телят, как мы условились. Двухгодовалый приплод пойдет в счет уплаты долга. Корову за корову, вола за вола, козу за козу, свинью за свинью. Остальной приплод колоны оставят себе.

Еще одно. Собери людей прямо в поле. Пусть увидят, сколько земли тяжелый плуг проходит за день. Человек скорее верит длинной борозде, чем длинной речи. Если кто станет кричать, будто церковь делает их рабами, ответь только одно: рабу не дают коров и не позволяют излишки продавать за серебро. После этого не спорь, пусть сами убедятся в твоей правоте. Позволь времени и нашей справедливости излечить их гнев.

К середине марта пришли мне сведения: сколько югеров успели вспахать и сколько семей согласились пользоваться общими волами. Тем же, кто кричит громче всех, коров и свиней не давай. Награди излишком скота того, кто тебя поддержал.

Да укрепит Господь тебя и людей твоих.

Марк, распорядитель имущества бедных'.

– Ну, как-то так, – перечитал он и запечатал таблицу перстнем. – Отдам в канцелярию, они отправят. Такое вот у нас прогрессорство, с четырехпольем, блекджеком и прочими радостями. Все побежали в светлое будущее, аж волосы назад. Пойду. Пора развлекать скучающих деревенских барышень.

* * *

В этот раз семейство Меммиев пошло за покупками пешком. Не было у родни столько носилок, да и само передвижение ножками не являлось чем-то позорным. Напротив, при наличии достойной свиты, семья знатных женщин вполне могла сходить и в лавку, и в церковь. Живодерский Оппиев закон, запрещавший матронам передвигаться иначе как в повозке, в Риме давно забыт. Свита у Меммиев вполне достойная. Пятеро рабов и управляющий с кошельком. Платить самой особе такого ранга все еще неприлично.

– Куда пойдем, госпожа? – поинтересовался Марк. – Есть улица Сакра, где сидят ювелиры. Есть улица Туска. Там дорогие ткани и благовония, и она недалеко.

– Новая лавка на форуме Траяна! – завопил какой-то мальчишка, пробежавший рядом. Увидев Марка, он сделал страшные глаза и заорал во всю глотку. – Женские радости! Первым покупательницам подарок! Там есть все! Ткани! Веера! Мази и ароматы! Низкие цены в честь открытия! Все в одном месте!

Вот зараза, подумал Марк. Перестарался пацан. Я же сам их послал. Целая сотня по Риму бегает и орет за миску карбонары.

– На форум Траяна! – оживились девушки, и Валерия Евдоксия величественно кивнула.И впрямь, чего время терять, если все в одном месте.

Рабы шли впереди, раздвигая толпу, а весело щебетавшие девчонки жадно оглядывали все вокруг. По дороге от Авентина чего только не увидишь. Улица ведет вдоль громады Великого Цирка – он прямо у подножия холма – потом мимо амфитеатра Флавиев, который Марк привычно звал Колизеем, а потом мимо храма Венеры и Ромы. Гигантское здание, необыкновенно красивое, вырвало всеобщий вздох. Тут только мраморный портик длиной в две сотни шагов. И, несмотря на возмущение священников, храм всего лишь закрыт на замок. Ни один камень его не тронут. Даже жертвенники на месте. Говорили, что последние жертвы здесь приносили ещё при императоре Грациане.

– Орешки пинии! – воскликнула вдруг Цезония. – Я хочу! Марк, купи орешки!

Марк послушно развязал кошель и достал медь. Мешочек орехов перешел в руки рабу. Есть в дороге для девушки из знатного рода немыслимо.

Они остановились у статуи божественного Траяна. Его храм находится здесь же, и он тоже закрыт. Зато построенный ими форум шумит, как море в непогоду. На втором этаже царит немалая толчея. Десятки женщин выстроились в очередь, чтобы попасть в лавку, над которой висит вывеска: «Женские радости». Валерия Евдоксия разочарованно остановилась.

– Дочери мои. Для нас унизительно идти туда, где столько черни.

– Ну, мама! – простонали девчонки.

Их голоса прозвучали так жалобно, что Марк отвернулся. Видеть четырех котов из мультика про Шрека было свыше его сил. Даже Флора не вызывала у него сейчас неприязни. Девушка восемнадцати лет, приехав в столицу из глухой деревни, не может попасть в модный магазин. Что сравнится с этим горем? Марк пожалел ее в глубине души. Он стоял молча, надеясь, что пронесет. Не пронесло. Первой сориентировалась Летиция.

– Марк нас проведет. Да, Марк?

Он повернулся и посмотрел на Сабину. Она едва заметно кивнула, и юноша глубоко вздохнул. Деваться некуда.

– Если госпожа пожелает, мы туда сходим. Там есть отдельная комната для высокородных дам. Вас никто не побеспокоит, а товары принесут, чтобы показать.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Евдоксия. – Ты там бывал?

– Это моя лавка, госпожа, – ответил Марк.

– Твоя? – в унисон воскликнули пять голосов, а пять ртов образовали целую цепочку из букв О.

– Да, моя, – раздраженно ответил Марк. – Простите, высокородные. Я предлагаю пойти в другое место.

Все равно ведь узнают рано или поздно. И тогда подумают, что он привел их туда тратить деньги из-за собственной выгоды.

– Нет уж, мы туда сходим, – заявила Флора, с завистью провожая взглядом счастливицу с пышным веером из страусовых перьев. – Думаю, ты не станешь наживаться на нашей семье, Марк.

– Не буду, госпожа, – ответил тот. – Вы получите лучшие цены.

– Сумка у тебя на поясе, – сказала вдруг Сабина. – Что там у тебя? Покажи!

– Это не ваше дело, госпожа, – насупился Марк.

– Я прошу, – сказала вдруг девушка.

Марк неохотно расстегнул поясную сумку, с которой никогда не расставался, и достал кастет. Взгляды сенаторского семейства остановились, а раб, стоявший рядом, испуганно охнул и сделал шаг вперед.

– Ты этим… – едва слышно спросила Сабина, не отрывая взгляда от смертоносных шипов. – И много?

– Один раз, госпожа, – сухо ответил Марк. – В тот день он спас мне жизнь. Можете прикоснуться ко мне, я сейчас в кольчуге. Заказал ее после недавних беспорядков. Если бы я в тот день не надел защиту, был бы уже дважды мертв.

– Но это же Рим! – не поверила Евдоксия. – Неужели здесь так опасно?

– Негодяев хватает, госпожа, – ответил Марк и застыл в ужасе. Сзади послышался голосок Летиции.

– Божественный Траян! Прими мою жертву.

Девчонка забрала у раба мешочек с орешками и бросила горсть перед статуей.

– Летиция, немедленно прекрати! – возмутилась Евдоксия. – Этого нельзя делать! Дай сюда эти дурацкие орехи.

– Да что же вы натворили, госпожа! – простонал Марк. – Вы в публичном месте языческую жертву принесли. Уходим! Быстро! Пока нас не заметили.

Не вышло. Их заметили. Прохожие, с затаенной ненавистью наблюдавшие за семейкой небожителей, уже орали во весь голос:

– Стража! Стража!

– Сюда! Оскорбление величия!

– Идолопоклонники жертвы приносят!

– Святотатство на форуме!

– О боги! – белыми губами прошептала Евдоксия. – Почему они кричат про оскорбление величия? Ведь все так поступают.

– Поступают все, но за закрытыми дверями, а не на форуме, – хмуро ответил Марк. – За публичное жертвоприношение полагается смерть.

– Смерть? – побледнела Евдоксия. – Мою девочку казнят за горсть орешков? Что ты такое несешь, Марк! Она просто дитя. Нас не могут казнить. Мы же Меммии! Мы и есть Рим!

– Закон приравнивает такое преступление к оскорблению величия, – сказал Марк. – И он не делает различий между рабом и сенатором. Вы этого не знали, благородная госпожа? Летиции уже тринадцать. Она понимала, что делала, когда оскорбила особу императора. Если дойдет до суда, нам придется очень плохо. Я не адвокат, госпожа, но дело скверное. Мужайтесь, я не представляю, как выпутаться из всего этого…

Глава 7

Их привели в префектуру. Хватать на улице девицу из семьи сенаторов никому и в голову не пришло, но и отпустить ее не могли. Серьезнейшее преступление, как ни крути. И, любезно пояснили стражники, взятку они не возьмут. Штраф на должностное лицо за сокрытие подобного – тридцать фунтов золота. Слишком многие услышали сказанное. За стражей увязалось несколько зевак, охотно давших показания, и теперь у Марка оставалась только одна возможность.

– Почтенный слуга императора, – сказал он какому-то писцу, принимавшему жалобу. – Дело это весьма серьезное. Оно подсудно только префекту или викарию, как высшим судьям. Время позднее. Отпустите девицу под надзор родственников. Она будет пребывать в доме отца и явится на суд, как только поступит вызов. Я прокуратор благородного семейства, и я лично отвечу за это.

– Да, так сделать можно, – кивнул нотарий. – Не бросать же высокородную девицу в тюрьму. Я еще в своем уме, почтенный. Передаю Меммию Летицию под custodia libera, свободную стражу. До вызова суда она обязана пребывать в доме отца. А ты готов стать тем, кто доставит означенную Меммию Летицию всуд?

– Готов, – кивнул Марк. – Я живу на Субуранском спуске, дом с дельфином.

– Жди вызова, Марк, сын Тита, – ответил нотарий. – Это дело будет рассмотрено без проволочек. Давненько у нас дочери сенаторов величие императора не оскорбляли. Вот шуму будет…

– Ты хочешь сказать, что дело моей дочери вынесут на публичный суд? – Меммия Евдоксия побледнела как полотно.

– Непременно, госпожа, непременно, – радостно оскалился нотарий. – И вам сильно повезет, если дело закончится просто огромным штрафом. У меня пять свидетелей, и все они готовы дать показания. Закон гласит: «Если же кто-либо осмелится принести жертву или совершить гадание по трепещущим внутренностям, то, будучи обвиненным по примеру преступлений против величия, пусть он получит соответствующее приговором наказание».

– И какое наказание за это положено? – прошептала Евдоксия, которая так и не смогла поверить тому, что недавно сказал ей Марк.

– Для низших – смерть на арене или сожжение, – любезно пояснил нотарий. – Для благородных сделана поблажка. Им полагается конфискация имущества и усекновение головы мечом.

– Уходим, – тихо произнес Марк. – Немедленно уходим, госпожа.

Семья сенатора вышла на улицу, напоминая собой тени. Даже Флора всхлипывала и глотала слезы, и у нее для этого имелась веская причина. Родители активно подыскивали ей жениха, но если сестру признают виновной, всему конец. Семья потеряет честь, а ее дочери никогда не найдут достойных мужей. Для рода Меммиев это катастрофа. Первой не выдержала Летиция. Она разрыдалась прямо на ступенях базилики, не обращая внимания на шипящую в ухо мать. Девочка ревела в голос, широко раскрыв рот, не замечая нитей слюны, потянувшихся с губ.

– Прекрати немедленно! – встряхнула ее Евдоксия. – Ты позоришь семью. Перестань плакать и веди себя достойно. Ты совершила глупость, Летиция. Ты ввергла нас в большую беду.

– Но ведь дома мы так часто делаем, – непонимающе заявила Цезония, и Марк снова застонал.

– Да замолчите вы уже! На Авентин! Быстро!

– Да что моя сестра такого сказала? – непонимающе захлопала глазами Сабина. – Почитание старых богов не запрещено.

– Запрещено приносить им жертвы, – шепнул Марк. – Если донесут, ваш дом и землю конфискуют. Все так делают, но никто не кричит об этом в центре Рима.

– Юнона, помоги нам, – выдохнула Сабина и схватила Цезонию за руку. По ее лицу прокатилась одинокая слезинка, которую девушка смахнула украдкой.

– Идем немедленно, – выдохнула Валерия Евдоксия. – Родня не бросит нас в беде. Если нужно, мы до императора дойдем.

В доме Олибриев они оказались уже через четверть часа. А еще через четверть часа, после того как Евдоксия рассказала о произошедшем кузине, там начался сущий бедлам. Судя по звукам, что донеслись до Марка, спасать непутевую родню здесь никто не рвался.

– Ты обезумела, Евдоксия? – завизжала сестрица. – Оскорбление величия? И ты просишь нашей помощи? Да мы и близко к этому делу не подойдем!

– Ты бросишь меня в беде? – изумилась Валерия Евдоксия. – Но ведь наши матери были родными сестрами. Мы знакомы с рождения! Паулина, что с тобой?

– Ты и твой вечно умирающий муженек – язычники, – со злостью выплюнула Паулина. – Деревенщина замшелая! Живете, как будто на дворе времена августа Константина. Вы совершили преступление и тянете нас за собой! Пизон, почему ты молчишь? Скажешь что-нибудь или нет?

– Да, дорогая, – послышался голос хозяина дома. – Я не думаю, что лезть в это дело – хорошая идея. Имя Олибриев будет опозорено. Валерия Евдоксия, тебе лучше покинуть наш дом. Тебе здесь больше не рады.

– Но куда же я пойду? – растерялась та, а потом растерянно сказала. – Можно, конечно, к Валериям Северам заехать…

– Они сейчас на побережье, в морских купальнях, – злорадно заявила Паулина. – Не лезь к родственникам, Евдоксия. Не тяни нас на дно! Мы и так без денег Мелании потеряли всю свою силу. Аниции и Симмахи окончательно уничтожат наш род, если узнают, что кто-то из нас оскорбил императора. И вообще, ты не одна из нас! Ты из Меммиев. Я тебя знать не знаю!

– Моя дочь никого не оскорбляла! – закричала Евдоксия.

– А конституция императора говорит обратное!

Паулина визжала так, что все четыре девушки заплакали. Суровая правда начала доходить до них во всей своей красе. Закон жизни прост: падающего – толкни.

– Спаси меня, Марк, – ревущая в голос Летиция обхватила парня за талию.– Я не хочу умирать! Я бою-юсь!

Марк смотрел на девушек, перепуганных насмерть. Да что же делать с ними? Бросить и откреститься, как это сделала родня? Спасти? А как? Марк посмотрел на плачущую навзрыд Флору, на Сабину, которая еще держалась, и на Цезонию, которая мало что понимала, но ревела за компанию. А ведь именно так это и происходило веками, понял вдруг он. Впавшие в немилость небожители в мгновение ока становились изгоями. Сенаторов казнили, имения отбирали, а такие вот девицы, не поднимавшие ничего тяжелее кубка с подогретым вином, оказывались один на один с этой жизнью. Их сторонились, как прокаженных. Конфискации – давняя и почитаемая в Риме традиция. В иные годы они становились основой государственного бюджета.

– Помоги, Марк, – сказала вдруг Сабина. – Умоляю, спаси нашу сестру.

– Достаточно ли я хорош для этого? – хмыкнул невесело Марк. – Даже сенаторы боятся лезть в это дело. Я ведь всего лишь пекарь. Да, госпожа Флора?

– Спаси Летицию, Марк, – Флора подняла на него залитые слезами глаза. – Я всеми богами клянусь, я больше не скажу ни слова против тебя. Я буду почитать тебя, как своего родственника.

– Осталась только госпожа Валерия Евдоксия, – вздохнул Марк. – Если и она скажет, что желает того же, я попробую.

– Я согласна, Марк. Нам никто не поможет. У меня больше нет родни.

Немолодая, но все еще красивая женщина постарела лет на десять. Породистое лицо осунулось, под глазами залегли тени, а плечи согнулись под тяжестью навалившихся невзгод.

– У меня будет одно условие, высокородные дамы, – сказал Марк. – Пока вы под моей защитой, вы исполняете каждое моё распоряжение. Иначе я не отвечаю за вашу жизнь. Какими бы глупыми, странными и неподобающим не казались вам мои слова, вы делаете. Если нужно будет их пояснить, я поясню, но позже.

– Согласна, – кивнула Сабина.

– Зачем это? – возмутилась Флора. – Не собираюсь я тебе подчиняться. Мало ли чего ты там захочешь!

– Да, это звучит как-то странно, – согласилась Валерия Евдоксия. – Высокородные не могут подчиняться пекарю.

– А мы больше не высокородные, матушка, – невесело возразила ей Сабина. – Наш прокуратор сказал, что Летиция будет сидеть под арестом в доме отца. Но мы никуда не поедем, потому что так он хочет выиграть время. Он спрячет нас. Так, достойный Марк?

– Именно, госпожа, – поклонился тот. – Вы идете и переодеваетесь в простые платья без пурпура, снимаете украшения и распускаете прически. Вы беженцы из Галлии, поместье которых разорили багауды (1). Да, у вас остались замашки богачек, но на самом деле вы нищие. Вы живете у меня из милости, как и еще пара семей.

– Нищие, живущие из милости? – Флора улыбнулась сквозь слезы. – Мама, да нам даже не нужно притворяться. Пойдем, надо спешить. Если я останусь в этом проклятом доме еще четверть часа, будут судить двух твоих дочерей. Одну из них за убийство.

– Вы! – Марк подозвал обоих рабов. – Грузите вещи на повозку и везите на улицу Длинную. Найдете там Севера. Скажете, я послал. Пусть всё спрячет, а вам даст кров и еду. Вы живете у него, как наемные слуги. Работайте в пекарне и держите рот на замке.

– Да, господин, – сказали рабы, пугливо поглядев на хозяйку. Та кивнула.

– Тогда переодеваемся и уходим, – удовлетворенно заявил Марк. – У вас слишком нарядные сандалии, но это мы исправим позже.

– Как ты спасешь мою дочь, Марк? – всхлипнула Евдоксия.

– Понятия не имею, госпожа, – честно ответил пекарь. – Собирайтесь. Нам нужно уходить. Ради богов, которых почитаете, скажите родне, что вы уезжаете на виллу в Кампанию. Пусть все считают, что ваша дочь там. Так мы выиграем дней десять. Может, за это время я что-нибудь придумаю.

* * *

Субуранский спуск встретил Сабину шумом и вонью. Узкая улица пахла необычайно резко. Гуннские пирожки выбили из нее голодную слюну, но девушка гордо отвернулась. Не к лицу высокородной есть уличную еду. Следом пришел запах помоев и свежего хлеба, а за ними порыв ветра бросил в лицо тяжкий дух соседней красильни. Пахли бредущие мимо ослы, пахли люди, и отнюдь не аравийскими смолами, все больше луком и чесноком. Пах термополий, к которому они подошли. Целые клубы ароматов вырывались из его настежь раскрытых дверей.

Какой-то бродяга вышел оттуда, ковыряя в зубах ногтем, а потом приподнял хитон и помочился в стоявшую рядом амфору-уринал. Сабина покраснела и отвернулась. Нет, в Риме она видела такое не раз, но привыкнуть все равно не могла. Не было у них на вилле подобных порядков.

Следом за запахами пришли звуки. Их было много, и все они казались чужими. Перекрикивались бабы через улицу, визжали полуголые дети, игравшие прямо на дороге, из термополия доносился грубый хохот простонародья. Все говорили громко, никого не стесняясь, и махали руками, словно дрались. Над Субурой стояло тяжелое облако шума, утихавшего лишь после заката.

– Марк! – завизжала какая-то молодка из окна. – Да кто это с тобой? Ой, да это же…

– Евфимия! – крикнул Марк. – Закрой рот и спустись ко мне! Сейчас!

Невысокая крепенькая бабенка лет восемнадцати оказалась перед ними через пару минут. Один малыш шел за ней, вцепившись в платье, а второй лежал у нее на руках и сосал грудь. Она жадно разглядывала гостей, и Сабина вспомнила ее. Она видела эту женщину, когда ехала здесь на носилках.

– Евфимия! Это мои гости из Галлии, – многозначительно произнес Марк. – Они недавно в Риме. Ты их никогда не видела и ни с кем не обсуждаешь.

– Ни с кем, Марк! Богом клянусь, – жарко прошептала та, кого назвали Евфимией.

– Даже с Мириам! – поднял палец Марк, и та на глазах сникла. Видимо, означенная Мириам входила в какую-то отдельную, особо доверенную часть людей.

Фьить! Странно знакомый русоголовый мальчишка встал перед Марком и оттарабанил, как по заученному.

– Все понял, старший. Знать их не знаю, ничего у них не крал. Своему тупому косоглазому брату скажу два раза, чтобы понял.

– Молодец, – потрепал его по головке Марк. – Институции Гая выучил?

– Не все, – Франк шмыгнул носом. – Но скоро выучу. Я побежал? А то мальчишки на орехи играют.

– Я тоже хочу на орехи играть, – с тоской проводила его взглядом Цезония. – Мама, а мне тут нравится.

– Как же тут мерзко, – прошептала Флора и горестно вздохнула. – Если мой будущий муж узнает, что я была здесь, он разорвет помолвку.

Они поднялись на второй этаж, и Марк открыл дверь в квартиру. В двух небольших комнатках еще стоит слабый запах смол, кто-то любил жечь их в жаровне. Полы устелены коврами из Персии и Константинополя, есть резной столик и ложе. Бронзовые вазы в углу и крест дорогого дерева на стене.

– Тут мило, – довольно кивнула Евдоксия. – Только ложе одно. Как же мы будем спать?

– Вы – на кровати, госпожа, – ответил Марк, – а вашим дочерям принесут тюфяки и подушки. Я не рассчитывал, что вы воспользуетесь моим гостеприимством. Теперь о правилах. Форика и вода – дальше на этаже. Еда – в термополии. Тамошнего копо зовут Крисп, я его предупрежу. На людях вы обращаетесь ко мне по имени. И упаси вас бог сделать две вещи: помянуть вслух языческих идолов и что-то мне приказать. Вам будет прислуживать свободная женщина. Ее зовут Фрина.

– Я поняла, Марк, – величественно кивнула Евдоксия. – Мы достойно перенесем выпавшие на нашу долю тяготы.

– Тяготы? – прищурился Марк. – Да вы понятия не имеете, что такое тяготы, госпожа. Вы беженка из Галлии, и точка. Вы разорены дотла. Вас будут называть не Domina, «госпожа», просто mulier «женщина». Ваших дочерей назовут puella, девушка. Не вздумайте возмутиться и показывать здесь свой характер. Богом заклинаю! Это плохо закончится.