Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23

Сентябрьские ноны, в консульство Агриколы и Евстафия (5 сентября 421 года н.э.)

Латеранский дворец гудел, как пчелиный улей. Страшная весть прилетела из Равенны. Август Констанций три дня назад умер. Как это случилось? Почему? Никто не знал. Он правил всего семь месяцев, и с его смертью Запад остался без защитника.

– А, с другой стороны, войны не будет, – сам себе сказал Марк, откидываясь в кресле. – Удивительно даже. Жена его ненавидит, Восток не хочет войны… А он взял и помер в самый разгар приготовлений (1). Как, однако, вовремя… А что это означает? Это означает, что начинается несусветный бардак, потому что людей с таким авторитетом в армии просто нет. Грызня неизбежна. Ну и как я могу на это повлиять? А никак! Меня теперь даже Аэций избегает. Хотя с дубом получилось красиво. Если бы он то письмецо кому-то отдал, меня бы уже на костре сожгли. А раз он не отдал, то… Сам придет, не удержится. Народ тут дремучий и суеверный. Он не захочет такого ресурса лишаться. Ждем-с…

Марк взял несколько листов бумаги и погрузился в чтение. С Эсхилами и Софоклами в Риме всегда было туго. Ювенал и Плавт с их сатирами – величайшие римские писатели. Жанр трагедии умер. Даже старых пьес, продержавшихся в репертуаре целое тысячелетие, уже не показывали. Театром теперь называлось кривляние мимов под нестройное бренчание и гул разнокалиберных дудок. Марк как-то раз сходил на такое представление, но вызвало оно только омерзение. Пошлые ужимки мимических актрис казались ему не менее отвратительными, хотя, положа руку на сердце, по сравнению с некоторыми поп-звездульками из прошлой жизни, здешняя богема выглядела почти приличными людьми.

С литераторами нужного калибра в Риме сейчас не то чтобы туго. С ними в Риме никак. Совсем никак. Их просто нет. В Городе полно образованных людей, и среди них хватает тех, кто искренне любит творчество великих трагиков. Но написать… Таких Марк не нашел. Он поделился своей бедой с книжником-сирийцем, который уже приступил к изготовлению Псалтыря, и тот, к его удивлению, вызвался сам. После того как Малх увидел печатную книгу, его горизонты весьма раздвинулись. И теперь немыслимое уже не казалось ему невозможным. Сириец очень начитан, куда лучше пекаря из Субуры. Но его творчество…

Марк хмыкнул, правя какую-то особенно заковыристую фразу. Он в свое время в театр похаживал, а потому несообразности немедленно бросались в глаза. Цель создать шедевр недостижима. Ни сил, ни времени, ни таланта для этого просто нет. Зато стартовые позиции уникальны. Сделай хоть что-то приемлемое, и это взлетит. Не с чем ведь сравнить. Люди здесь довольно наивны, привычны к экзальтированным проявлениям чувств. Пантомима их к этому приучила. А потому даже излишне пафосные фразы могут зайти на ура.

Денег на постановку дала епархия. После возврата виллы Прокула отец архидьянон, не глядя, подмахнул расход на повышающую благочестие римлян пьесу. Даже вопросов задавать не стал. Посмотрел только на Марка с подозрением, перекрестился и пробормотал что-то вроде:

– И откуда ты такой взялся? Я Филиппа спрашивал, к причастию ходишь. Значит, не от нечистого духа разумение твое. Делай, если во славу господа!

Так у Марка появилось двадцать солидов, труппа мимов, активно переключившихся на церковные мистерии, и бывший владелец книжной лавки, который научился читать раньше, чем ходить. Эту пьесу они рождали все вместе, потому что, к удивлению Марка, никакими отбросами мимы не были. Они долго учились своему ремеслу, а показать эмоции без слов куда сложнее, чем с ними. Актеры нутром почуяли золотую жилу. Слишком много их, и слишком туго богачи тратят деньги на зрелища. Мимам с каждым годом все сложнее и сложнее заработать на жизнь.

– Чересчур… Чересчур…

Марк подчеркнул пару мест в тексте. Переборщили с экзальтацией. Он же делал упор на страданиях благочестивой девицы, искушаемой Сатаной. Нужно именно страдание, а не вопли на сцене.

Марк отложил в сторону пьесу и взял таблички с письмами. Новый монастырь на вилле Меммиев понемногу набирал обороты.

'Марку, распорядителю, недостойный настоятель Симеон. Здравствовать.

Прежде, чем писать о делах, хочу вознести хвалу господу нашему Иисусу Христу, за святую обитель, основанной на земле, дарованной славнейшим сенатором Флавием Меммием Руфином.

Хочу донести тебе, достойный собрат, что предоставленная нам половина дома очищена от скота и припасов. Там устроены кельи и молельная комната. Житницы полны, братия трудится в мире, и того довольно, чтобы возносить хвалу Господу. В имении Меммиев дела идут как должно, чему способствует помощь госпожи Валерии Евдоксии и здешнего вилика. Он муж опытный, благонравный, и держали его весьма жестко. Пресс для масла исправен, скоро пустим его в работу. Господь благословит хорошим урожаем олив. Так знающие люди говорят. Пресс для вина уже заканчивают. Я приказал по твоему совету гончару амфоры с тремя клеймами лепить. Недостойно будет доброе вино и убогие выжимки под одним именем продавать.

Но пишу тебе не о радостях, а о печали, которую утаить не смею. Ибо сказано у апостола Луки: «раб же тот, который знал волю господина своего и не делал по воле его, бит будет много».

О двух имениях, что приписаны к обители нашей и лежат в получасе пути, спешу донести худые вести. Вилики тамошние, коим вверено было хозяйство до моего прибытия, оказались людьми алчными и лукавыми. Привыкли они к безнадзорной жизни, ведут себя, как иные сенаторы.

В имении, что ближе к реке, недостача зерна составила добрую четверть. Управляющий клянется, будто истреблено то зерно мышами, но амбар я осмотрел. Там мышей столько же, как и везде. И кошки живут. Думается мне, нипочем мышам столько не съесть. Весенний приплод скота и вовсе не считан. Колоны шепчутся, что часть его продана на сторону, а деньги присвоены. Думается мне, считан тот скот, потому как вилики на слабоумных не походят ничуть. Напротив, весьма хитры, и дела хорошо знают.

В другом имении, что за холмом, дело обстоит иначе. Вилик, пользуясь моею неопытностью в делах, взимал с колонов сверх положенного, оставляя себе разницу, а я расспросами ему не докучал. Люди же, доведенные до отчаяния поборами, грозят побегом с земли, а иные хотят жаловаться судье. А такое для святого апостола стало бы позором немыслимым.

Признаюсь тебе, брат мой, как настоятель я довольно искушен в делах духовных. А вот разумением счетоводства не умудрил господь. Потому-то смиренно прошу твоего присутствия и помощи. Прошу заменить обоих виликов надежными людьми, ибо доверия к ним не испытываю. Одними увещаниями сих людей не вразумить. Потребна рука твёрдая и суд справедливый. Прочее же все донесу тебе на словах, когда сподобит Бог свидеться. Посох, о котором ты упреждал, взял я крепкий, но, увы, оказалось, что мало и его.

Храни тебя Господь и святой Петр во всех путях твоих. Недостойный Симеон'.

Марк подумал немного, постукивая пальцами по столу. Ехать в Капую, чтобы набить морду вороватым управляющим? Потерять дней десять. А ради чего? Чтобы полюбоваться на кислую физиономию будущей тёщи? Нечего там пока делать. Он встал и пошел в покои архидьякона. Требовалось его согласие.

– Заходи! – махнул Целестин, поднимая голову от таблиц. – Чего тебе, Марк?

– У меня просьба, господин.

Марк протянул письмо, и тот погрузился чтение, шевеля губами. Целестин тоже слабел глазами, а, если быть точным, его постигла возрастная дальнозоркость. Буквы вблизи он видел плохо, а потому читал так, будто ему не хватало длины рук. Марк хорошо знал начальство. Он уже по губам понимал, что оно впало в искушение матерной брани. А плохое зрение приятности в общении не добавляло. Целестин, вынужденный целыми днями работать с документами при тусклом свете, мучился головными болями так, что иногда стонал. Эту тайну Марку поведал отец-секретарь, сидевший у входа в покои.

– И что думаешь делать? – Целестин хмуро посмотрел на Марка.

– Могу сам поехать…

– Ты мне тут нужен, – отрезал архидьякон. – Опять в драку по дороге ввяжешься.

– Могу надежных людей послать, – возликовал про себя Марк. Он на это и рассчитывал. – Они виликов в чувство приведут, а украденное возвратят до нуммия.

– Что за люди? – оживился Целестин.

– Бывший гладиатор и его приемный сын, – пояснил Марк.

– Да ты не то решил своих ручных душегубов в святую обитель послать? – потемнел лицом архидьякон. – Это про них Доминик писал?

– Про них, – кивнул Марк, и Целестин задумался.

– Посылай, – горестно вздохнул он, не найдя другого решения. – Но чтобы без крови. Пусть убеждением действуют.

– Может не помочь, – намекнул Марк. – Отец Симеон уже посох обломал. Если сможем, обойдемся без крови, святой отец. Люди опытные.

– Без крови? – неприязненно посмотрел на него архидьякон. – Как в Субуре у тебя две седмицы назад? Снова нашли человека в отхожей яме.

– Я его не топил! – поднял перед собой ладони Марк. – У нас народ сам разбойный люд изводит. Дружный в Субуре народ.

– Поклянись, что не ты этого человека убил, – подозрительно посмотрел Целестин.

– Богом клянусь, святой отец! – Марк перекрестил лоб. – Я вообще никого за последнее время в отхожей яме не топил. Ножом резал, голову проламывал, но не топил. Да я исповедался уже за те грехи. Мне отец Филипп их отпустил.

– Поклянись, что это не твоему приказу их утопили! – стреляный воробей Целестин уставил на Марка палец.

– Попробуйте вот это, святой отец.

Марк движением фокусника достал из кармана лупу размером в ладонь и протянул Целестину. Всего лишь полированная стеклянная линза без оправы. Сделать такую несложно. Стекло в Риме варили, хрусталь добывали. И то, и другое умели полировать, и полировали.

– Это что такое? – недоверчиво посмотрел Целестин.

– Через линзу письмо почитайте, – посоветовал Марк.

– Господь пусть благословит тебя! – возопил Целестин, наставив лупу на текст. – Погоди! Я ведь об этом читал… Плиний в «Естественной истории» упоминал, что шлифованные драгоценные камни и стеклянные шары могут огонь разжигать! И Нерон богопротивный на бои гладиаторов через изумруд смотрел. Да как ты, субуранский босяк, до такого додумался?

– Довольно обидные слова ваши, святой отец, – хмуро засопел Марк. – Я уж думал вас от мук избавить, зрение вернуть. Но, наверное, не стану теперь. Это испытание вам от Господа. Кто я такой, чтобы с ним спорить.

– А ты…– голос архидьякона внезапно сел, – ты можешь…?

– Могу, – кивнул Марк. – Но я босяк, не положено мне такое разумение.

– Не горячись, Марк, – Целестин смотрел на него растерянно, с какой-то неловкостью. – Ты же знаешь, сколько святых отцов глазами маются… И даже папа… Прости, ради Христа… В искушение гордыни вошел… Епитимью на себя наложу. Грех мне.

– Не все могу, – признался Марк. – Но ваш случай прост. Через месяц будете с письмами, как раньше работать.

– Это колдовство? – завороженно смотрел на него архидьякон. – Признайся, Марк, колдовство? Если так, лучше ослепну, чем приму дар Нечистого.

– Это отполированное стекло, святой отец, – показал на лупу Марк. – Оно, правда, дрянное. Но для вас найдем самый чистый хрусталь. Мастер будет раз в несколько дней приходить. Нужно пробой кривизну линз для каждого глаза подобрать. Как закончит, сможете читать, как в молодости.

– Иди с богом, Марк, – расчувствовался архидьякон. – Я за тебя молитвы вознесу. Посылай своих душегубов. Пусть в казну обители найденное сдадут.

– Пятая доля, – поспешно сказал Марк.

– Десятой будет достаточно, – горестно вздохнул Целестин, который даже в такие моменты деловой хватки не терял. Он подошел к окну, поймал солнечный зайчик и попытался собрать фокус. Сказал:

– Чует мое сердце, эти негодяи много у нас украли.

* * *

Вечер Марк встретил у себя в приемной, где повара из термополия накрыли стол на пятерых. Купидон, выслушав предложение, сказал, что один нипочем не поедет, потому как боится. Марк услышанному слегка удивился и позвал всех. К назначенному часу гладиаторы заявились и оживленно загомонили, увидев порезанную колбасу, хлеб, рагу, тушеную утку и вино. Вести серьезные разговоры натощак не принято, а потому Марк терпеливо ждал, пока гладиаторы, рыча и чавкая, прикончат все, что стояло на столе. Они с шумом влили в себя по кубку вина, налили по второму, а потом Купидон обстоятельно заявил.

– Тут, старший, вот какое дело. Ремесло коактора (2) нам знакомо. Мы им кормимся. Но ехать в деревню в одиночку – затея безумная. И дорога непроста, и люди там – дерьмо. У этих виликов родни и должников больше, чем волос на голове. Они тебе все что хочешь пообещают. Ноги тебе целовать будут. Накормят досыта, напоят допьяна и собственную жену в постель сунут. А ночью дубьем забьют и закопают так, что сроду не найти. А когда из префектуры кто-нибудь приедет пропавших искать, скажут, что не видели ничего. Не будет их никто пытать. Нет такого закона.

– Да?

Марк изрядно растерялся и почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Неправильно он ведет себя иногда с людьми, ох неправильно… Надо срочно уровень гормонов понизить.

– Все верно наш брат говорит, – кивнул Галл. – Такая вот деревенская сволочь – самая трудная добыча. Хитрые, как крысы. Он тебе украденное выдаст, а потом выяснится, что тайников у него не один, а три. А еще есть лавка в городе, на дальнего родственника записанная, и вклад у менялы.

– И что же нужно с такими делать? – заинтересовался Марк.

– Это тонкая наука, старший, – степенно облизал пальцы Галл. – Но вообще, самый лютый враг богатой деревенщины – другая деревенщина, только бедная. Если умело людишек стравить, можно на пенечке сидеть и ждать, когда они друг друга сами порвут. Можно, конечно, запытать сволоту, но ты же сам сказал, чтобы без крови.

– Разве мы без понятия, старший? – прогудел Гектор. – На новых жрецов работаем. Тут нужно тонкое обхождение иметь. Огнем прижигать и пальцы резать – это для сопляков бессмысленных. Таких, как Гунн.

– Кстати, как он? – спохватился Марк.

– Кинжалом уже неплохо работает, из слабого лука бьет, – ответил Купидон. – Меч и копье только начали учить, хиловат. Но дротики мечет отменно. Глаз хороший. Года через три-четыре боец будет из лучших. Умирает наука боя, умирает… Когда приберутся старики, которых мастера учили, одна глупая солдатня и останется. А она, кроме как в строю копьем бить, не умеет ничего. Такого один на один даже Гунн на марциану порубит.

– Да, горе, – совершенно искренне вздохнул Галл.

– Значит, хотите мастерство гладиаторов сохранить…– Марк задумчиво покрутил пустой кубок в руках. – Я подумаю, как это сделать.

– Никак этого не сделать, – удивленно посмотрели на него гладиаторы. – Как дурака Телемаха (3) толпа забила, бои запретили навсегда.

– Если что-то нельзя, но очень хочется, то можно, – уверил их Марк. – Вы поезжайте пока. Я мандат от епархии дам, вдруг стража привяжется. Уж больно у вас рожи страшные. У Севера в школе заберете двух мальчишек. Они постриг согласились принять. Нумерариями в той обители станут.

Гладиаторы обняли его и пошли на выход. На улице, ожидая, когда Марк освободится, уже гомонила труппа актеров. Им обещаны еда и деньги. Марк кормил их перед каждой репетицией, и мимов просто разрывало от старания. Они репетировали ежевечерне, горячо споря над каждой фразой, жестом или гримасой. Презираемые в Риме люди всей душой любили свое дело. Эту истину Марк осознал совсем недавно.

– Клодия, пышка! – Марк услышал шлепок по мягкому и довольный визг. – Заходи сегодня вечерком, отсыплю нуммиев.

– И зайду, мой воробушек, – игриво проворковала прима, которой досталась роль Сабины. Она, как и все актрисы, приторговывала телом.

– Здравствуйте, господин!

Мимы, зайдя в кабинет Марка, робко поклонились. Они покосились на угол. Там, в мешках, сложен реквизит. Марк махнул рукой. Разбирайте, мол.

– Лютеция! – начал он репетицию. – Роль выучила? Помнишь, что не нужно рожи корчить?

Вперед вышла тощая голенастая девчонка и покаянно кивнула. Похабные привычки так быстро не истребить.

– Сабиниана! – повернул голову Марк. – У тебя вообще четыре реплики. Ты скромно молчишь и все время красивая. Сделай умное лицо, дура. Ты же дочь сенатора. Я сказал, умное! Да, уже похоже… Подмигнешь кому-то в первом ряду, пеняй на себя. Я буду следить.

– Дух-искуситель! У тебя новая маска с рогами. Надевай. Еще будет черный плащ. Огонь изо рта научился выдувать?

– Не получается, господин, – смущенно ответил мим. – Вы приказали нафту найти, так ее нет нигде. Хорошее облако огня дает мучная пыль, если ее через пламя с силой пропустить. Но изо рта ее не выдуть никак.

– Секунд! – крикнул Марк, а когда мальчишка появился, дал команду. – Сбегай на Длинную. Там живет грек, который розовую воду делает. Мне сказали, у него даже трибикос есть, который Мария Иудейка (4) придумала. Возьми кувшин вина. Скажи, чтобы перегнал. То, что горит, плотно закупорь и мне принеси.

– Можем начинать, господин? – робко спросил мим.

– Начинайте, – махнул рукой Марк.

В его голове билась единственная мысль. Спирт! Как я мог забыть про спирт! Ну вот и кто я после этого…

1 В источниках нет ни одного намека на то, что император Констанций III умер не своей смертью. Он заболел, и точка. Но его смерть была выгодна слишком многим силам: обираемым им сенаторам, собственной жене, которая уже родила наследника, Восточному двору, который не хотел братоубийственной войны, и даже Гонорию, который отдал кусок власти отнюдь не добровольно.

2 Коактор – слово буквально означает «собиратель», «принуждающий» (от cogere – сгонять, принуждать). Coactores выступали в роли сборщиков долгов и агентов, содействуя финансовым сделкам между сторонами. Их нанимали для сбора денег и передачи их своему нанимателю. Они, если нужно, применяли силу.

3 Святой Телемах – монах, христианский мученик, знаменитый тем, что пытался остановить бои гладиаторов в римском амфитеатре, за что толпа забросала его камнями. Император Гонорий, впечатлённый его гибелью, запретил бои гладиаторов навсегда. Последний гладиатор сражался в Риме 1 января 404 года, поэтому эта дата считается датой мученичества Телемаха.

4 Мария Иудейка – легендарная женщина-алхимик из Александрии, которой приписывают изобретение водяной бани и трибикоса – сосуда с тремя отводными трубками для одновременного сбора дистиллята в три приёмника.

Глава 24

Сентябрьские иды, в консульство Агриколы и Евстафия (13 сентября 421 года н.э.)

Перегонка спирта оказалась не такой простой затеей, как Марк себе представлял. Примитивный куб делал вино лишь крепче, но гореть оно не хотело нипочем. Грек-парфюмер, блестя пьяненькими глазами – а он пробовал полученное – уверил Марка, что все потребное сделает. Только перегонять придется многократно. Марк его правоту признал, и сел рядом, добросовестно пробуя каждую партию. В тот вечер они лишь напились вдрызг, но проклятое вино гореть не хотело. Юные алхимики отключились на пятой перегонке. Увлеклись малость.

Спирт покорился лишь на следующий день. Марк подготовился, принес основательную закуску и горшочек с квашеной капустой. Капуста пригодилась после седьмой перегонки, когда полученное можно было уверенно опознать как чачу. После восьмой перегонки разлитая на столе лужица впервые дала синее пламя, и Марк отложил дальнейшие испытания, потому как и в этот раз лыка не вязал. Парфюмер, впрочем, тоже.

Они продолжили днем позже. Десятая, и последняя перегонка дала градусов пятьдесят, и это стало пределом для убогой античной алхимии. Впрочем, Марк пометил себе в памяти, что надо сделать змеевик с охлаждением и, спотыкаясь, побежал на репетицию. Время поджимало. Выступление уже завтра.

* * *

Театр Помпея не знал такого столпотворения уже двадцать лет. С рассвета к портику стекались носилки, повозки и толпы пешего люда, а охрипшие глашатаи разводили руками: мест больше нет, ожидайте следующего представления. Следующего представления, впрочем, никто пока не обещал. Деньги Марк истратил почти до конца. А за то, что не истратил, был готов отчитаться перед епархией до последнего нуммия. Он кое-как внес в расходы питание для артистов, на что отец Целестин, получивший свои очки, махнул рукой. Архидьякон сидел в первом ряду и двигал их на носу туда-сюда, читая партитуру. Не приспособился еще. Мимов, этот похабный люд, святой отец всей душой не любил, а потому ожидал от них какой-нибудь непременной пакости.

Марк стоял за дощатой перегородкой и смотрел в щель на заполнявшийся амфитеатр. Сердце колотилось, как у мальчишки перед первым свиданием. Хотя, если вдуматься, свиданием все это и было. Просто очень, очень дорогим. Приглашенная им девушка сидела во втором ряду, с матерью и сестрами.

Зрители рассаживались по чину, как и заведено со времен божественного Августа. Четырнадцать первых рядов мраморных скамей, спешно очищенных от многолетнего мусора, застелили полотном и подушками. Их заняли сенаторы, щеголяющие в тогах с широкой пурпурной полосой. Рядом с ними уселись жены, увешанные драгоценностями. Все как одна со сложными прическами. Настоящие короны из кос, усиленных шиньонами, переплетены лентами и жемчужными нитями. Дабы неописуемая красота, на которую знатная дама потратила полный день, не осталась незамеченной, головы матрон прикрыты тонкими, прозрачными платками. Невероятно дорогой шелк, привезенный с востока – у каждой второй.

Чуть выше расположились священники, городские чиновники и богатые купцы, за ними теснился простой люд, а на самом верху толклись женщины и совсем уж отчаянная беднота. Рабов в театр не пустили вовсе, и у входа уже случилось несколько драк. Тут даже свободным места не хватило, хотя гигантская каменная чаша вмещала двадцать тысяч человек.

Марк отыскал взглядом семью Меммиев. Они одеты куда скромнее прочих матрон. О шелках и речи нет. Лен и тонкая шерсть. Валерия Евдоксия сидела прямо, с каменным лицом, а по бокам от нее – Флора в платке замужней дамы и Цезония, вертевшая головой по сторонам и разглядывавшая толпу с нескрываемым восторгом. Сабина, в темно-синем платье, в массивных золотых серьгах, то сцепляла пальцы в замок, то складывала их на груди. Она девица, ее голова непокрыта, а волосы распущены и убраны золотыми заколками. Марк вздохнул. Все же понятие нищеты у сенатора и пекаря немного отличаются.

Служитель у входа на сцену ударил жезлом в медный диск. Гул стих не сразу – Риму приходится заново учиться театральной тишине – но постепенно тысячи голосов слились в один нетерпеливый выдох. На помост вышел Малх в белой тунике и поднял руки.

– Высокородные сенаторы и граждане Рима! Милостью блаженнейшего епископа Бонифация, во славу господа нашего, дозволено представление, коего Город не видал многие годы. Не пантомима, но истинная трагедия! История девы Лютеции, дочери знатного рода, и того, кто явился искусить ее веру.

По рядам пробежал изумленный ропот. Кто-то из сенаторов переглянулся и саркастически хмыкнул, кто-то из простолюдинов охнул в предвкушении, а женщины наверху зашикали друг на друга, требуя у соседей заткнуться. Кого-то, судя по звуку, пришлось вытащить прочь. Марк с удовлетворением прислушался к протестующим воплям. Охрана в театре тоже обошлась недешево. Там все свои, из Субуры.

Занавеса в театре нет, и на сцене вместо него использовали легкие ширмы. Их унесли, и взорам зрителей предстали две девушки за прялкой. Тощая Лютеция с длинной белоснежной столе и рядом с ней Сабиниана. Хорошенькое личико актрисы густо накрашено. Она опустила глаза, не слишком умело перебирая нити. На ее лице отчетливо читалась скромность и некоторые признаки интеллекта. Высокое достижение для той, кто днем пляшет в похабных пантомимах, а ночью греет постель любому, кто отсыплет горсть меди.

– Сестра, – тихо заговорила Лютеция, – слышала ли ты, что вчера на форуме сказал тот странствующий проповедник? Он назвал наших богов пустыми истуканами, а единого бога – распятым и воскресшим.

– Замолчи, – испуганно оглянулась Сабиниана. – Если отец услышит, он тебя высечет, а проповедника сошлет на рудники. Такие речи в нашем доме не дозволены.

– Но я не могу забыть его слов, – Лютеция пафосно прижала руки к груди. – Он сказал, что даже раб перед этим богом равен господину, а женщина – мужчине. Разве не прекрасно это, сестра?

Валерия Евдоксия в первом ряду недовольно поджала губы, но настоящая, живая Сабина подалась вперед, не отрывая глаз от сцены. Декорация сменилась. Из-за занавеса вышел мим в гриме сурового старца – отец Лютеции. Голос его загремел на весь амфитеатр.

– Дочь моя, ты предалась безумию! – взревел он, грозно потрясая посохом. – Ты позоришь наш род перед богами предков! Я выдам тебя за старого Гнея, у которого гноятся глаза и трясутся руки, если ты не забудешь эти бредни!

– Лучше смерть, отец, – Лютеция упала на колени, – чем вера в демонов!

– Я тебя высеку, негодная! – заревел отец. – Я закую тебя в железо! На хлеб и воду посажу! Не за сенатора Гнея, за лавочника у меня пойдешь! За пекаря!

– Я не отступлюсь, – едва слышно произнесла Лютеция, но ее голос разнесся по всему театру. Акустика здесь просто бесподобная.

Получилось довольно убедительно. На галерке заголосила какая-то женщина, ей вторили еще две. Кто-то из мужчин в задних рядах выкрикнул одобрительное:

– Вот это девка!

А еще один:

– Посохом ее! Посохом! Отца ни во что ставит!

Целестин, глядя на это, крестился и качал головой, но глаз от зрелища не отводил. Отец в бешенстве удалился, свет масляных плошек, расставленных вокруг сцены, притушили, и по амфитеатру прошел смутный гул ожидания. Все знали, что дальше явится Сатана. Он уже несколько раз многообещающе выглядывал на сцену. Марк только скрипел зубами и показывал ему кулак. Это было не по плану.

Из клубов мучной пыли, которую выдули через трубки, выступила фигура в черном плаще и рогатой маске. Дух-искуситель обвел зал пустыми глазницами, и по рядам пробежала дрожь. Даже сенаторы примолкли. Раздались всхлипывания, многие женщины закрыли глаза ладонями.

– Дитя, – голос актера был вкрадчив и сладок, – зачем тебе бог, который позволяет бить своих слуг плетью и морить голодом? Взгляни на меня. Я дам тебе все богатства мира, красоту вечной юности и любовь всех мужей. Только пожелай, и все это твое.

Из-за спины искусителя выступил статный юноша в позолоченных доспехах. Лютеция протянула к нему руку, и весь амфитеатр ахнул разом. Несколько человек заорали:

– Ты чего, девка? Он врет!

– Не верь ему!

– Да соглашайся ты! Богатства же дает!

– Мне бы кто дал!

Марк из-за кулис покосился на Сабину. Та сидела, вцепившись пальцами в край скамьи, и на щеках ее блестели слезы. Плакала не она одна, плакала половина верхних рядов, всхлипывали матроны, и даже сенаторы нет-нет, да и утирали глаза уголком тоги. Марк удивлялся. Пронять этих людей оказалось легче легкого. Они не так пресыщены зрелищами. Для них происходящее на сцене – истинное чудо. Хотя, если быть честным, Марк оценивал игру актеров на нетвердую тройку. Они привыкли заламывать руки и делать пафосные жесты. Изобразить спокойное достоинство знати для них невероятно сложно.

– Нет! – Лютеция отшатнулась и упала на колени. – Господи Иисусе, укрепи меня! Не хочу я ни золота, ни юноши из своей мечты, если ценой тому – предательство веры!

Дух-искуситель отшатнулся, будто получил удар. Он прикрыл лицо руками и издал трубный рев.

– Глупая девчонка! – зарычал он. – Ты выбираешь нищету и позор!

– Я выбираю истинную веру, – твердо ответила Лютеция, поднимая крест, вырезанный из дерева. – Изыди, Сатана, нечистый дух! Я спасу свою душу!

И тут искуситель, поняв, что посрамлен, а власть его над девицей кончилась, откинул голову назад и с диким ревом выпустил изо рта длинную струю пламени. Служка предусмотрительно поднес ему фляжку и лучину. Огонь с гулом взметнулся к небу, и театр взорвался испуганным криком. Кто-то из женщин на галерке завизжал так, что заглушил на мгновение и актеров, и хор. Один толстый сенатор во втором ряду вскочил на ноги, опрокинув соседский кувшин с вином, а мальчишка у входа заорал во все горло: «Чудо! Чудо!» – за что немедленно получил подзатыльник.

Искуситель, грозя кулаками, отступил в клубы мучного дыма и пропал, будто провалился сквозь землю. Его прикрыли еще одним рядом ширм. Лютеция медленно поднялась с колен.

– Сестра, – обратилась она к молчаливой Сабиниане, – я не выйду замуж ни за старого Гнея, ни за кого другого. Отныне я невеста Христова. Уйду в обитель, где встречу мир, которого не найти во дворце отца нашего.

Сабиниана шагнула вперед и впервые за всю пьесу проговорила длинную фразу. Марк специально придержал ее реплику до самого конца, чтобы удар пришелся сильнее.

– Иди, сестра, – произнесла Сабиниана, и голос актрисы дрогнул от настоящих слез. – Я останусь здесь, среди языческой мерзости и суеты, а ты обретешь то, чего не купишь никаким золотом. Благословенна ты среди дев.

Они обнялись и заревели в голос, а театр содрогнулся под гром рукоплесканий, каких Марк не слышал в этом городе ни разу. Хлопали сенаторы, забыв о достоинстве, хлопали простолюдины, сбивая ладони, хлопали даже те немногие пресвитеры, что пришли посмотреть на представление.

– Да уж, – облегченно выдохнул Марк. – А ведь эти люди и не знают, сколько было косяков. Да и пьеса, положа руку на сердце, дерьмо…

Он повернулся к актрисам и показал кулак.

– Я тебе велел руки не заламывать и не корчить рожи? Зачем корчила? А ты, Клодия! Я тебе сказал, дура, на прялку смотреть! Почему не научилась нитку челноком прогонять?

– Да зачем мне это, господин? – актриса глупо хлопала густо накрашенными глазами.

– Да затем, что в первых рядах жены сенаторов сидят, – рыкнул на нее Марк. – Они лучше любой ткачихи ткут. Они тебе верить должны! Верить, поняла?

– Какой успех! – всхлипывал посрамленный Сатана, не веря своим глазам. – Деньги на сцену бросают! Деньги!

Пока труппа ползала на коленях, собирая медь и мелкое серебро, Марк стоял рядом с семейством Меммиев, ожидая ответа.

– Достойный Марк, – ровным голосом, без малейших эмоций, произнесла Сабина. – Я обещала дать свой ответ, и я его даю. Я, Меммия Сабина, дочь славнейшего мужа Флавия Меммия Руфина, исполню приказ отца без принуждения и по собственной воле. Жду, что и ты исполнишь обещанное в срок.

Семья Меммиев повернулась и пошла на выход. Никто из них больше не сказал ни единого слова, в отличие от остальных женщин, живо обсуждающих необыкновенное зрелище. Марк задумчиво смотрел им вслед.

– Нет, ну я, конечно, знал, что с любовью здесь туго. Брак – это сделка семей, а не чувства. Судя по всему, меня только что милостиво признали перспективной партией. Дело за малым: поднять денег, построить дом и получить сенаторскую тогу. Богом клянусь, это сделать куда легче, чем пробить броню этой девчонки. Но и это вопрос времени. Как показала довольно-таки посредственная пьеска, люди здесь в манипуляциях неискушенные.