Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Зоя стояла у окошка, слушая трескотню соседок. Она завлекательно изогнулась, и тут же получила ровно то, что хотела. Сзади послышалось похотливое сопение, а жадная рука начала мять ее сдобные прелести. Зоя лениво хлопнула по руке, но не слишком сильно. Игриво скорее.

– Ох и крепкая у тебя задница, жена, – выдохнул Купидон, пролезая под подол платья. – Как у справной кобылы. Ты у меня огонь. На других баб не смотрю уже.

– А ты что, смотрел? – повернулась к нему Зоя, уставив руки в бока. – Ах ты, похотливый воробей (1)! А ну, пошел в койку. Ты у меня больше из дома с полными яйцами не выйдешь!

– Не-не-не! – поднял перед собой руки Купидон. – Сдаюсь. Я что-то не выспался сегодня. Мне только потрогать.

– То-то же, – сжалилась Зоя и снова высунулась в окно, подставив ласкам свои самые заманчивые места.

Там, прямо на тротуаре, четверо ее сыновей играли в кости, по нуммию за кон. Они ее не видели, а потому болтали без умолку, делясь перипетиями пришедшего дня. Зоя слушала и медленно зеленела. Оказывается, пока она наслаждалась нечаянной поздней любовью, ее дети как-то незаметно повзрослели. И они совсем не спешили делиться с ней подробностями своей новой жизни.

* * *

– Ну, пошли! – скомандовала Фауста, закончив обниматься с Примом.

Тот, распаленный ее жадными поцелуями, свирепо хрипел, прижимая к себе худенькое девичье тельце. Фауста – как веточка, хоть уже четырнадцатый год идет. Вместо завлекательных бабьих выпуклостей – два прыщика на груди. А все равно, горяча.

– Пошли к отцу! – потянула Фауста за руку. – Он не откажет, я знаю.

– Марк не велел жениться, – поморщился Прим.

– Разрешит, – уверенно заявила девчонка. – И вообще, он мне не отец.

– А мне как отец, – хмуро ответил Прим. – Лучше любого отца.

– Ты меня не любишь? – залилась слезами Фауста. – Ну так сказал бы. Чего голову морочишь? Чуть до греха не дошли. Кто узнает, позору не оберешься. Я тогда вообще никогда замуж не выйду. Скажут, что порченная.

Она посидела, похлюпала носом и заявила:

– Он не жениться тебе не велел. Сказал, что тебя судьба великая ждет. Что дьяконом станешь, а может, и целым пресвитером. А раз так, то нельзя нам будет вместе спать. Можем как брат с сестрой жить. Так я согласна. Кувырки в постели – не главное в жизни. Главное – семья.

* * *

– А что, – не поверил Гунн, слушавший рассказ брата с приоткрытым ртом, – если дьякон, даже к шлюхам нельзя?

– Нельзя, – обреченно кивнул Прим. – Из сана извергнут.

– Да в задницу такую службу, – хмыкнул Секунд. – Хотя Фауста – девка правильная. И не дура, как иные бабы. Франк, не спи! Тебе бросать.

* * *

– Ну и зачем тебе это? – обнял Фаусту Прим. – Ты хорошая. Ты себе еще мужа найдешь. Если мне придется церкви служить, то как нам жить потом?

– Я сразу детей тебе рожу, а дальше, как бог даст, – решительно заявила девчонка. – Я взрослая уже, иных в двенадцать замуж выдают, а мне четырнадцать летом. Нет, осенью… Да нет, летом. Мамка сказала, тепло было. Ну что, идешь?

– Пошли, – решительно встал Прим.

Они выскочили на улицу и не сговариваясь, взяли друг друга за руки. Прошли, прожигаемые насквозь понимающими взглядами соседок. Но теперь им было плевать. Прим сжал тонкие пальцы Фаусты и понял, что все остальное неважно. Как будто всегда эту руку держал. Они вошли в жаркую сутолоку пекарни, где и увидели Тита. Он, голый по пояс, громогласно указывал мастерам, чтобы хлеб вынимали. Потому как подошел.

– Чего вам? – повернулся он к дочери. Заметил сцепленные руки и сел на скамью, потеряв силу в ногах. – Что, уже? Прибью…

– Не было у нас ничего, господин, – упрямо посмотрел на него Прим. – Она не такая, чтобы без родительского позволения с мужчиной лечь. Отдай ее за меня. Я ее никогда не обижу. И работой морить не буду. Я сейчас экзорцистом в церкви, стипендию (2) получаю, хлеб, масло и вино. Года три-четыре пройдет, до аколита дорасту. А там, глядишь, и дьяконом стану. Она всегда будет сыта.

– Марка нет, – растерянно промямлил Тит. – Он опять в Капую поехал.

– Марк мне не отец, – заявила Фауста. – Прости меня, батюшка. Глупая я, не подумавши иногда говорю. Молю тебя, дай мне счастливой быть. За Прима замуж хочу. Знаю, что недолгое счастье у меня будет, но я каждым денечком наслаждаться буду. Сколько попустит господь. А дальше стану мужу своему служить, как верной жене пристало.

– Да я смотрю, вы уже и руки сцепили (3), – обреченно вздохнул Тит. – И губы у обоих распухли. Первый поцелуй, стало быть, тоже был… Ладно, зятек, пусть Зоя зайдет… Если она согласна… А с чего бы это ей несогласной быть? Хм-м… Да и кому ее согласие нужно? Отца нет, года у тебя взрослые. Сам можешь свою судьбу решить. Согласен я.

– По рукам! – протянул ладонь Прим, и Тит пожал ее. Сделка состоялась.

– Угощение надо выставить, отец, – сказала Фауста. – И музыкантов. И факелы чтобы несли, когда меня в дом мужа поведут. И приданое за меня хорошее дай. Я ничем не хуже Леты.

* * *

– Так у тебя что, жена скоро будет? – Франк открыл в изумлении рот. – Дотоптала тебя все-таки Фауста. Зверь-девка, не упустит своего. А я-то думал, у меня день дерьмо был.

– А у тебя что случилось? – повернулись к нему братья. – Ты же у нас умник, в настоящую школу ходишь.

* * *

Грамматическая школа (4), в которую ходил Франк, босякам не по карману. Тут нет сыновей сенаторов, все больше дети чиновников и богатых купцов. К небожителям учителя ходят на дом. Здесь нет никого, кто жил бы в Субуре, и кто хотя бы раз в жизни был по-настоящему голоден. Франк сильно выбивался из общей массы. Он ведь сын шлюхи, не знающий своего отца. Он нищий по сравнению с этими людьми, и после занятий ему приходится бежать на службу. Флавий Виктор уже начал платить кое-что, но взамен и требовал немало. Франка ждала гора таблиц, которые нужно переписать начисто.

Друзей в школе у него не было. Да их и быть не могло. Щуплый девятилетний мальчик с замашками уличного воришки не вписывался в этот круг. Ему бы сидеть тихо и подлизываться к богатеньким ученикам, занимая подобающее место. Но нет. Как и многие, кто неистово мечтает выбраться из грязи, Франк непрерывно доказывал, что умнее всех. И на его беду, у него это стало получаться. Сюда ведь берут с одиннадцати лет, но он прошел в девять, потому что прочитал наизусть Энеиду. Господин учитель даже всплакнул от умиления, и в школу Франка зачислил без разговоров. Читать и писать тот умел, а уж счет знал получше наставника. Новые цифры, ползущие из Латеранского дворца в диаконии и купеческие лавки, в грамматических школах пока не прижились. Надменные педагоги считали кощунственным менять то, что установлено великими.

– Ученик Квартус! Квартус! Я к тебе обращаюсь!

– Да, магистр, – вскочил Франк, который и впрямь задумался. А еще он так и не научился откликаться на собственное имя. Оно ему было чужим. Он Франк, и точка.

– Что я сейчас сказал? – строго посмотрел на него наставник. – Можешь повторить?

– Как прикажет магистр, – кивнул Франк. – Вы вошли в класс и сказали: «здравствовать вам, отроки». А потом приказали развернуть свитки с Илиадой. Потом вы велели Новату не вертеться, а Никию – не ковырять в носу. Потом подняли Агафона и приказали ему прочитать первый стих. Он сказал: Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал… Простите, господин учитель, мне все слова повторить? С самого начала урока? Я могу.

– Да ты наглец! – побагровел учитель. – Выйди вон!

Франк пригорюнился и покинул класс под смешки учеников. Они корчили ему рожи, шипели, а кое-кто и вовсе шлюхиным сыном назвал. Франк тайком показал «постыдный палец», закрыл за собой дверь и сел рядом, жадно развесив уши. Вдруг интересное что-то будет.

– Скука, – пригорюнился он, вслушиваясь в нестройное мычание, которое должно было означать декламацию текста. – Они тупее Гунна. Я думал, у меня брат глупый, а он и не глупый вовсе. Просто учиться не хочет. А читает не хуже этих олухов.

* * *

– Чего, правда? – изумился Гунн, который бросил кости на каменные плиты тротуара. – Вот прямо так и подумал?

– Пусть я умру! – перекрестил лоб Франк. – Ты у нас грамотей, оказывается.

– Вот скажи мне еще раз что-нибудь обидное! Поколочу, так и знай, отродье германское. У меня десять. Нуммий с тебя.

* * *

– Вот ей-богу, Гунн не хуже! – пробормотал Франк. – А Прим и Секунд так и вовсе. И чего эти говнюки так кичатся? Дерьмо ослиное! Сами без отцов ложку до рта не донесут. На улицу их, бронзу из развалин воровать. Посмотрел бы я на них…

Урок окончился, и ученики повалили из класса, весело переговариваясь. Новат, сын богатого купца, недобро глянул на Франка и встал напротив, засунув большие пальцы за пояс. Он старше на три года, выше на локоть и вдвое тяжелее. Сытые щеки и выпирающее пузо просто кричат о достатке семьи. А еще он одет нарядно. У Новата дорогой пояс, с серебряными бляхами. Франку такого нипочем не купить. У него кожаный, со скромной медной пряжкой.

– Ты что, босяк, самый умный? – угрожающе посмотрел на него Новат.

– Да уж поумнее тебя, – лениво ответил Франк.

– Я тебе бока намну! – зарычал купеческий сынок.

– Проваливай, толстяк, – отмахнулся мальчишка. – Бить не буду, я сегодня добрый.

– Иди сюда! – Новат схватил Франка за тунику и притянул к себе так, что у щуплого мальчишки ноги от земли оторвались.

– Ну, и что дальше, хряк? – лениво спросил Франк. – На место меня поставил, а то я тебя к лекарю отправлю.

– Вот сволочь! Голодранец!

Новат возмутился и наотмашь хлестнул Франка по щеке, аж голова дернулась. Стоящие вокруг одобрительно заорали, подбадривая товарища. Но купеческий сын вдруг отбросил Франка в сторону и завыл, держась за глаз. А тот брезгливо вытер палец о стену, неспешно расстегнул пояс, многообещающе улыбнулся и хлестнул одноклассника медной пряжкой. Хлестнул раз, второй, третий… Тот истошно орал, прикрывая руками лицо, но безжалостные удары сыпались один за другим.

– Что ты делаешь? Остановись! – послышался возмущенный голос учителя. – Квартус! Немедленно за мной!

– Живи, говнюк! Повезло тебе.

Франк перестал хлестать купеческого сына и послушно пошел вслед. Избитый Новат остался позади. Он плакал, размазывая слезы по сдобному лицу и тоненько взвизгивая. Грамматик и Франк отошли в закуток, где горой лежали пыльные свитки и стоял горшок с недоеденной кашей. Старик показал Франку на скамью. Садись, мол. Тот послушно сел, застегивая пояс.

– Ты что себе позволяешь? – зашипел учитель. – Как ты посмел!

– Он меня оскорбил, а потом ударил, – спокойно ответил Франк. – Я защищался.

– Он сын уважаемого купца, а ты сын проститутки! – продолжил шипеть грамматик. – Я тебя из милости сюда взял, потому что способный. Ты должен смирение проявлять, а не дерзость.

– Так мне стерпеть надо было? – удивился Франк.

– Несомненно, – кивнул грамматик. – Кто он и кто ты!

– А кто я? – зло глянул на него Франк. – Что закон говорит, магистр? Дети не наследуют бесчестье матерей. Я рожден свободным, зарабатываю уважаемым ремеслом. Чем я хуже этой свиньи?

– Жизнь сложна, мальчик, – покровительственно посмотрел на него учитель. – Ты еще мал, ты ее не знаешь. Твоя мать – ничтожество, шлюха. Так помни свое место.

– Я не знаю жизнь? – лицо Франка налилось кровью – А ты сам ее знаешь? Ты на улице хотя бы день проживешь? Ты за объедки когда-нибудь дрался? Ты от охотников за рабами бегал? Тебя мясники за голую кость били? Да ты ничего о жизни не знаешь, старик. Моя мать – ничтожество? А ты сам кто? Когда голод в Риме, кого за ворота гонят, шлюх или риторов (5)? Что, понял, где твое место? То-то же.

– Убирайся отсюда! – ледяным тоном заявил грамматик. – Сначала я хотел предложить тебе принести публичные извинения, но теперь вижу твою дерзость. Убирайся! Денег тебе не вернут.

– Еще как вернешь, – пообещал Франк. – Иначе… Вернешь, в общем. Даже не думай за мой счет поживиться. Я тебе глаза вырву, старый козел.

Он вышел из кабинета, изо всех сил хлопнув дверью, подошел к Новату, одиноко стоящему в сторонке, и негромко сказал:

– Нажалуешься, приду с братьями. Уши тебе отрежем и сожрать заставим. Если понял, кивни.

Новат послушно кивнул, глядя на Франка с затаенным ужасом. Тот отвесил увальню пинка и погрозил кулаком.

– У-у, баран! Из-за тебя новую школу теперь искать. Мне старший голову оторвет.

* * *

– А и правда! Давай этой сволочи уши отрежем, – загорелся Прим, ставя на тротуар стакан с костями. Поднял его и поморщился. – У меня пять.

– Давай, – не раздумывая, согласился Гунн. – Чего он нашего брата обижает? Только мы этого мелкого говнюка бить можем.

– Ты чего затеял, Прим? – непонимающе посмотрел на старшего брата Секунд. – Нельзя тебе уши резать! Отец Исидор заругает.

– Ты, брат, не знаешь ничего, – покровительственно похлопал его по плечу Прим. – Я Священное Писание все прочел. Нет там такого. Есть «не убий», «не возжелай чужого осла» и «не прелюбодействуй». А про отрезанные уши там ничего не написано. И вообще, Иисус Навин – любимец господа, а он людей в печи живьем бросал. Но то, правда, грешники были. Их можно.

– Не, ну печь – это слишком, – поморщился Секунд. – Да и уши резать не стоит. Берт вон резал, теперь на рудниках киркой машет. И то потому, что старший в суд занес. Так бы на арену пошел, народ веселить…

– Не пошел бы, – со знанием дела ответил Гунн, тряся стакан с костями. – У меня семь. Львов в цирке больше нет. На прошлых играх всех побили, а новых не везут. Дорого. Теперь или голову рубят, или плетью секут. Десять ударов флаггеллой, и мяса на спине как ни бывало. Бараньи кости туда вплетают и крючья бронзовые. Вот ведь зверье в префектуре у нас. Не приведи бог попасться. Бр-р…

– Одиннадцать! Давайте купцу ребра переломаем, – осмотрительно предложил Секунд, сгребая выигрыш. – Тут главное – не увлечься, а то еще убьем к демонам. Если с холодной головой к делу подойти, этот дерьмоед жив останется и полгода в постели пролежит. А мы с вами порадуемся, братья…

– А грамматику точно надо уши отрезать, – уверенно заявил Гунн. – Он про мамку плохое сказал.

Чудовищный по силе удар мокрым полотенцем едва не сбил Гунна наземь. Он прикрыл глаза и застонал. Мальчишка увидел самое страшное, что только может быть в жизни: разъяренную маму. Второй удар снес на дорогу тщедушного Франка, а Секунд и Прим просто сжались в комок, прикрыв головы руками. Сопротивляться они и не думали.

– Быстро в дом! – закричала Зоя, хлеща их без остановки. – Я вам сейчас устрою! Ну, думала, дал господь счастья под старость лет. Думала, выросли мои олухи! Размякла, нюх потеряла! А ты чего скалишься, Купидон? – заорала она, увидев в окне хохочущего мужа. – Я сейчас приду, и тебе достанется! За что господь карает меня дурнями!

– Так их, Зоя! – завизжала из своего окна Мириам. – Так их! Они лавку с медью обнесли в Заречье. Третьего дня видела, как деньги делили.

– При-им! – заверещала Зоя. – Негодяй такой! Тебе же нельзя!

– Да я не крал, ма! – раздался из подъезда жалобный голос. – На стрёме стоял… А-ай! Да чего дерешься? Сама же сказала, братьев не бросать.

– Жениться нельзя, дурак! Демоны с ней, с лавкой!

Все оставшееся до ночи время Субуранский спуск наслаждался отчаянными Зоиными воплями, свистом ремня и клятвенными обещаниями сыновей. Люди останавливались, благоговейно слушали, крестились и шли по своим делам. Кому повезло жить напротив, высовывались из окон, радуя себя редкостным по накалу страстей зрелищем, орешками и вином. Кому повезло меньше, сели на стулья, взятые в термополии. Крисп заботливо обнес всех чашами и разлил. Люди слушали, со знанием дела считая удары и отмечая достойную всяческого уважения стойкость Зоиных сопляков. Никто из них не плакал и не просил пощады. Лишь обещали, что не пойдут больше воровать, но делали это не слишком уверенно. А еще обещали, что бить какого-то Новата не станут, а тем более резать уши господину учителю… Хотя этот Новат – говнюк, а учитель еще хуже.

– До чего же хорошо у нас в Субуре, – сказал вдруг Крисп, собирая мелочь за вино. – А люди! Люди какие замечательные!

– И не говори, сосед, – прогудел грузчик Зенон. – Благословенное место. На Палатин его не променяю. Свадьба, значит… Вот Марк приедет, гульнем.

1 Почему-то воробьи считались у римлян распутными существами. Фраза «похотливее воробьёв весной» была расхожей идиомой.

2 Стипендией в Риме называли любые денежные выплаты. Помимо стипендии часть жалования выдавалась натурой: едой, маслом, солью или тканями.

3 Брак в Риме считался договором семей. Чина венчания еще не существовало. Было сцепление рук (dextrarum iunctio) как символический жест, поцелуй жениха и невесты и торжественное шествие. Жену вводили в дом мужа, после чего брак считался совершенным. В состоятельных семьях важное значение имел письменный договор.

4 Система образования делилась три ступени: начальная школа, грамматическая школа, риторическая школа. Юристов учили отдельно. Глава школы – грамматик, как правило, был одновременно и учителем, и директором, и владельцем.

5 В Риме в голодные годы практиковалось изгнание чужаков и тех, кто не имеет постоянного заработка. Историк Аммиан Марцеллин, описавший такую ситуацию в 380-х годах, сам был выдворен из города. Он с горечью отметил, что изгнали всех философов и риторов, но при этом оставили 5000 мимических актрис, их прислужников и даже тех, кто притворялся их прислужниками.

Глава 21

Не так уж много вещей оказалось у целого сенатора. Пара сундуков и несколько корзин. В них поместилась вся жизнь славнейшего Флавия Меммия Руфина, отбывающего в свое новое имение. Папа Бонифаций не стал жадничать, дал хорошую виллу в Карфагенской Африке, в дне пути до порта.

– Я пока обживусь на новом месте, Марк, – напутствовал сенатор своего прокуратора. – Госпожу и моих дочерей привезешь следующей весной, как взойдут Плеяды. Раньше не нужно, не рискуй. Я приведу в порядок документы на собственность, подготовлю дом, вникну в дела…

– Да, господин, – кивнул Марк, изо всех сил стараясь не расхохотаться. – Госпожа, ваши дочери и оставшиеся вещи будут доставлены в целости. Посажу их на корабль в Неаполе. Они мигом домчат в Карфаген.

Он понял, в чем дело. Устал сенатор от своего курятника. Хочет немного порадоваться свободе. Может, рабыню для утех себе купит. Женщины ливийцев бывают сказочно красивы.

– Флора скоро уедет в Бруттий, к мужу, – продолжил Меммий. – Приданое выплачено, договор подписан. Нечего ей тут торчать. Проведем пир, введем в дом, и она останется там навсегда. А Летиция поедет в Палестину, к тетке Мелании. Это вопрос решенный.

И тут на приданом сэкономил, подумал Марк. Беда все-таки с этими девками. Одно разорение. А ведь ничего в наших отношениях не меняется, мелькнула здравая мысль. Как приходил корабль с зерном и маслом, так и будет приходить. А я через Павла буду деньги переводить в Карфаген. Там тоже менялы есть. Или теперь все изменится? Он ведь может и сам продавать… А вот это плохо… Зерно по оптовой цене – немалое подспорье для пекарни.

– Как господин хочет дальше вести дела со мной? – почтительно спросил Марк. – Для африканской виллы прокуратор не нужен. Остается рынок на Целии, и его аренда. Так то работа пустячная.

– Я думал об этом, – сенатор потер пальцами виски. – Купцы-фрументарии могут забрать зерно прямо с виллы. Но мне видится, отвезти его в Рим будет куда выгодней. Я не стал бы заниматься этим, но у меня есть ты, Марк. А у тебя есть пекарни. Я рассчитываю выручить хорошие деньги сам, а не кормить каких-то купчишек.

– Весьма разумно, господин, – с облегчением вздохнул Марк. – Так вы выиграете треть, если не больше. Я продам ваше зерно по честной цене и переведу деньги в Карфаген. Вам нужно будет определиться с менялой.

– Неподалеку виллы младших Кейониев, – махнул рукой сенатор. – Я поговорю с ними и напишу. В этом сложности не вижу. Менялы почти не возят золото через море, только восковые таблички. Кстати… Ты можешь воспользоваться правом встречи с Сабиной. Госпожа и ее дочери сейчас ткут.

Марк не заставил просить себя дважды. Он пересек атриум и встал перед дверью, за которой услышал женские голоса. Марк нервно оправил одежду, пригладил волосы и вошел в комнату.

Тишина. Абсолютная, непроницаемая тишина, вязкая и липкая, как болтушка из овсяной муки. На него смотрели пять пар глаз. Восторженные – Цезонии, тоскливые – Летиции, задумчивые – Сабины, язвительные – Флоры и презрительные – Валерии Евдоксии. Она слабости мужа не одобряла и даже не думала этого скрывать.

– Славнейшая госпожа. Славнейшие девы, – поклонился Марк. – Здравствовать вам.

– Садись, Марк, – чарующим голоском пропела Флора. – Ведь ты почти что наш родственник.

– Надеюсь им стать, госпожа, – без тени улыбки заметил Марк. – Сенатор выставил кое-какие условия, но мне они кажутся выполнимыми.

– Вот как? – шитье легло на колени Евдоксии. – Ты, пекарь, вот так легко станешь носителем чести?

– Не легко, – ответил Марк. – Но в этой жизни нет ничего невозможного. Нужно просто понять, как это сделать. Для меня неважно, кем родился человек. В этом нет его заслуги. В доме на Целии продано две квартиры на втором этаже. Знаете, кто их купил? Сенаторы. У них нет больше земли и денег на подобающее жилье. Они из тех, кто платит семь солидов в год за право носить тогу с пурпурной полосой.

– Многие знатные сейчас разоряются, – поморщилась Евдоксия. – Им невместно заниматься торговлей. Прилично жить лишь с земли. Что делать тем, чьи имения уничтожили варвары?

– Идти работать, – хмыкнул Марк и понял, что ошибся. Даже Цезония смотрела на него с возмущением. Марк исправился. – Я имел в виду службу. Во дворце требуются знающие люди, и в армии тоже, и в церкви. У меня подарок для госпожи Сабины, – спохватился он и вытащил из сумы кодекс.

– Евангелие? – изумилась девушка, пролистывая страницы. – Мне? Но зачем? Как красиво написано! И читать легко. Это делал искусный переписчик. И папирус странный. Никогда такого не видела

– Это не писал человек, – пояснил Марк. – Буквы вырезали на доске, намазали чернилами и приложили к листу. Вам будет интересно это прочесть. Нагорная проповедь посильнее, чем любая трагедия.

– Жаль, что великих трагиков нельзя так издать, – вздохнула Сабина. – В театрах идут одни пантомимы. Такая гадость! Как жаль, что больше не ставят пьес.

– Марк, наверное, любит пантомимы, – воткнула шпильку Флора, не поднимая глаз от своей вышивки. – Полуголые актрисы, неприличные сценки…

– Я не люблю пантомиму, – возразил ей Марк. – Отвратительное зрелище, и греховное, к тому же. Но если госпожа Сабина пожелает, в театре Помпея поставят трагедию. Сейчас у нас июнь? Скажем, в сентябрьские иды.

Девушка заморгала в растерянности. Флора и Евдоксия оцепенели, и даже Летиция подняла на Марка заплаканные глаза. Видимо, девчонка недавно рыдала от счастья, что проведет остаток жизни в монастыре.

– Ты шутишь? – выдавила из себя Сабина. – Трагедий давно не ставят. Это не дозволено.

– Не шучу, – посмотрел ей в глаза Марк. – Если вы пожелаете, в театре Помпея дадут трагедию без похабных кривляний. Так что? Вы этого хотите? Старую трагедию поставить не разрешат, придется написать новую. Героиню будут звать… Пусть Лютеция, как город в Галлии. Ее искушал нечистый дух, но она осталась тверда в вере. У нее будет сестра Сабиниана, красивая и добрая девушка…

– У нее будет одна сестра? – уголки губ Сабины тронула улыбка, а в глазах заплясали веселые чертики.

– Конечно, нет, – уверенно кивнул Марк. – Будет еще и старшая, но, правда, не такая достойная и красивая. И у нее будет скверный характер…

– Этот человек оказал нам услугу, мама, но его дерзость переходит все границы. – Флора в раздражении бросила работу. – Мне, жене сенатора, нечего делать рядом с этим пекарем. Тут воняет кислым тестом и подгоревшей коркой. Фу!

Валерия Евдоксия вышла вслед за дочерью, выговаривая ей что-то во дворе, а Марк заговорщицки шепнул, приложив ладонь ко рту.

– Она будет уродливая. А если захотите, даже горбатая или одноглазая. Я лично подберу актрису.

Сабина расхохоталась в голос, но потом собралась и ответила, сохраняя достоинство.

– Почтенный Марк, если ты сумеешь дать такое представление, я обязательно его посещу.

– А я нет, – всхлипнула Летиция. – Я уеду в Палестину. Меня даже за трибуна отдать не хотят. Им легче избавиться от меня, чем умалить свою честь.

– Необязательно принимать постриг, госпожа, – обратился к ней Марк. – Можно жить послушницей и вернуться, если что-то изменится. Просто не давайте священный обет. Пока не станете девой, посвятившей себя Господу, вы вольны найти супруга. Хотя… Насколько я знаю, и с этим не так строго (2). Монашки частенько убегают и выходят замуж.

– Правда? – пораженно посмотрела на него Летиция и горячо заговорила, пугливо поглядывая в сторону матери. – Вытащи меня оттуда, Марк. Молю! Мне некого попросить, никому не нужна больше. Я ведь тоже дочь Меммиев, ничем не хуже этой задаваки. Только спаси! Не хочу состариться в келье. Тебе нужна знатная жена? Я уже согласна. Если Сабина за тебя не пойдет, я пойду!

– Почему это не пойду? – ревниво вскинулась Сабина. – Пусть Марк выполнит договор, и я буду покорна воле отца.

– Только поэтому? – прищурился Марк. – В договоре написано, что вы должны изъявить свою волю. Госпожа Летиция ее изъявила…

– Я ее изъявлю после представления, – Сабина гордо встала и пошла к двери. – Если ты сумеешь его устроить, я поверю, что для тебя нет ничего невозможного.

Марк тоже вышел в атриум, прожигая жадным взглядом ладную фигурку. Осталось написать пьесу, поставить и получить позволение занять театр. Денег, конечно, будет стоить. Билеты в Риме не продают, и даже подобная мысль никому не может прийти в голову. Театр бесплатный, и точка. Как закат, рассвет и морской прибой. На кого бы повесить расходы? Страсть, как не хочется из своего кармана платить…

– Диспенсатор Марк? – сзади послышался густой голос. – Я тебя везде ищу. Ты уже принял здесь дела?

– Отец Симеон? – повернулся он к низенькому, почти квадратному мужчине в грубом хитоне. – Да, принял. Эта половина дома остается у хозяев до весны. Архидьякон Целестин дозволил им здесь проживать. Ваша – вторая половина. Там, где сейчас лежит зерно, и стоят телеги. Пойдемте, я покажу вам виллу. Тут есть пресс для масла. Он совсем новый. А потом мы с вами посетим еще два имения. Они в получасе пути, и они тоже ваши. Советую взять посох покрепче. Тамошние вилики – отъявленное жулье…

* * *

На свадебный пир пришлось изрядно раскошелиться. Фауста ревниво следила, чтобы ее праздник обошелся не меньше, чем у сестры. А Лета занималась ровно тем же, только с обратной целью. Как старший нумерарий, она стояла на страже благосостояния семьи. Сказала, удавится, но любимая сестра ни на нуммий больше не получит.

Марк вздохнул и устранился от этой ситуации. Свадьбой занимались мать и отец. А он размышлял, как бы устроить театральное представление и не потратиться на него. Получалось, никак. Если и есть более верный способ, чтобы уничтожить любую репутацию, то Марк его не знал. Человек, продающий билеты в театр, не вызвал бы у римлян ничего, кроме гадливости.

А пир продолжался. Фауста и Прим уже и руки сцепили в присутствии уважаемой женщины. И поцелуй подарили друг другу. И огненного цвета платок-фламмеум Фауста надела. Осталось немного. Скоро гости, сидевшие на улице, все выпьют и съедят, а потом поведут молодых в мужнин дом. А точнее, на второй этаж старой инсулы. Квартира стала частью приданого Фаусты. Слева жила Лета с мужем, а справа будут жить молодые. Марк загрустил. Весь заработок с дома ушел на приданое сестрам. А ведь он так на него рассчитывал…

– Чего грустишь? – рядом сел отец, который в честь праздника напился, как не напивался давно. Он едва на ногах стоял. – Ты ведь, Марк, сам не понимаешь, что сделал для меня. Я такое приданое за дочерей дал, что вся Субура завидует. Я дал, не ты! Мне теперь до конца жизни почет.

– Ты чего, отец? – обнял его Марк. – Мы же семья. Я люблю их.

– Любишь, да, – согласился Тит и снова присосался к кубку. – Много видел братьев, кто так любит сестер? Я вот ни одного. Ты святой, Марк. Я точно знаю. У меня тоже есть дар тебе. Мне больше нечем тебя отблагодарить. Только этим…

Тит встал, покачиваясь, и зычно гаркнул.

– Люди! Люди! Слушайте! Я Тит, пекарь с Субранского спуска, желаю установить справедливость. По законам августов всё, чем владеет мой сын – часть патримония.

Он повел рукой.

– Это всё моё, хоть моего тут и нет ничего. Желаю собственному сыну честь оказать. Отпущу его по древнему обычаю! Виктор! Ты где? А, вижу! Ты закон знаешь. Сможешь все сделать?

– Манципацию? – степенно поднялся адвокат. – Смогу. Кто здесь самый уважаемый человек? Отец Филипп! Вы!

– А чего делать надо? – удивился пресвитер, который с аппетитом уминал жареного поросенка, благо день не постный. Им с дьяконом Евгением на двоих поставили, но старичок малость перепил и теперь клевал носом.

– Мне нужно пятеро свидетелей, – вышел из-за стола Виктор, – и один держатель весов. Есть весы? Тащите из пекарни. И что-нибудь медное нужно.

– Виктор! – изумленно смотрел на друга Марк. – Да ты чего делаешь-то?

– Отделяю тебя от отца, – ответил адвокат. – Согласно старому закону.

– Ему тоже лет пятьсот? – усмехнулся Марк, еще не веря в происходящее.

– Обижаешь, – Виктор и правда обиделся. – Куда старше. Он из Двенадцати таблиц. Его еще Нума Помпилий принял.

– А поновее ничего нет (2)? – подозрительно уставился на него Марк.

– Нет, – развел руками Виктор. Он повернулся к удивленным свидетелям. – Сергий! Ты весы будешь держать. Нужен кусок меди. Монета не подойдет. Франк, тащи. Я же знаю у тебя есть. Ты недавно лавку обнес.

Собрание грохнуло смехом, отец Филипп поморщился, как от зубной боли, а Франк побежал за медяшкой, которую еще не успел пристроить в литейную мастерскую.

– Итак! – заявил Виктор. – Присутствующий здесь Тит изъявил желание продать в рабство своего сына Марка. Такое право у него есть.

– Эй! Эй! – занервничал Марк. – Может, не стоит?

– Так надо, – сквозь зубы ответил Виктор и повернулся к пресвитеру. – Святой отец, готовы ли вы купить этого благонравного юношу?

– А что? И куплю, – усмехнулся пресвитер. – Парень крепкий, будет мешки таскать. Или на виноградники его продам.

Марка даже пот пробил. И вроде шуточная церемония, а страшно до ужаса. А вдруг что-то не так пойдет. Тит вышел вперед, послушал, что Виктор прошептал ему на ухо и громогласно заявил.

– Я, пекарь Тит, передаю своего сына Марка, как товар, во власть постороннего человека. Передаю присутствующему здесь Филиппу посредством меди и весов.