Текст книги "Патримоний святого Петра (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Дверь скрипнула, и в комнату вошла женщина лет двадцати. Миловидная, с толстой смоляной косой, скорее всего, уже овдовела. Украшений на ней нет никаких, даже самых простых. Толстый, грубый плащ домашней работы не скрывает высокой груди. Она подошла к постели Марка и смущенно остановилась рядом.

– Меня вилик прислал, – сказала она. – Тюфяк взбить, подушку поправить… Если господин не побрезгует…

– Ты красивая, – приподнялся на локте Марк, чувствуя, как по жилам побежала кровь. – Иди ко мне, милая. Я тебя не обижу. Еще и силикву подарю. Купишь себе платье.

– Да? – расцвела вдовушка и мигом сбросила плащ, а за ним и хитон. Она нырнула под покрывало и прижалась к Марку жарким, упругим телом. – Тогда я тебя сейчас от всей души приласкаю, молодой господин. Целая силиква, ишь ты! Иди ко мне.

Никита! – вспомнил внезапно Марк, отвечая на ее жадный поцелуй. Он же у нас гуртовщик. Вот кто продаст мне волов, коров и свиней. А ведь у церкви в одном только Лации шесть вилл. В ближайшее время объеду их все. Ей-богу, мне нравится моя новая работа. Я чувствую в ней серьезные перспективы. Лишь бы у апостольского престола хватило денег на все мои затеи. Надо действовать быстро, пока в Латеранском дворце не очнулись.

Глава 3

Марк стоял в Юлиевой базилике, скрываясь за колоннами. Он уже успел посетить известный ему дом на Авентинском холме и передать скромный дар господину викарию. Потому-то сегодняшний суд напоминал трагическую встречу лягушки с асфальтовым катком. В роли лягушки выступал прокуратор семейства, сдающего в аренду чердак инсулы. Той самой, где в старой отцовской пекарне работал зять Сергий. Марк лениво забрасывал в рот жареный фундук, вслушиваясь в зычный глас закона.

– Флавий Виктор, изложи свое дело.

– Уважаемый господин, – адвокат поправил тогу, спавшую с плеча. – Я представляю жильцов дома на Субуранском спуске. Их жалоба гласит, что арендодатель не исполняет свои обязательства. Их вещи пропали, господин! И это уже не в первый раз.

– Из-за чего пропали вещи?

– Небрежение в содержании дома. Там плохая крыша, и она течет. А еще там гниют балки из-за протечек. Вот реляция архитектора. Он осмотрел дом.

– Да, этот дом требует серьезного ремонта, – послышался голос викария. – Каковы ваши требования?

– Мы просим возмещения убытков, господин. А пекарь Сергий требует не только возмещения стоимости пропавшего теста и муки, но и дров, и стоимости хлеба, который из этого теста и муки мог быть выпечен. Также он требует возмещения оплаты своим работникам, которые месили тесто и мололи муку. Помимо прочего, господин, обращаю ваше внимание, что пекарь Сергий несет повинности перед анноной. И этот хлеб был предназначен для раздач горожанам, которые милостью непобедимого августа Гонория получают вспомоществование. Таким образом, мы просим наказать арендодателя не только за порчу имущества, но и за преступное небрежение, из-за которого страдает хлебное снабжение Рима. А еще дом приходит в негодность. Гниют доски и балки перекрытий. Он того и гляди рухнет!

– Ответчик!

– Да, господин.

– Почему этот дом находится в таком состоянии?

– Семья, интересы которой я представляю, господин, не согласна с тем, что обязана в одиночку нести бремя ремонта. Мы пытаемся договориться с остальными…

– Суд это не интересует, – отрезал викарий. – Вы могли подать отдельный иск, но не сделали этого. В результате вы подвергли опасности жизни людей, их имущество, и ухудшили работу анноны.

– Просим отложить суд, господин. Мы придем к соглашению.

– Иск подан против того, кому принадлежит крыша. И я обязан вынести решение. Ты готов в кратчайшие сроки… Скажем, за две недели привести имущество в надлежащий порядок и представить его нотариям префектуры.

– Н-нет, господин, – запнулся прокуратор. – Семейство владельцев сейчас пребывает в своем имении. Мне нужно испросить их разрешения. А таких денег у меня нет. На моих этажах сейчас никто не живет. Я не получаю ни нуммия аренды.

– А где живут эти люди?

– Они переехали в другие дома, господин. Им так приказали.

– Кто приказал? Ты хочешь выдвинуть обвинение? У тебя есть доказательства?

– Нет, господин.

– Так может быть, они съехали потому, что им на голову льется вода?

– Как прикажет господин, – понурился прокуратор. – Мне нечем доказать свои слова.

– Суд постановил, – викарий Альбин торжественно выпрямился в своем кресле. Владельцу надлежит в течение пятнадцати дней привести крышу в исправность и представить ее архитектору префектуры. Поскольку промедление угрожает хлебному снабжению, пекарю Сергию дозволяется произвести необходимый ремонт своими силами. Все разумные расходы – на лес, черепицу, плотников и известь – подлежат взысканию с собственников отдельным иском. Нотарии пусть внесут смету в протокол.

Ну каково! – восхитился Марк изобретательностью викария. Арендатор не должен чинить чужое имущество, но может! Суд ведь постановил: во имя непрерывности хлебного снабжения я разрешаю тебе войти в чужое владение, исправить крышу и взыскать издержки.

– Красавчик!

Марк бросил в рот последний орешек и вышел на улицу. Ни к чему ему лишний раз показываться на глаза прокуратору. Тот и так знает, кто разогнал всех квартирантов. А ремонт крыши начнется уже завтра. Рабочие ее разберут. В постановлении суда не указано, сколько времени должен делать ремонт пекарь Сергий. Срок предписан только собственнику.

– Что дальше, Марк? – проскрипел Ремигий, который наслаждался представлением на другой стороне зала.

– А дальше мы разбираем крышу, – сказал тот, – и из дома разбегаются остальные квартиранты. Туда ни одна сволочь не заселится, пока я не разрешу. И если хозяева захотят сами сделать ремонт, задушим их судами. Будем осматривать каждое бревно и каждую доску. Через день будет приходить комиссия из префектуры и писать новую реляцию. Если хозяева заупрямятся, ночами разберем перекрытия и полы. Это наш район, Ремигий. На улицах стоит наша стража.

– Страшный ты человек, пекарь, – перекрестился откупщик. – И где научился такому? Ведь почтенного отца сын!

Правду ему сказать? Как расселялись аварийные дома в топовых локациях? Как в строго отведенные законом часы включалась запись дрели. Как подселяли в подъезд наркоманов. Как просто пугали жильцов… Так ведь не поверит.

– Самое страшное будет потом, – пообещал Марк. – Мы этот дом сдавать не будем. Мы его продадим по квартирам. Верхние этажи уж точно. На небольшие клетушки порежем и продадим.

– А деньги есть у людишек? – засомневался откупщик.

– Если человек половину найдет, ты на вторую ипотеку дашь, – уверил его Марк. – А квартира – залог. Если на десять лет ипотека, тебе за это время две таких квартиры выплатят. Это ведь та же аренда по цене. Мои разносчики будут орать на улицах: Купи себе спокойную старость! Или: Утри нос своему инсулярию. Стань хозяином сам! Или еще какую-нибудь глупость.

– Спаси, господи! – откупщик даже вспотел. – Так это же дважды заработать можно.

– Конечно, – кивнул Марк. – Но не дважды, а трижды. Дом ремонта потребует. Так что придется товарищество организовать. Оно тоже понемногу денежки собирать будет.

– Мелкие каморки задорого продать можно, – задумался Ремигий. – Пусть даже по пятнадцать солидов… А сколько их на этаже! Допустим, дюжина… Первый этаж – пекарня. Остается пять… Если нижние этажи по двадцать пустить… Больше тысячи солидов получается. Осталось только дом выкупить да инсулярия нанять.

– Сергий, зять мой, инсулярием станет, – ответил Марк. – Первый этаж сестре подарю. Ты уж учти это, когда делить будем.

– Договоримся, – махнул рукой откупщик, в потом спросил. – Еще один этаж не хочешь надстроить? Сделаем потолок пониже, а цену опустим. А?

– Можно, – кивнул Марк. – Высоту нужно измерить. Если в шестьдесят футов по высоте уложимся, то почему бы и не надстроить.

– Уложимся! – загорелся идеей Ремигий. – Вместо чердака – этаж. А покрыть косой кровлей, как у тебя. И дешевле, и комнат больше.

Одуревший от счастья откупщик побежал к себе, а Марк лениво побрел на Аргилетум, к лавке с чебуреками. Зоя никак не могла покинуть ее, и у нее для этого имелась весьма веская причина. Ночное дефиле породило такой поток мужского внимания, что она всерьез копалась в женихах. Находились и такие, кого не слишком смущал преклонный возраст невесты, наличие детей и отсутствие пары зубов. Она породила неизвестное в Риме явление, именуемое хайпом, и теперь наслаждалась его плодами. Надо сказать, сытая жизнь, отсутствие тревог за будущее и наличие наемных рабочих пошли ей на пользу. Зоя ведь красивая женщина, а годов ей чуть больше тридцати. Она изрядно посвежела, а кожа вновь стала гладкой, чему весьма способствовал здоровый сон и всяческие отвары, которые в Риме готовят с незапамятных времен.

                                     

– Как ты? – спросил Марк, подходя к окошку, где приодевшаяся соседка выдавала клиентам заказы. – Замуж не вышла еще?

– Пока нет, но думаю, – призналась она. – Я столько слышу про то, какая я красивая, что уже сама в это верю. Теперь абы за кого не пойду. Мне достойный муж нужен. Тот, кто обо мне заботиться будет.

– Тьфу! – расстроился Марк, в очередной раз осознав несложную истину: люди не меняются. Куда бы ты ни провалился, женщина остается женщиной.

Он перешел через дорогу, в книжную лавку, и горделивый Малх положил перед ним лист бумаги, на котором собственноручно написал «Отче наш». Чернила больше не расплывались.

– Как? – спросил Марк, убирая лист бумаги за пазуху.

– Клей из рогов и копыт, – пояснил сириец. – Им бумагу покрыл и высушил. Только после этого чернила расплываться перестали. Сначала пробовал из разваренного зерна клей, но тогда твою бумагу мыши жрали. Запах-то вкусный. Это не все, Марк. Зайди!

Марк сделал шаг в пыльную глубину лавки, и сириец с заговорщицким видом достал деревянную доску с вырезанными буквами, намазал ее чернилами, а потом аккуратно приложил еще один, чистый лист. Пригладил его осторожно и отдал. Марк взял лист двумя пальцами за уголок и восторженно выдохнул. Получилось.

– Вот она, ксилография (1) твоя, – порозовел Малх. – А я не верил. Это же ведь теперь можно всю мудрость веков на дерево перенести.

– Никому ни слова! – Марк приложил палец к губам. – Никому ни слова, иначе все твои труды пойдут прахом. Сделай еще два таких.

Марк помахал листами, пытаясь высушить, а потом аккуратно сложил и пошел домой. Епископ Бонифаций должен это увидеть.

* * *

Личные покои архидьякона Целестина знакомы Марку до последнего камня. Этому дворцу лет двести. Его подарил епископу Рима император Константин, и с тех пор тут почти ничего не изменилось. Лишь старинные фрески с нечестивыми картинами заштукатурили да мозаику кое-где подновили. За множеством лет из нее камушки начали вылетать. Голые стены с крестом, горы свитков на стеллажах и склоненная макушка архидьякона. Это стало для Марка привычным зрелищем. Он им по долгу службы любовался ежедневно, и не по разу.

– Приемлемо, – сказал Целестин, захлопнув диптих. – Расходы большие, но все по делу. Цена на скот и плуги честная. Есть, конечно, сомнения по поводу запруды твоей, но, думаю, и это дело верное. Ватиканское поле – дрянное место, но для овощей лучше не придумать.

– Так что, дадите денег? – Марк ушам своим не верил. Думал, погонит его архидьякон с такими бюджетами.

– Дадим, – кивнул тот. – Ты думаешь, я не знаю, сколько нужно в захудалую виллу вложить. Я уж, грешным делом, подумал, ты сейчас захочешь господский дом ремонтировать. Думал, захочешь запустить руку в церковный кошель. Ты не таков, отрадно.

– Не таков, – выдохнул Марк с превеликим облегчением. – Могу приступить? У меня еще четыре виллы…

– С остальными обожди пока, – поднял руку Целестин. – Давай-ка посмотрим, чем твоя затея здесь закончится. Я ведь умом понимаю, что крупное хозяйство выгодней. Ну что там колон убогий сможет сделать! Ему ведь порой даже пахать нечем. Деревянной сохой землю ковыряют, без железного наральника.

– Так я их объеду пока, святой отец? – предложил Марк. – Разберусь по месту, запишу, что нужно.

– Объехать можешь, – кивнул Целестин. – Но денег больше не дам. Тут у тебя на тысячу солидов. Ты думаешь, казна церкви бездонная?

Откровенно говоря, Марк именно так и думал, но в очередной раз благоразумно промолчал. Он положил перед архидьяконом лист бумаги с отпечатанным текстом молитвы.

– Это что? – удивился тот. – Не папирус, не пергамент. И писец умелый писал. Буковка к буковке.

– А так? – Марк положил второй лист, а рядом с ним третий.

– Быть этого не может, – озадачился архидьякон. – Почему буквы одинаковые? Так не бывает. У писца то рука дрогнет, то лихость неуместная нападет, то уныние. Даже один человек по-разному пишет.

– На доске молитва вырезана, святой отец, – признался Марк. – Потом чернилами намазали и приложили.

– Ага, вижу, – ответил Целестин, покрутив листок и так и этак. – Тут смазано немного. Тут не прокрашено. А что за папирус чудной? Не видел такого никогда.

– Сам сделал, – соврал Марк. – Но ведь суть в другом, святой отец. Библию печатать можно. И будет она одинакова по всему миру, без вставок схизматиков, без неверного перевода. Та, которую блаженнейший папа благословит. А руками и вовсе предлагаю запретить ее переписывать. Во избежание ошибок.

– Нехорошо мне, – Целестин смотрел на Марка остановившимся взглядом. – Да ты хоть понимаешь, что сделал-то? Да если бы такое монах сотворил, его бы святым признали. Иероним из Стридона Библию на латынь перевел. Мы столько лет бьемся, чтобы его перевод признали. Схизматики к каждому слову придираются.

– А тут не придется биться, святой отец, – уверил его Марк. – Рукописный кодекс двадцать солидов стоит, а этот будет стоить солид… Полтора! Любой священник его купит. А если греческий текст сделать и на восток отослать…

– Здесь сиди! – рявкнул Целестин и выбежал из собственного кабинета.

Архидьякона не было долго, едва ли не час. У Марка даже спина заболела. Неудобные стулья – орудие праведников, которым умерщвляют плоть. Марк слово себе дал, что непременно займется этим вопросом. Не так уж сложно набить конским волосом деревянную конструкцию и обтянуть ее кожей. Сам волос только дорог. А уж найти столяра и окрашенную кожу – тьфу! В Субуре этих красилен столько, что не продохнуть от них. Его размышления прервала дверь, открывшаяся с пушечным грохотом.

– За мной иди! – рявкнул Целестин и понесся по коридорам дворца подобно молодому жеребцу. Он даже на поклоны встреченных по дороге не отвечал, что на него совершенно непохоже. Господин архидьякон в искушение гордыни не впадал.

– Он ждет! – кивнул Целестин, и Марк вошел в знакомые покои, где работал самый могущественный человек Рима.

– Присядь, Марк, – повел рукой Бонифаций. – Я уже старик, не хочу задирать голову.

Марк несмело примостился на стуле и почтительно уставился на нагрудный крест епископа. Смотреть в глаза такой особе – неслыханная дерзость. И он шкурой чуял, что сегодня не стоит шутить. Этих людей очень сильно зацепило.

– Силы апостольского престола невелики, – начал разговор папа. – Даже в самом Риме немного праведных христиан, подобных тебе. Африканские епископы своевольны и буйны. Прелаты Галлии вообразили, что голос Рима для них пустой звук. Они считают себя князьями и ведут себя соответственно. С женами живут, и уже начали по наследству епископское достоинство передавать. На Востоке все еще сложнее. Четыре из пяти патриархов именно там. Нестроение великое в церкви. Любой голосистый дьякон может собрать толпу и собственное учение провозгласить. С этим нужно бороться. Сколько тебе нужно времени, чтобы сделать… пусть евангелие для начала?

– Сколько дадите, ваша святость? – поднял глаза Марк.

– До мая, – ответил папа. – В июне в Карфагене пройдет церковный собор. Это собрание африканских епископов, и нас туда не звали. Но с таким подарком…

– Вы все получите к сроку, ваша святость, – ответил Марк. – А точнее, епископы Африки получат целую телегу одинаковых кодексов. Мне понадобится…

– Неважно, – поднял слабую руку папа. – Целестин доволен твоим старанием в имениях церкви. Обсуди денежные вопросы с ним.

– Да, ваша святость, – Марк встал и приложился к руке. – Позвольте удалиться?

Через четверть часа он снова сидел в покоях Целестина, обсуждая будущую книгу. Если папе денежные вопросы были неважны, то господину архидьякону – очень даже. Он сражался за каждый солид, подобно льву.

– Резчиков нужен десяток, святой отец, – загнул палец Марк. – Ученый монах, который проверит каждую букву. Он тоже жрать попросит. Мне бумагу изготовить надо. Переплетчик умелый, кожевенник…

– А художник?

– Не успеем, – с сожалением покачал головой Марк. – И так ведь дело неслыханное. А времени почти нет. Сделать бы это.

– Хорошо, – кивнул Целестин. – Снова меня гордыня обуяла. Ты отдашь церкви рецепт своего папируса.

– Да с чего бы это, святой отец? – возмутился Марк. – Книги печатайте сами, а бумага моя! Я думал, ночей не спал…

– На святом денег заработать хочешь? – потемнел лицом архидьякон.

– Не гневайтесь, господин, – поднял руки Марк. – Я ведь торговый человек. Ну хоть какую-нибудь малость на жизнь подбросьте! Я ведь стараюсь. Отдайте подряды на инструмент для вилл. И долг простите. Там немного совсем…

– Немного? – возмутился архидьякон. – Да там двести пятьдесят солидов!

– Хорошо, не прощайте, – робко согласился Марк – Вы ведь мир перевернете с бумагой моей. Может, хоть долю мне дадите? Я десятую часть возьму от доходов мастерской.Все настрою, отлажу и вам передам. Всего десятая часть, господин! С какой-то несчастной мастерской!

– Десятая? Хм… – растерялся Целестин. – Да и немного вроде просишь. Ладно, забирай. Ты, Марк, жадный, как меняла-грек. Стыдно таким быть.

– Мне завтра стол накрывать на полсотни человек! – возмутился Марк. – Вы думаете, дешево рексом Субуры быть? Да я народу кормлю больше, чем любая диакония. Мне деньги нужны, святой отец. Или я скоро сам в очередь за бесплатными бобами встану.

– Ладно, не плачь, – отмахнулся архидьякон. – Это не пристало мужу. Сказал дам, значит, дам. Какая-то несчастная мастерская… На Ватикане куча ненужных сараев есть. И целая свора молодых послушников. Пусть работают.

– Я подготовлю договор, святой отец, – медовым голосом произнес Марк. – В нем укажу, что священные тексты только эта мастерская печатать сможет. А блаженнейший папа к нему свою печать приложит. Вы же не против?

1 Самый старый известный образец книгопечатания на основе ксилографии (древописания) относится к первой половине 8 века. Найден в храме Пульгукса, Корея.

Глава 4

Почтенный Стабий умер ночью. Он словно чувствовал что-то несколько последних дней. Исповедовался, а потом позвал Марка и попросил клятву на кресте, что тот похоронит его достойно и закажет заупокойные службы. Марк поклялся, а рано утром услышал жалобный плач старухи-рабыни, что осталась на всем свете одна.

– Упокой господь твою душу, – сказал Марк, глядя на умиротворенное лицо старика. Он перекрестил его и пошел было на выход, но рабыня бросилась ему в ноги.

– Не гони, господин! – всхлипывала она. – Богом молю! Некуда мне идти. Одна я.

– Да я и не знаю, что с тобой делать, – растерялся Марк, который как-то и не подумал, что эта седая, сморщенная тетка тоже теперь его собственность. Он ведь даже имени ее не помнил.

– Все умею, хозяин, – тетка подняла на него умоляющие глаза. – И ем мало. Я ведь в господском доме рождена. Дальше рынка и не ходила никуда. Помру на улице.

– Ну… ладно, – озадачился Марк, который в роли рабовладельца никогда не был. И что делать со старухой, решительно не представлял. – Грамоту знаешь? Нет? Счет? На пальцах, понятно… В лавку тебя не посадишь… Ладно, тело хозяина пока омой и к похоронам приготовь. Останешься в моем доме, придумаю для тебя какую-нибудь работу.

– Да чего тут придумывать, господин, – радостно застрекотала старуха. – Я прибираться буду. Не к лицу матери и сестрам такого человека черной работой руки марать.

– Ладно, иди к матушке, – с облегчением выдохнул Марк. – Она будет добра к тебе.

– Спасибо, господин, – обняла его ноги рабыня и подняла глаза. – Под кроватью хозяина ларец. Там его деньги и свитки какие-то. Вот!

Она сняла с шеи изящный ключик на медной цепочке и протянула ему.

– Ты могла всё себе забрать, – удивился Марк.

– Могла, – невесело улыбнулась старуха. – Покойный хозяин так и предлагал. Бери, говорил, на несколько лет хватит. А на кой-мне? Я, кроме меди, ничего отродясь в руках не держала. Увидят лихие люди золото, зарежут. Не знаю я вольной жизни и не хочу ее. Боюсь даже.

– Тебе свободу дали по завещанию, – удивился Марк, развернув первый свиток. – Ты теперь либертин, вольноотпущенник… Фрина. Так ведь тебя зовут?

– Так, господин, – кивнула старуха. – Порви эту грамоту ради Христа. Не нужна мне воля эта. Хозяин это сделал, если вдруг ты плохим человеком окажешься. А я смотрела за тобой. Лучше у такого, как ты, рабой быть, чем, не умея плавать, в воду нырнуть.

– Не могу, развел руками Марк. – Если хозяин дал тебе волю, ты свободна. Хочешь жить в этом доме, живи. Я не прогоню тебя.

– Спасибо, хозяин, – обрадовалась рабыня. – Буду господа молить за тебя. Забирай все, твое это. А я к госпоже Марцелле пойду. Пусть мне службу по дому даст.

Рабыня вышла, а Марк запустил руку в ларец. Тяжелый кошель, в котором нашлось двадцать солидов золотом и серебром, купчая на склад и три расписки по займу. Оказывается, у покойного должники имелись. Неудивительно, что он долг не взыскал. Старику в последнее время на все плевать было. Сядет, бывало, на скамеечку, нальет винца и слушает, как бабы песни поют. А потом даст денег какому-нибудь мальчишке и погонит в лавку за медовыми пирожными для всех. Прижимистый торговец к концу жизни стал непривычно щедр, даже в церковь немало отнес. Марк это лучше других знал. Он выглянул в окно.

Фюить! Через три удара сердца чумазый постреленок преданно ел его глазами.

– Иди в Заречье, – сказал Марк, – в попине со львом найди Берта. Если он не там, все равно найди. Потом придешь в термополий и поешь от пуза.

Мальчишка убежал, а Марк отнес ларец к себе в комнату. Хорошая работа, затейливый ключ. Такой немалых денег стоит. Развернул долговые таблицы. Ничего особенного. Пять солидов, двенадцать и четырнадцать. Лихва терпимая, имена незнакомые. Какие-то залоги указаны. Он не станет с этим связываться. Передаст в коллекторское агентство «Берт и пацаны». Пусть разбираются.

Германец пришел через час. Марк устранился от устройства похорон, отдав эту работу матери. Она и пир устроит, и плакальщиц наймет, и могильный камень закажет. А сам Марк сидел за домом, гоняя костяшки на счетах. Он проверял баланс за январь, и нашел его весьма приемлемым. Поток денег с долей по всей Субуре шел в семейную кассу тоненькими ручейками. Только ручейков этих было уже так много, что Лета взяла в помощь Фаусту. Тринадцатилетняя непоседа покапризничала, но смирилась. Обе девки к труду с малых лет приучены. Даже мысли нет бездельничать.

– Здравствовать, старший, – раскинул руки Берт. – Сегодня радостный день? Старик, наконец, подох?

– Я не радуюсь чужим смертям, – поморщился Марк и пододвинул к нему кучку монет. – Это у него нашлось под кроватью. Я вычел то, что твои люди в долг наели. И что сам Стабий потратил. Квартира, еда…

– Хм… – обрадовался Берт. – Мог бы не отдавать. Правду говорят о тебе, старший. Ты справедлив к людям.

– Я верю в судьбу, Берт, – поднял глаза Марк. – Обман своих всегда вернется.

– В Фортуну веришь? – удивился Берт, без счета сгребая монеты в кошель. – Ты же христианин. Не положено тебе.

– Забудь, – махнул рукой Марк. – Пойдешь к Виктору. Половину склада на тебя оформит. А вот это, – он пододвинул долговые расписки, – тоже с ним обсуди. На тридцать один солид долгов, да лихва к ним. Я не вникал.

– Долги – это хорошо, – оскалился Берт. – Подкормлю парней. Работа сейчас совсем плохая. Много босяков от вас набежало. Говорят, ты в Субуре грабить не велишь.

– Не велю, – кивнул Марк. – И тебе советую с этим заканчивать. Аренда со склада пойдет, вот и деньги на жизнь. И с долгами: Виктор сказал, ты едва палец не отрезал человеку. Не делай так. Не стоит оно того.

– Ты, старший, христианин, – взгляд Берта заледенел. – Я этих сопливых бредней не понимаю. Мое имя Гундеберт, сияющий в битве. Я богам своего народа молюсь. Им кровавые жертвы угодны. Водан – бог-воин. Он врагов убивал, а не прощал.

– Решай сам, – хмуро посмотрел на него Марк. – Ты у меня долг купил, а я его продал. Дальше не мое дело.

– Решу, – поднялся Берт. – Твою долю занесу, как всегда.

– Да что же здесь столько отморозков, – горестно вздохнул Марк, с костяным звуком закрывая таблицы. – Ну да ладно. С волками жить, по волчьи выть…

* * *

Книжник Малх колебался недолго. Его лавка на Аргилетуме приносила сущие нуммии, поток которых уменьшался с каждым годом. Люди, пропитанные идеями распятого бога, старых книг читать не хотели, а новых для них еще не написали. Полученного с торговли едва хватало на аренду лавки, налог и съем конуры на пятом этаже. На еду хватало не всегда. Вот поэтому, когда рекс предложил возглавить новую мастерскую, Малх согласился сразу. А что ему терять-то? Того и гляди в красильню придется идти с такими продажами. Детей-то надо кормить. А у него их трое.

Поначалу Малха напугала та простота, с которой он получал все необходимое. Его привели к самому господину архидьякону, а тот приставил к нему некоего Льва, который по щелчку пальцев покупал потребное. Нужен большой котел? Получи. Нужны льняные тряпки, старые паруса и веревки – по всем церквям кинули клич, и их повезли телегами. Нужно сидеть и резать все это в мелкое крошево? Возьми десяток послушников. Пусть умерщвляют плоть свою праведным трудом. И так во всем. Чего бы Малх ни захотел, он ни в чем не знал отказа. И это пугало. Ведь у всего есть цена. А здесь цена – будущая жизнь. Или он успеет до восхода Плеяд (1), или нет. Если успеет, его судьба станет совершенно иной. А если нет, ему найдут замену. Так пояснил Марк, и книжник-сириец не на шутку воспылал усердием.

Умелые столяры делали доски из бука и дуба, выглаживая их до зеркального блеска. Скоро догадались, что резать нужно поперек волокон. А еще немного погодя перешли с дуба на кипарис. Оттиски получались лучше. Искусные каллиграфы готовили образцы, в которых дьякон Лев лично проверял каждую букву, безжалостно отправляя на переделку, если что-то было не по нраву. Марк настоял, чтобы предложения отделялись точками по замыслу Аристофана Александрийского. А еще настоял, чтобы слова в строке разделялись. Дьякон Лев на него ругался страшно, но Марк до самого блаженнейшего папы дошел, и тот благословил. Его святость к старости стал слабеть глазами, а так читать намного удобнее.

Целый десяток лучших резчиков корпел над досками. Они летели в огонь, ежели хоть малейший завиток не соответствовал великому замыслу. А потом сириец рискнул и заказал художникам картины для будущего кодекса. Их тоже вырежут на доске. Это Марк посоветовал. Он сказал, если успеют, вставят рисунки в новую книгу. А если не успеют, то и ладно. Этого никто не обещал. А ведь Малх понял, что затеял хитроумный рекс. Лучше пообещать меньше и дать больше. Тогда благодарность великих и вовсе не будет знать границ.

Малх потерял аппетит и почти перестал спать…

* * *

Прим сидел за домом, щелкая орехи. Вечер. Холодно. Он завернулся в толстый плащ, и сидевшая рядом Фауста завернулась тоже. Сидит, носом хлюпает и потягивает горячее травяное варево из термополия. Ей с вином нельзя, а Приму можно. Он по всем законам взрослый муж.

                                             

– Будешь? – Прим протянул Фаусте плошку.

– Давай, – согласилась та и бросила в рот миндаль. – А я тебя слушала вчера. Бабы сказали, повысили тебя. Ты теперь не чтец, а экзорцист. Того и гляди аколитом станешь.

– Ты в Латеранскую базилику пришла? – удивился Прим. – Зачем? Ваша семья к Пуденцию ходит.

– Дурак, – почему-то обиделась Фауста. – Сам догадайся.

Прим догадался. Фауста ему нравилась. С того самого времени, когда от стражи в сарае его прятала. Сама ведь могла под плеть попасть, но воровала для него еду, не сказав даже брату. Он ей тоже по сердцу. Парень это чувствовал. А раз так, толпы женщин, обступающих его после проповеди, Фаусте понравиться никак не могли. Бабы ревнивы все как одна. Слава богу, Приму хватало ума не связываться с прихожанками. Это Марк ему подсказал. Если подобное случится, всему конец. Курятник ему этого не простит. А такого исхода своей карьеры Прим допустить не мог. Обожание толпы, восторженно раскрытые рты и боязливые пальцы, которые тянулись, чтобы прикоснуться к его одежде – это пьянило юношу куда сильнее, чем женская ласка.

– И…что? – покраснел Прим.

– Что «и что»? – почему-то рассердилась Фауста. – Мне лет сколько? Я состариться должна, пока меня замуж позовут?

– Да тебе тринадцать всего, – растерялся Прим. – Марк тебя не отдаст. Вон, на сестру посмотри. Сергий сколько ждал!

– И ты жди, – с абсолютной уверенностью заявила Фауста. – Или не хочешь жениться на мне? Так и скажи.

– Да нет, хочу, – промямлил Прим, который к такому разговору был не готов. – Да только не отдаст тебя Марк за меня. У меня ведь нет ничего.

– Я сама все устрою, – Фауста ткнула его в бок острым кулачком. – Ты не бойся, Прим. За меня хорошее приданое дадут. За Лету пекарню отдали, и теперь им еще и целый этаж в инсуле подарят. Я подслушала недавно. Орехов насыпь мне! И плащом своим прикрой. Холодно же.

* * *

Потерянную сестру Марк нашел за домом, за родительским столиком. Она сидела едва ли не в обнимку с Примом, укрытая его плащом, и трескала орехи. Личико ее излучало такое довольство, что у Марка сердце защемило. Не наделали бы глупостей. Позору не оберешься.

– Здравствовать, старший, – Прим поспешно вскочил, отодвинувшись от Фаусты подальше. Лицо его почему-то стало виноватым.

– И тебе, – обнял его Марк. – Как твои занятия с учителем Евагрием? Что там? Стал уже волком?

– И волком, и барашком, и даже кающимся грешником, – белозубо улыбнулся Прим. – Ох и нравится мне это, старший! Ты бы знал. Господин пресвитер доволен мной.

– Ну, хорошо. Раз так, и я доволен, – Марк сделал короткий жест рукой.

Прим понял его и тут же испарился, оставив брата наедине с сестрой. Марк сел рядом, набросил на девчонку собственный плащ и обнял ее за тонкие плечики.

– Все не выбросишь его из головы? – спросил он. – Скажи, маленькая, ты кем своего мужа видишь? Значительным человеком или тем, кто до конца жизни другим кланяется.