Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Но это твоя плоть! Ты же…

– Я хирург, Лиз. Хирурги используют то, что под рукой. А под рукой у меня – моя собственная проклятая конечность. Прелесть ситуации в том, что левая рука не чувствует боли. Она мертва. Для меня это всё равно, что отрезать кусок от манекена.

Это была ложь. Не вся – рука действительно не передавала болевых сигналов. Но я знал, что отрыв плоти от аномальной ткани вызовет системный отклик. Система взвоет, резерв упадёт, моё тело – и без того состарившееся – потребует ещё одну плату. Но Жека умирал. А мне нужен был проводник.

Я надавил скальпелем. Лезвие вошло в чёрную плоть с тихим, влажным хрустом. Ткань сопротивлялась, тянулась, как тёплый пластик. Я пилил, и от моей руки отделялась тонкая, тёмная полоска – похожая на сушёное мясо, только блестящая, с лёгким фиолетовым отливом. Она была упругой, прочной и, что самое важное, живой. Я чувствовал, как она пульсирует между пальцами, словно крошечный, обрезанный хвостик ящерицы, который продолжает двигаться после отделения.

Система в голове взвыла:

'ВНИМАНИЕ! ОТДЕЛЕНИЕ ФРАГМЕНТА ТКАНИ НОСИТЕЛЯ!

ПОТЕРЯ АНОМАЛЬНОЙ МАССЫ: 0,3 %

УТЕЧКА ЭНЕРГИИ: МИНИМАЛЬНАЯ

РЕГЕНЕРАЦИЯ ОТСРОЧЕНА'

Ноль целых три десятых процента. Мизерная цена. Я почти не почувствовал изменений. Рука осталась на месте, только в том месте, где я отрезал полоску, зияла неглубокая борозда, из которой сочился фиолетовый свет. Не кровь – свет. Моя рука не кровила. Она выделяла энергию.

Я держал полоску между пальцами правой руки. Длинная – сантиметров тридцать. Тонкая – около миллиметра в диаметре. Гибкая. Живая. Идеальная нить для сшивания сосудов в условиях, где обычный шовный материал разлагается за полминуты.

– Лиз, – я протянул ей скальпель, – держи свет. Мне нужно увидеть сосуд.

– Какой сосуд? – Жека бредил, его голова металась из стороны в сторону. – Какой к чёрту сосуд…

– Подмышечная артерия, – я аккуратно снял жгут с обрубка. Кровь снова хлынула, но я был готов. Правая рука, обмотанная остатками бинта, прижала место кровотечения. Левая – каменная – служила ретрактором, оттесняя края рваной ткани. – Она разорвана проклятой массой. Кровотечение смешанное – артериальное и аномальное. Мне нужно найти проксимальный конец артерии и зашить его.

– В полевых условиях? На полу? Без света?

– Ты светишь фонарём, я шью. Всё просто. Хирургия – это не ракетостроение. Здесь хотя бы не надо думать о гравитации.

Лиза поднесла фонарь ближе. Я склонился над обрубком, и моё сердце – больное, с опухолью в левом желудочке – заколотилось так, что я слышал его стук в собственных ушах. Тик‑так. Тик‑так. Заткнись, сказал я своему сердцу. Потом. Всё потом.

Края раны были рваными, неровными. Проклятая ткань обрубка переходила в живую человеческую плоть Жеки – и переход этот был уродливым, болезненным, воспалённым. Чёрная масса вплеталась в красные мышцы, как опухоль врастает в здоровую ткань. Я разделял их скальпелем, аккуратно, миллиметр за миллиметром. Резать живую ткань гопника без наркоза – это жестоко. Жека кричал, ругался, звал мать. Но я продолжал. Альтернатива – смерть.

– Вот он, – я нащупал пальцами пульсирующий сосуд. Подмышечная артерия, срезанная примерно на уровне хирургической шейки плеча. Проксимальный конец утопал в массе проклятой ткани, и его стенки были разъедены, истончены. Если я попытаюсь наложить обычный шов, нить просто прорежет деградировавшую стенку, как раскалённый нож режет масло.

Я взял полоску своей плоти. Она была тёплой, живой, пульсирующей в такт моему пульсу. Или в такт пульсу Жеки? Я не мог сказать наверняка. Я обмотал её вокруг кончика иглы – у меня не было атравматической иглы, только скальпель и тупой пинцет из аптечки. Пришлось импровизировать: я проткнул конец полоски скальпелем, создав подобие петли, и начал сшивать.

Первый вкол. Полоска моей плоти прошла через стенку артерии Жеки. Ткань сопротивлялась – не моя, его. Проклятая кровь Жеки была агрессивной, она пыталась растворить мой шов, как она растворила бинт. Но моя ткань держалась. Она не гнила. Она не расползалась. Она прилипала к стенке сосуда, как пиявка, и я видел – буквально видел, как её края начинают вплетаться в артерию Жеки, как корни дерева врастают в землю.

Система мигнула, и строка прорвалась сквозь белый шум:

'СИНХРОНИЗИРУЮ ТКАНЬ НОСИТЕЛЯ С ТКАНЬЮ ПАЦИЕНТА…

СОВМЕСТИМОСТЬ: 94 %

АНОМАЛЬНЫЙ СИМБИОЗ: ИНИЦИИРОВАЦИЯ

ПРОТОКОЛ СШИВАНИЯ: РУЧНОЙ'

Девяносто четыре процента совместимости. Почти идеальное совпадение. Это означало, что моя проклятая ткань и проклятая кровь Жеки были родственными. Один и тот же источник, одна и та же аномальная матрица. Мы были братьями по проклятию. Отвратительная мысль.

– Лиз, прижми здесь, – я указал место ниже шва. Она послушно прижала пальцами, останавливая подтекание. Её руки были уверенными, точными. Моя Лиза. Она работала со мной так, словно мы никогда не выходили из операционной. Как будто не было никакого подвала, никаких зомби, никакой аномальной жижи. Просто хирург и медсестра. Пациент на столе. Работа.

Второй вкол. Третий. Я сшивал артерию узловыми швами, каждый раз оборачивая полоску моей плоти вокруг сосуда Жеки, как обмотку. Стежки ложились чётко, равномерно. Полоска пульсировала, и с каждым стежком она становилась всё более неотличимой от ткани сосуда. Граница между моей плотью и артерией Жеки размывалась. Они сливались.

– Саша, – Лиза наклонилась ближе. – Она… она прирастает.

Я видел то же, что и она. Полоска моей плоти, изначально тёмная и блестящая, начала менять цвет. Она светлела, приобретая багровый, красноватый оттенок. Будто моя аномальная ткань наполнялась кровью Жеки, впитывала её, адаптировалась. И одновременно с этим края раны Жеки – воспалённые, рваные, пропитанные чёрной жижей – начали очищаться. Чёрнота отступала, уступая место живой, красной ткани. Как будто мой шов не просто соединял сосуды, но и выжигал заразу.

Система выдала новую строку:

'СИМБИОЗ: 34 %

ТКАНЬ НОСИТЕЛЯ ПРИЖИВАЕТСЯ

АНОМАЛЬНОЕ ПОЛЕ СТАБИЛИЗИРУЕТСЯ

КРОВОТЕЧЕНИЕ: ОСТАНОВЛЕНО'

– Кровотечение остановлено, – я повторил вслух, и Лиза выдохнула так, будто задерживала воздух последние пять минут. – Сосуд сшит. Но мне нужно проверить, не повреждены ли нервы. Лучевой нерв может проходить рядом.

– Нервы? – Жека открыл глаза. Они были мутными, но живыми. – Ты мне зашил руку… твоей рукой?

– Технически – кусочек моей руки, – я отряхнул скальпель от крови. – Не благодари. Благодарить будешь, когда доведёшь меня до пятого осколка.

– До пятого… – Жека уставился на свой обрубок. Тот уже не кровил. Мой шов – тёмная, пульсирующая полоска – был отчётливо виден на фоне его кожи. Она выглядела как татуировка: тонкая, извилистая линия, идущая от плеча вниз, к месту, где раньше была его правая ладонь. И эта линия пульсировала. Ритмично, ровно, в такт моему сердцу.

Или в такт его сердцу. Я не мог различить.

Система снова пискнула:

'СИМБИОЗ: 51 %

ОБНАРУЖЕНА ДВУНАПРАВЛЕННАЯ СВЯЗЬ

ПОТОК АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ: НОСИТЕЛЬ ↔ ПАЦИЕНТ

ВНИМАНИЕ: ПАЦИЕНТ ПОЛУЧАЕТ ДОСТУП К РЕЗЕРВУ НОСИТЕЛЯ'

Пятьдесят один процент симбиоза. Моя ткань не просто прижилась – она установила связь. Двунаправленную. Я не знал, что это значит в практическом смысле, но система выглядела обеспокоенной. Если вообще можно сказать, что бездушная программа в моей голове способна испытывать эмоции.

Жека сел. Медленно, опираясь на здоровую левую руку. Его лицо было серым, покрытым каплями пота, но глаза прояснились. Кровопотеря остановилась, давление стабилизировалось. Он дышал ровно, глубоко. На его губах даже появилась тень чего‑то – не улыбки, скорее, удивления.

– Болит меньше, – сказал он, шевеля плечом. – Намного меньше. Как будто… как будто кто‑то влил туда тёплую воду. Стало тепло. И… – он замолчал, уставившись на свой обрубок. – И она шевелится.

– Что шевелится? – я подался вперёд.

– Нить. Твоя нить. Она… двигается.

Я посмотрел на шов. И обомлел. Полоска моей плоти, которую я использовал как нить, менялась. Она утолщалась, разветвлялась, пускала тонкие, паукообразные отростки вглубь обрубка. Эти отростки ползли по поверхности, как корни растения, ищущие воду. Они вплетались в ткани Жеки – в мышцы, в фасции, в сосуды. И там, где они касались живой плоти, происходила трансформация.

Кожа Жеки вокруг шва темнела. Сначала слегка, как лёгкий синяк. Потом – интенсивнее, приобретая тот самый угольный, обсидиановый оттенок, который я знал по своей руке. Проклятие распространялось. Моя ткань несла его в себе, и теперь, прижавшись к Жеке, она делилась им. Как пересаженный орган, который несёт в себе вирус.

– Лиз, – я отодвинулся от Жеки. – Лиз, ты это видишь?

– Вижу, – её голос был тихим, напряжённым. – Саша, что происходит?

– Симбиоз, – я смотрел на свою руку, на борозду, из которой я отрезал полоску. Она уже затянулась – не зажила, а именно затянулась, как рана на дереве затягивается корой. Новая ткань на месте среза была более тёмной, более плотной. Моя рука регенерировала за счёт… за счёт чего? За счёт Жеки? За счёт связи?

Система выдала очередное сообщение, и на этот раз оно было тревожным:

'СИМБИОЗ: 73 %

ДВУНАПРАВЛЕННЫЙ ОБМЕН: АКТИВЕН

НОСИТЕЛЬ ПЕРЕДАЁТ АНОМАЛЬНУЮ ЭНЕРГИЮ ПАЦИЕНТУ

ПАЦИЕНТ ПЕРЕДАЁТ БИОЛОГИЧЕСКУЮ ЭНЕРГИЮ НОСИТЕЛЮ

ВНИМАНИЕ: ГРАНИЦА МЕЖДУ НОСИТЕЛЕМ И ПАЦИЕНТОМ РАЗМЫВАЕТСЯ'

Семьдесят три процента. Граница размывается. Я не просто зашил ему артерию – я создал живой мост между двумя организмами. Моя проклятая ткань стала проводником, каналом, по которому аномальная энергия текла от меня к Жеке и обратно. Я давал ему силу. Он давал мне… жизнь? Биологическую энергию? Его молодость утекала ко мне, а моё проклятие перетекало к нему?

– Жека, – я схватил его за плечо. – Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Рука не немеет?

– Нет, – он посмотрел на меня, и я заметил в его глазах что‑то новое. Не страх. Не боль. Сила. Странная, не свойственная ему уверенность. – Я чувствую… я чувствую, как бьётся твоё сердце. Оно бьётся неровно. Иногда замирает. У тебя что‑то с сердцем, Доктор?

– Карцинома левого желудочка, – ответил я прежде, чем успел прикусить язык. Проклятый симбиоз. Он не только делился энергией – он делился информацией. Жека чувствовал моё сердце, потому что моя ткань, вшитая в его сосуд, стала продолжением моей нервной системы.

– Ерунда, – Жека вдруг улыбнулся. Это была не та ухмылка гопника с района, привычная и наглая. Это была другая улыбка – уверенная, спокойная, почти хирургическая. – Починим. Мы же врачи, верно?

Мы. Врачи. Жека Костромин, гопник с района, только что назвал нас врачами. Во множественном числе. Моя ткань, вшитая в его артерию, переписывала не только его сосудистую систему, но и его личность. Или, может быть, просто открывала то, что в нём всегда было спрятано под слоями бравады и уличного жаргона. Кто знает, кем был Жека до того, как улица сломала его и вылепила из него того, кем он стал?

– Лиз, – я повернулся к ней. – Мне нужно его поднять. Он должен идти. И я должен идти. Если симбиоз продолжит развиваться, я смогу… я не знаю, что я смогу. Но мы должны добраться до осколка.

– Саша, ты в курсе, что ты сделал? – Лиза смотрела на меня, и в её глазах я видел не осуждение, не страх – я видел отчаянное, жгучее понимание. – Ты создал ещё одного носителя. Ты заразил его.

– Я спас ему жизнь, – возразил я.

– Ты спас ему жизнь ценой его человечности, – ответила она тихо. – Саша, посмотри на его руку.

Я посмотрел. Обрубок Жеки, который минуту назад был рваной, кровоточащей раной, теперь выглядел иначе. Тёмная, пульсирующая ткань – моя ткань – закрыла рану, образовав подобие крышки. Но она не остановилась на этом. Она росла. Тонкие, чёрные нити тянулись от шва вниз, к месту, где раньше была кисть Жеки. Они переплетались, уплотнялись, формируя… что? Пальцы? Нет, слишком рано. Но контуры будущей структуры уже угадывались. Моя ткань строила ему новую руку. Или, точнее, копировала мою.

Система:

'СИМБИОЗ: 89 %

ТКАНЬ ПАЦИЕНТА ПРИНИМАЕТ ФОРМУ ТКАНИ НОСИТЕЛЯ

ПОЛНАЯ АДАПТАЦИЯ: 15 МИНУТ'

– Пятнадцать минут, – пробормотал я. – Через пятнадцать минут…

– Что через пятнадцать минут? – Жека встал на ноги. Он стоял – ровно, уверенно, без шатания. Кровопотеря, которая должна была приковать его к полу на сутки, словно испарилась. Симбиоз работал в обе стороны: я давал ему аномальную энергию, а он… он отдавал мне что‑то взамен. Его молодость? Его жизненные силы? Я не знал. Но моё сердце – больное, изношенное – вдруг забилось ровнее. Тупая, ноющая боль в левом желудочке отступила. Опухоль никуда не делась, но давление на ткани ослабло. Будто кто‑то подложил подшипник в расшатанный механизм.

– Ничего, – я закусил губу. – Идём. Веди нас к завалу.

Жека кивнул и двинулся по коридору. Я заметил, как изменилась его походка – раньше он шаркал, сутулился, двигался как загнанный зверь. Теперь он шёл прямо, широко, уверенно. И его обрубок… его обрубок больше не капал чёрной жижей. Он был сухим, тёмным, и на его конце формировались грубые, угловатые отростки, похожие на суставы пальцев.

Лиза катила мою коляску молча. Я слышал её дыхание – ровное, контролируемое. Она не задавала вопросов. Она знала, что вопросов сейчас больше, чем ответов, и что каждый новый ответ порождает десять новых вопросов. Она просто делала свою работу – вела, светила, держала ключ наготове. Моя железная Лиза.

Коридор расширился. Мы вышли в небольшой зал, похожий на распределительный узел. Трубы, вентили, ржавые лестницы, уходящие вниз. И завал – гора бетона, арматуры и земли, перегородившая проход. За ней, если верить Системе, находился четвёртый сектор. Пятый осколок. Наследие моего отца.

Жека остановился перед завалом. Его обрубок дёрнулся, и я увидел, как отростки на его конце шевельнулись – будто пальцы, ощупывающие воздух.

– Вот, – сказал он. – Здесь. Дыхание. Слышишь?

Я прислушался. Да, за завалом что‑то было. Тяжёлое, мерное, низкое гудение. Не дыхание – вибрация. Как будто гигантский трансформатор гудел за стеной, пропуская через себя колоссальный заряд. Пятый осколок. Он был там, за бетоном, и он пел. Пел на частоте, которую я не слышал ушами, но чувствовал костями.

Система:

'СИГНАТУРА ОСКОЛКА_05: 94 %

РАССТОЯНИЕ: 12 м

СОСТОЯНИЕ: АКТИВЕН, ИЗОЛИРОВАН

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КОНТАКТ НОСИТЕЛЯ С ОСКОЛКОМ МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ НЕОБРАТИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ'

Двенадцать метров. Двенадцать жалких метров бетона и арматуры отделяли меня от того, что было спрятано. От того, что могло – или не могло – остановить мою опухоль, очистить моё проклятие, дать ответы на вопросы, которые я носил в себе четверть века.

– Нужно разобрать завал, – я посмотрел на Лизу, на Жеку, на свою каменную руку. – Лёха наверху. Света. Нам нужны инструменты. Лопаты. Лом. Что угодно.

– Саша, – Лиза присела рядом с моей коляской. – Посмотри на меня.

Я посмотрел. Её серые глаза были спокойными, ясными, абсолютно осмысленными. В них не было паники. Не было ужаса. Была та самая, знакомая, несокрушимая решимость, которая заставляла её работать по двадцать часов в реанимации, не есть, не спать, не сдаваться.

– Мы дойдём, – сказала она. – Мы всегда доходили.

В этот момент Жека, стоявший у завала, издал странный звук. Полувскрик, полувсхлип. Я обернулся.

Его обрубок – тот самый, который я зашил своей плотью, – полностью закрылся. Тёмная, блестящая ткань покрыла весь правый бок Жеки от плеча до локтя. И она приняла форму. Конкретную, узнаваемую форму.

Моей руки.

Обрубок удлинился, утолщился, обзавёлся пальцами – короткими, угловатыми, с притуплёнными когтями. Точно как моя левая, каменная клешня. Только правая. Зеркальное отражение. Жека Костромин стоял передо мной, и его новая, выросшая из моей плоти рука была чёрной, обсидиановой, с пульсирующими фиолетовыми венами, идентичными моим. Она была его. И моей. Одновременно.

Жека поднял эту руку. Посмотрел на неё. Медленно, с ужасом в глазах, сжал кулак. Пальцы – чёрные, каменные, нечеловеческие – сомкнулись с тихим скрежетом. Когти царапнули друг о друга, высекая сноп фиолетовых искр.

– Ты… – его голос дрожал. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел отражение – своё отражение. Два хирурга, две проклятые руки, одна аномальная нить, связывающая нас, как пуповину. – Ты заразил меня, Доктор. Теперь я часть тебя.

Я молчал. Потому что он был прав. Я заразил его. Моя плоть прижилась, создала симбиоз, и теперь Жека Костромин, гопник с района, нёс в себе кусочек моего проклятия. Он стал продолжением меня. И я – продолжением его.

Глава 15

Жека Костромин обернулся, и его новая рука – чёрная, обсидиановая, с пульсирующими фиолетовыми венами – скользнула по воздуху с тихим, зловещим свистом. Он смотрел на свои пальцы, на грубые, притуплённые когти, с тем особенным выражением, которое бывает у человека, потерявшего конечность и вдруг получившего взамен нечто пугающее, незнакомое, но обладающее абсолютной, первобытной силой. Моя плоть прижилась в нём. Симбиоз завершился. Граница между нами размылась, и теперь я физически ощущал каждый его вдох, каждый удар его сердца, каждый всплеск адреналина в его крови. Он был моим продолжением, а я – его якорем.

– Идём, – бросил я, хватаясь за подлокотники кресла. Левая рука, моя персональная кувалда, тяжело скользнула по коленям. Боль в левом желудочке утихла, но я знал, что это лишь временная передышка. Опухоль никуда не делась, она просто затаилась, ожидая, когда я расслаблюсь. – Веди нас к завалу.

Жека кивнул и шагнул к горе бетона и арматуры. Его новая рука взлетела вверх и обрушилась на завал с чудовищной, немыслимой силой. Удар сотряс подземелье, посыпалась мелкая крошка, кусок бетона размером с арбуз откололся и покатился по полу, поднимая облачко рыжей пыли. Жека не вскрикнул, не заорал от напряжения. Он просто бил. Снова и снова. Его правая половина работала как отбойный молоток, не знающий усталости. А я сидел в своём кресле и с каждой секундой ощущал, как из меня утекает жизнь. Симбиоз был двусторонним: Жека получал от меня аномальную энергию, но взамен вытягивал биологическую. Мои руки тряслись, перед глазами плыли серые пятна, а в висках стучал мерзкий, ритмичный пульс. Тик‑так. Тик‑так.

– Лиза, – прохрипел я, не поворачивая головы. – Если я потеряю сознание, не трогай меня. Просто тащи за кресло.

Она не ответила. Только крепче сжала ручки моего инвалидного кресла и толкнула его вперёд, ближе к Жеке, который методично проламывал проход в завале. Спустя полчаса непрерывной работы – полчаса, которые звучали как бесконечный гул отбойного молотка и осыпались дождём из щебня, – в завале зияла дыра. Достаточно широкая, чтобы протиснуть коляску.

За проломом открывался совершенно иной мир. Советский панельный бетон обрывался, и начиналась стена из матово‑серого композита, перехваченная стальными полосами. Воздух здесь был другим: холодным, отфильтрованным, с резким, бьющим в нос запахом озона и горелого пластика. Глубинный гул, который мы слышали раньше, здесь превратился в плотный, низкочастотный вибрирующий звук, от которого у меня заныли зубы. Серверная. Сектор 4 был не просто подвалом; это был бункер, оснащённый по последнему слову техники.

Мы протиснулись внутрь. Свет здесь не был тусклым – он был мёртвенным. Вдоль стен тянулись ряды стоек, укрытых стеклянными колпаками, из‑под которых пробивались пульсирующие вспышки красного. Система в моей голове, до этого захлёбывавшаяся белым шумом, вдруг резко затихла, а затем выдала строку зеленоватого текста:

'СИГНАТУРА ОСКОЛКА_05: 100 %.

ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКАЯ БЛИЗОСТЬ ИСТОЧНИКА.

СИНХРОНИЗАЦИЯ ПОДКЛЮЧЕНИЯ: ВЫСОКАЯ.

ОБНАРУЖЕНО ПРОТИВОРЕЧИЕ В ДАННЫХ СЕРВЕРОВ.

УГРОЗА ДЛЯ НОСИТЕЛЯ: НЕИЗВЕСТНА'.

– Тут вообще чисто, – пробормотал Жека, озираясь по сторонам. Его новая рука висела вдоль тела, готовая в любой момент метнуться вперёд. – Слишком чисто.

Мы двинулись по коридору. Колёса моего кресла гулко стучали по металлическим решёткам пола. Внизу, под решётками, змеились толстые кабели и трубы охлаждения, запотевшие от разницы температур. Жека шёл впереди, его шаги были уверенными, тяжёлыми, он двигался как хищник, почуявший запах добычи. Лиза шла за мной, её пальцы впивались мне в плечи сквозь ткань рубашки.

Мы вышли в просторный зал. И замерли.

Это была серверная, но выглядевшая так, словно её спроектировал безумный архитектор, помешанный на биомеханике. Ряды серверов не просто стояли вдоль стен. Они были встроены в стены, переплетённые трубами и кабелями, похожими на кровеносные сосуды. В центре зала, прямо на металлическом помосте, стояло кресло. Кресло, напоминающее трон, сплетённый из стальных труб и проводов. И в этом кресле сидел человек.

Вернее, то, что когда‑то было человеком, а теперь стало чем‑то средним между мумией и киборгом. Это был Главврач «Вектора‑7». Тот самый пузатый мужчина с усами щёткой с фотографии в кабинете наверху. От его былой тучности не осталось и следа. Тело усохло, превратившись в иссушённый каркас, обтянутый кожей цвета старого пергамента. На нём были надеты истлевшие больничные брюки и изодранная в клочья рубашка, сквозь которую виднелись рёбра, проступающие сквозь кожу, как корни мёртвого дерева.

Но самое жуткое было не в его теле. Под рёбрами, прямо там, где должно находиться сердце, торчал продолговатый металлический объект, опутанный проводами, которые уходили в серверы. Кардиостимулятор. Только это был не стандартный медицинский прибор. Это была самодельная, грубая конструкция, в центре которой пульсировал тусклым, мёртвенным светом чёрный кристалл. Пятый осколок. Он был вживлён прямо в миокард.

Главврач был жив. Его иссушённая грудная клетка вздымалась с пугающей регулярностью, хотя частота дыхательных движений была неестественно низкой – три вдоха в минуту. Он был бессмертен. Осколок поддерживал в нём жизнь, не давая организму окончательно отключиться. Но он гнил заживо. Кожа на его лице слезала лохмотьями, обнажая жёлтые, хрупкие кости и сухие мышцы.

И вдруг его глаза открылись. Мутные, бельмастые, без зрачков, они повернулись к нам. Серверы вокруг нас загудели громче, красные вспышки стали чаще. Из динамиков, спрятанных где‑то под потолком, раздался голос. Сухой, скрежещущий, похожий на звук гальки, трущейся о стекло.

– Вы не должны были сюда прийти, – произнесла мумия. Её губы не двигались. Звук шёл отовсюду. – Я запер эту дверь. Я закрыл сектор. Я пожертвовал всем, чтобы это осталось здесь.

– Вы пожертвовали пациентами, – мой голос прозвучал ровно, без той дрожи, которую я ожидал услышать. Я был хирургом, а хирурги не боятся уродств. Я видел тысячи трупов, но никогда – живого мертвеца, подсоединённого к серверам. – Вы вырезали им страх. Вы лоботомировали их осколками. Вы превратили их в передатчики белого шума.

– Это был единственный способ, – скрипел голос Главврача. – Аномалия требовала платы. Осколок давал энергию, но он сводил с ума. Я видел это на себе. Когда я вживил его в свой кардиостимулятор, он остановил моё старение. Моё сердце стало вечным. Но плоть… плоть отказалась подчиняться. Я гнию, Доктор. Я гнию уже тридцать лет, но не могу умереть. И эта система, эти серверы – единственное, что сдерживает резонанс. Я – якорь. Если вы заберёте осколок, система обрушится. Всё, что я сдерживал, вырвется наружу.

Жека шагнул вперёд, его чёрная рука скрежетнула по металлу.

– Ты несёшь чушь, дед, – Жека сплюнул на пол. – Доктор пришёл за осколком. Отдай его по‑хорошему.

Мумия повернула голову к Жеке. Белёсые глаза уставились на его новую руку.

– Ты… носитель низшего класса. Козлов промыл тебе мозги. Но ты уже не его. Ты – Доктора. – Голос Главврача стал глуше, но в нём прорезалась металлическая нотка. – Вы оба не понимаете. Система уже запущена. Вы думаете, я сижу здесь и жду? Я ждал тридцать лет. Ждал, когда придёт кто‑то, кто сможет это забрать. И вы пришли. Но я не отдам осколок просто так. Я не могу позволить ему покинуть это место.

– Какой у вас план? – я подкатил кресло ближе к помосту. – Убить нас? У вас нет рук, чтобы держать скальпель.

– Мне не нужны руки, – голос мумии стал ледяным. – Мне нужна система.

Раздался резкий, пронзительный щелчок. Один за другим серверы начали менять цвет с зелёного на тревожный, мигающий красный. Под потолком завыла сирена, заливая зал пульсирующим багровым светом. Система в моей голове взорвалась предупреждениями:

'ВНИМАНИЕ! ИНИЦИИРОВАНА ПРОЦЕДУРА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ СЕКТОРА!

УТЕЧКА ГАЗА: АКТИВНА.

ПУТЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ: ВЕНТИЛЯЦИОННЫЕ ШАХТЫ.

ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОЙ КОНЦЕНТРАЦИИ: 00:02:00'.

Из вентиляционных решёток, расположенных под потолком, с шипением начало литься густое, желтоватое облако. Газ. Он пах сладковато‑горько, как жжёный миндаль с примесью хлороформа.

– Он травит нас! – закричала Лиза, закрывая лицо рукавом.

– Нет, – я покачал головой, анализируя запах и цвет облака. Мой мозг работал на пределе, игнорируя боль в сердце и слабость от симбиоза с Жекой. – Это не просто яд. Это водород и метиламин. Он собирается поджечь нас. Но он не может сделать это сам – он прикован к креслу.

Жека бросился к Главврачу, замахиваясь своей каменной клешнёй. Но не успел. Мумия, не имеющая мышечной массы, вдруг дёрнулась в кресле с неестественной скоростью. Осколок в её груди вспыхнул тёмным светом, и по проводам, опутывающим зал, пробежал разряд. Жеку отбросило назад. Он влетел в один из серверных шкафов, погнув металл, и сполз на пол, кашляя и хватаясь за грудь. Моя левая рука – симбиотический близнец руки Жеки – в тот же миг пронзила боль, словно в неё вогнали раскалённый гвоздь. Я заорал, скорчившись в кресле.

– Газ уже идёт по коридорам, – вещал голос Главврача, пока сирена выла. – И он зажигает их. Моих пациентов. Тех, кто сидит наверху в ступоре. Газ реагирует с аномальной энергией, накопленной в их мозге.

– Вы подожжёте собственных пациентов⁈ – Лиза стояла между мной и мумией, её глаза горели яростью, а руки судорожно сжимали разводной ключ.

– Они уже мертвы, – голос Главврача был бесстрастным, как у автомата. – Я подарю им покой. А вы сгорите вместе с ними. Система не должна покинуть «Вектор».

Я посмотрел на вентиляционную решётку. Желтоватый газ валил оттуда ровной, плотной струёй, заполняя зал от пола до потолка. Если Главврач прав и газ воспламеняется от контакта с аномальной энергией, то кататонические пациенты в коридорах наверху – это ходячие бомбы замедленного действия. Я представил, как десятки неподвижных людей вдруг загораются синим пламенем и, повинуясь последнему импульсу, слепо бредут к источнику опасности – к нам.

– Лиза, – я схватил её за локоть. – Жека! Поднимайся! Мы уходим из зала!

Жека встал, отряхиваясь. Его левая рука – моя копия – дрожала.

– Что делать‑то, Док? – прохрипел он.

– Вытяжка, – я указал на массивную трубу в углу зала, которая уходила куда‑то наверх. Она была обрублена, задвижка на ней открыта. – Он запустил газ по приточке, а вытяжка заблокирована. Газ скапливается здесь.

– Но если мы откроем вытяжку на полную, он пойдёт в вентиляцию всего НИИ! – возразила Лиза.

– Нет! – я ударил каменной рукой по подлокотнику. – Я не хочу открыть вытяжку. Я хочу поджечь её.

– Ты с ума сошёл? – Жека уставился на меня. – Тут же газ!

– Внутри трубы другой газ. Тяжёлый. Если я создам обратную тягу, поджёгши выход вытяжки, я выжгу кислород в коридорах. Пациенты в ступоре – это биороботы без страха и воли. Но у них есть базовые потребности. Им нужен кислород. Гипоксия. Если я выкачаю воздух из коридоров, они просто отключатся. Их огонь погаснет от недостатка окислителя.

– Ты убьёшь их! – крикнула Лиза.

– Я спасу нас! И, возможно, их. Без кислорода они впадут в глубокую кому. Жека, тащи меня к вытяжке!

Жека не стал спорить. Он схватил моё кресло и рванул к трубе. Главврач захохотал. Этот звук напоминал скрежет ржавых петель.

– Глупцы! Вы сгорите вместе с системой!

Мы выскочили из зала. Желтоватый газ уже стелился по полу коридора, подбираясь к нашим щиколоткам. Жека толкал мою коляску перед собой, как таран, а Лиза бежала сзади, прикрывая рот рукавом.

– Куда⁈ – крикнул Жека, оглядываясь. – Они идут!

Я проследил за его взглядом. Из темноты коридоров, ведущих к выходу из сектора, появились фигуры. Кататоничные пациенты в истлевших пижамах. Их было десятки. Они шли медленно, ровным, механическим шагом, словно армия зомби. Их глаза были чёрными, бездонными. И от них исходил тот самый резкий, сладковатый запах газа, который они впитывали через кожу. Но самое страшное – они горели.

Не пламенем, а странным, бледно‑голубым свечением. Газ вступал в реакцию с их изменёнными телами, и те начинали фосфоресцировать. Это был холодный огонь. И они шли прямо на нас. Толпой. Молчаливая, слепая, светящаяся армия.

– Жека, к вытяжной шахте! – скомандовал я.

В стене коридора зиял прямоугольный проём вентиляции. Над ним висела массивная задвижка с проржавевшей рукоятью. Жека подкатил меня к ней и в отчаянии уставился на толпу пациентов, которые приближались с пугающей неотвратимостью.

– Их слишком много! Я не успею их всех перебить!

– Не нужно никого бить! – я потянулся к карману рубашки. Моя правая, человеческая рука дрожала так, что я еле расстегнул пуговицу. В кармане лежала зажигалка – старая, металлическая, оставшаяся со времён, когда я ещё курил.

– Лиза, – я протянул ей зажигалку. – Ты должна сделать то, чего я не могу.

– Что? – её глаза расширились от ужаса, но голос был твёрдым.

– Видишь задвижку? – я указал каменной рукой на трубу. – Она закрыта. Жека, ты должен сорвать её!

Жека не стал спрашивать. Его чёрная рука метнулась к металлу. Скрежет разнёсся по коридору. Пациенты были уже в двадцати метрах. Их голубое свечение заливало стены призрачным светом. Воздух стал тяжёлым, горьким.

– Давай! – скомандовал я.

Жека рванул задвижку. Металл заскрипел, но поддался. Задвижка слетела с креплений, и из трубы ударила плотная струя встречного воздуха. Обратная тяга. Газ из коридора рвануло в трубу.

– Лиза, жги! – крикнул я, указывая на выход трубы.

Лиза щёлкнула зажигалкой. Маленький язычок пламени вспыхнул в её ладони. Она поднесла его к выходу вентиляции.

Эффект был мгновенным и оглушительным. Вытяжка, заполненная тяжёлым газом, вспыхнула. В трубу ударил поток пламени, который мгновенно всосался внутрь системы. Создался вакуум. Воздух из коридора ринулся в трубу следом за пламенем, выкачивая кислород из помещений с бешеной скоростью.

Пациенты упали.

Они не закричали. Они просто осели на пол, как марионетки, у которых обрезали нитки. Голубое свечение на их коже мигнуло и погасло. Лёгкие, лишённые кислорода, перестали работать. Гипоксия. Я рассчитал всё верно: обратная тяга выжгла кислород в коридорах, и пациентам нечем стало дышать. Они лежали на полу неподвижными кучами, их грудные клетки больше не вздымались.