Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Проклятый Врач. Том II

Глава 1
Стоимость нервов

Просыпаться в реанимации своей же клиники – опыт, который я никому не пожелал бы. Ну, разве что Дмитрию Борисовичу, да и то в качестве профилактики от высокомерия. Это унизительно, знаете ли. Лежать на спине, прикованным к аппаратам, в то время как твоя империя, пусть и маленькая, захлебывается твоими же приказами.

Запах. Господи, этот запах. Йод, хлорка, старческий пот и едва уловимая нота перезревших груш – будто кто-то спрятал в шкафу забытый фрукт, и он медленно гнил неделями. Я узнал бы этот коктейль где угодно. Палата интенсивной терапии. Мой личный ад на земле, только теперь я не чертов хирург, а просто пациент с браслетом на запястье. Холодный пластик впивался в кожу, цифры на нем казались клеймом.

Примечательно, что первым делом я попытался пошевелить ногами. Инстинкт, рефлекс, проверка базовых систем. Я даже не столько хотел почувствовать движение, сколько услышать внутренний голос моего хирургического мозга: «Всё в порядке, система функционирует». Ноль реакции. Абсолютный ноль. Ни боли, ни холода, ни мурашек. Просто ничего. Как будто нижняя половина моего тела осталась в той проклятой палате, растворившись в черном пепле вместе с обсидиановым столом.

Я даже не испугался поначалу. Мой хирургический мозг, натренированный на экстренные ситуации, просто выдал сухую сводку: паралич нижних конечностей. Тотальный. На фоне этого диагноза остальные мелочи – сухость во рту, металлический привкус, тяжесть в груди – казались несущественными.

На первый взгляд, всё было предсказуемо. Спинальный шок. Это классика, когда речь заходит о тяжелых травмах позвоночника. Организм впадает в ступор, нервная система блокирует сигналы, чтобы не убить хозяина от болевого шока. Я лежал, смотрел в побеленный потолок с трещиной в углу, напоминающей русло высохшей реки, и уговаривал себя, что это просто шок. Что через пару дней рефлексы вернутся. Что пальцы на ногах снова согнутся.

Но я ведь был не просто пациентом. Я был чертовым диагностом. И моим пальцам на левой, мертвой руке, никто не давал никаких гарантий. Более того, сама эта рука, скрытая под плотной черной повязкой, казалась мне сейчас главной уликой – вещественным доказательством того, что я перешел черту, за которой медицина бессильна. Я помнил, как скальпель входил в ткань, как аномальная масса сопротивлялась, словно живая, как она тянулась за лезвием тонкими нитями, будто не хотела отпускать.

Дверь в палату приоткрылась. Сначала просунулась голова интерна Паши – бледная, потная, с глазами побитого щенка. Увидев, что я моргаю, он судорожно кивнул кому-то в коридоре и исчез, словно его засосало в пылесос. А на его месте возник Лёха.

Мой верный друг, заместитель и по совместительству главный поставщик нервных тиков в моей жизни выглядел так, словно провел ночь в барабане стиральной машины. Волдырь на шее уже покрылся глянцевой коркой, рубашка помята так, будто он спал в ней прямо на столе в ординаторской, галстук болтается где-то в районе пупка. В руке он сжимал стакан с кофе, который, судя по оттенку жидкости и отсутствию пара, остыл еще во времена динозавров.

– Очнулся, начальник, – хрипло выдал он, плюхаясь на стул возле кровати. Голос дрожал. Не от холода, нет. От запредельного облегчения, которое он изо всех сил пытался замаскировать под привычную хрипотцу. – А мы тут, знаешь ли, чуть не начали делить твой кабинет. Я уже присмотрел твой кожаный стул. Очень удобно для спины, между прочим.

– Даже не думай, – просипел я. Горло было сухим, как наждачка, каждое слово царапало изнутри. – Твоя спина не выдержит моего авторитета. И вообще, где я?

– В своей же берлоге. Реанимация, третья палата. – Лёха сделал глоток остывшего кофе и скривился так, будто попробовал уксус. – Ничего, что горизонты не пополняем? А то у меня премиальные сгорят.

Я попытался усмехнуться, но вышло что-то среднее между кашлем и стоном. «Горизонты» – наше внутреннее кодовое слово для «пациент скорее мертв, чем жив». Чёртов юмор морга, который помогал нам не сойти с ума, когда мы видели слишком много безнадежных случаев.

– Как клиника? – спросил я, глядя в потолок. Спрашивать было страшно, но не знать – еще страшнее.

– Стоит. Дрожит, но стоит. Дмитрий Борисович с утра оббежал все этажи, лично проверял крепления потолочных панелей. Поседел окончательно, выглядит как дохлый пудель. – Лёха наклонился ближе, понизив голос. – Слушай, мы тут с Лизой легенду придумали. Официальная версия: ты, как полный идиот, решил ночью проверить освещение на черной лестнице, оступился и рухнул с третьего этажа на пролет. Ушиб спинного мозга, множественные переломы… ну и так далее, по списку. Морозов своих ребят уже проинструктировал, они подтвердят, что снимали тебя с перил.

Падение с лестницы. Банально. Скучно. Зато статистически вероятно. Хирург, работающий на износ, не смотрит под ноги. Это я мог купить. А вот правду – что меня пригвоздили к полу проклятые иглы, а потом я сам себе перерезал нервы, чтобы не стать ходячим мертвецом, – эту правду не принял бы ни один судмедэксперт в мире. Разве что Козлов, да и тот бы попросил увеличить дозу галоперидола.

– Сойдет, – выдохнул я. – Где Лиза?

Лёха отвел глаза. Это был плохой знак. Лёха умел врать президентам корпораций и бандитам с ломами, но передо мной его покер-фейс рассыпался, как дешевый гипс.

– Она на посту. Меняет капельницы. Сказала, что ты должен лежать и не дергать извилинами.

Дверь снова открылась. На этот раз бесшумно, как в дешевом фильме про ниндзя. Вошла Лиза.

Она была в свежем халате, волосы собраны в тугой пучок, но никакая идеальная форма не могла скрыть того, как она вымотана. Её плечи были напряжены, словно она держала на них невидимый груз. Её глаза были красными. Не от аллергии, не от недосыпа. Она плакала. Моя непробиваемая, железная Лиза плакала, пока я дрых в наркозе. От этой мысли в груди что-то неприятно сжалось, как будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Она подошла к кровати, не глядя мне в лицо. Проверила пульс на правой руке – живой, человеческой. Затем перешла к левой. Моей персональной улике. Руку от плеча до кончиков пальцев скрывала плотная черная повязка, но мы оба знали, что под ней. Холодная, твердая плоть, не имеющая ничего общего с человеческой анатомией. Лиза коснулась повязки. Её пальцы были идеальны, тверды, как у ювелира, но я видел, как едва заметно дрогнула её ключица – единственный признак того, что она не железная.

– Как мы себя чувствуем, Александр Сергеевич? – спросила она стандартным медсестринским тоном. Голос ровный, как стрела. Если не смотреть на её красные глаза, можно подумать, что она спрашивает о давлении.

– Как реаниматолог, который провел смену без перерыва на обед, – ответил я, пытаясь поймать её взгляд. – Лиза. Посмотри на меня.

Она подняла голову. В её серых глазах плескалось столько всего – страх, облегчение, злость и какая-то новая, незнакомая нежность, которую она обычно прятала за сарказмом.

– Ты идиот, – сказала она тихо. – Ты безответственный, саморазрушительный идиот.

– Я помню, ты уже говорила. В скорой. Кажется, там было еще слово «сукин сын».

– Я имела в виду каждое слово. – Лиза поправила скорость капельницы, движения были точными, автоматическими. – Если ты еще раз попытаешься играть героя и умрешь у меня на руках, я лично вскрою твой череп и посмотрю, есть ли там мозги.

– Угрожаешь главному хирургу? Это статья, Лиза.

– Сейчас, ты не хирург! Ты пациент, который лежит в палате, где команду я!

Она развернулась и вышла, оставив после себя запах антисептика и чего-то горького, цветочного – наверное, её духи смешивались с больничным воздухом, создавая этот странный, почти болезненный аромат. Лёха присвистнул.

– Ого. Мурашки по коже. Она тебя, похоже, сильно…

– Закрой рот, Лёха, – буркнул я, но чувствовал, как уголки моих губ нещадно пытаются растянуться в улыбке. Живой. Я еще мог чувствовать эмоции. Это уже было победой.

Следующие несколько часов я провел в обществе аппаратуры и собственных невеселых мыслей. Меня катали на МРТ. Процедура, которую я сам назначал сотни раз, теперь стала для меня пыткой. Узкая труба, стук магнитов, и я – как сосиска в пластиковой упаковке, не способная даже пошевелиться. Каждый удар аппарата отдавался в голове, словно кто-то бил молотком по вискам. Я закрыл глаза и пытался абстрагироваться, но вместо этого видел перед собой те самые аномальные волокна, которые тянулись из моей руки, словно щупальца.

Результаты мне принесли к вечеру. Их принес Виктор Петрович, наш ведущий нейрохирург. Старый, седой, с руками, которые могли починить мозг муравья. Он смотрел на меня с тем особенным выражением сочувствия, которое врачи приберегают для безнадежных случаев. Взгляд, который говорит: «Мне жаль, но медицина здесь бессильна».

– Саша, – начал он, кладя пленки на стол. Голос мягкий, как вата. – Я смотрел. Мы все смотрели. Консилиум был единодушен.

Я потянулся к пленкам. Моя правая рука слушалась, хотя и дрожала от слабости. Я поднес снимок к свету у окна. И мое сердце, пережившее атаку проклятой массы, на секунду замерло.

На снимке спинной мозг терялся в плотном ореоле патологического сигнала на уровне Th10 – как кабель, перерубленный в темноте. Для нейрохирурга это приговор: проводимость прервана, ткань необратимо повреждена. Я видел эти тени, эти размытые границы, и мой профессиональный взгляд не оставлял места для надежды. Нейроны не регенерируют. Спинной мозг не срастается. Это базовая медицинская аксиома.

– Полный паралич нижних конечностей, – тихо сказал Виктор Петрович. – Спинальный шок пройдет, но тонуса не будет. Саша… прости. Тебе придется привыкнуть к инвалидному креслу. Мы подберем лучшую модель, современные протезы…

Я не слушал. Я смотрел на черную пустоту на снимке. Мой мозг, мой аналитический аппарат, отказывался принимать реальность. Я – хирург. Я стою на ногах по двенадцать часов за операционным столом. Мои руки – это мое оружие, но мои ноги – это мой фундамент. Без фундамента хирург превращается в калеку, который может только давать советы.

– Спасибо, Виктор, – голос мой был чужим, деревянным. – Можешь идти.

Он ушел, оставив меня наедине с моим приговором.

К вечеру клиника затихла. Суета схлынула, остались только дежурные сестры и редкие стоны из палат. Я лежал, уставившись в потолок. Левая рука, спрятанная под повязкой, ныла тупой, фантомной болью – как будто нервы помнили, что должны передавать сигналы, но не знали, куда их посылать. Ноги… ног не было. Я закрывал глаза и пытался представить, как шевелю пальцами. Ничего. Абсолютная пустота, словно кто-то ампутировал половину моего сознания.

Что характерно, именно в моменты глубочайшего отчаяния организм решает подкинуть сюрпризов. Дверь в мою палату снова скрипнула. Я уже подумал, что это Лиза пришла проверять капельницы, но это была не она.

Анастасия.

Эта женщина была ходячей катастрофой с медицинским справочником в голове и садистскими наклонностями. После того, что она пережила в коридоре – атаки её личных демонов, что обернулись для неё сексуальным фетишем, – её должны были перевести в психиатрическое отделение. Но нет. Анастасия стояла в дверях, опираясь на косяк, в легком халате, который едва скрывал её колени. Волосы были распущены, на губах – пятна от засохшей помады, а в глазах горел тот самый нездоровый, лихорадочный блеск.

– Доктор Ким, – протянула она, подходя к кровати. Её шаги были неуверенными, качающимися, как у кошки, которая перебрала валерьянки. – Я слышала, вы упали. Какая жалость. Какая… несправедливость.

– Анастасия, – вздохнул я. – Вам полагается постельный режим. И седативные. Большие такие седативные, размером с кулак.

– О, не будьте занудой, Саша. – Она села на край кровати. Слишком близко. Её бедро коснулось моего, но я ничего не почувствовал. Только визуальный контакт. – Я просто хотела убедиться, что вы не сломались окончательно. Знаете, есть что-то невероятно притягательное в сломанных могущественных мужчинах. Вы теперь как раненый волк. Беспомощный, но всё ещё опасный.

Она протянула руку и провела пальцем по моей щеке. Её прикосновение было горячим, почти обжигающим. Я резко повернул голову, убирая лицо от её пальцев. Это не испугало её, а только раззадорило. Анастасия улыбнулась, обнажая зубы, и наклонилась ко мне так, что я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом больницы и чем-то сладковатым, гнилым.

– Я представляла вас в цепях, Саша. В бессилии. Но реальность… реальность гораздо горячее моих фантазий. Ваши глаза. В них столько боли. Я бы хотела выпить эту боль.

– Вы сумасшедшая, – констатировал я без тени сомнения. – И я лично выпишу вам направление на принудительное лечение, как только встану.

– Если встанете, – поправила она шепотом, и её палец скользнул по моей шее вниз, к ключице. – Говорят, ваши ноги мертвы. Как жаль. Какая трогательная уязвимость. Кто будет защищать грозного доктора Кима, когда он не может даже убежать? Может, мне стать вашими ногами? Или вашими руками? Я могу быть очень… послушной.

Её палец добрался до повязки на моей левой руке. Она коснулась черной ткани, и я увидел, как её зрачки расширились. Она чувствовала. Чувствовала ту тьму, что скрывалась под бинтами. И эта тьма её возбуждала. В этот момент я заметил, как у неё дрожат пальцы – мелкая, почти незаметная дрожь, которая выдавала её напряжение.

– Убирайтесь, – прорычал я, используя тот самый тон, от которого интерны писаются в штаны. – Немедленно. Пока я не вызвал охрану.

Анастасия хихикнула, но отстранилась. Она поднялась, одёрнула халат и посмотрела на меня с высоты своего роста.

– Вы позовете меня, Саша. Когда останетесь один в темноте со своим бессилием. Вы позовете, и я приду. Я всегда прихожу к тем, кто падает.

Она развернулась и выплыла из палаты, оставив после себя тошнотворный шлейф возбуждения и безумия. Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Не от страха. От отвращения. И от осознания того, что в её словах была доля правды. Я беспомощен. Если она решит вернуться и закончить начатое её галлюцинациями, я не смогу даже лягнуться.

Но на этом вечер сюрпризов не закончился. Не прошло и десяти минут, как в палату вошел Морозов.

Мусорщик выглядел так же, как и вчера. Побитый, мрачный, отглаженный, словно бетонная плита. Он закрыл за собой дверь, подошел к моей кровати и молча положил на тумбочку свинцовый контейнер. Тот самый, в который вчера упрятал осколок.

Только сейчас контейнер выглядел… больным. Свинец, который был матово-серым и гладким, пошел пузырями. Металл оплыл, словно его подержали над горелкой. Крышка была деформирована, из-под неё сочился слабый, еле заметный белесый свет. От контейнера шёл жар, даже сквозь свинец я чувствовал вибрацию – как будто внутри билось чужое, неестественное сердце.

– Красота, да? – хрипло сказал Морозов, кивнув на коробку. – Эта хрень расплавила свинец за сутки, Ким. За одни чертовы сутки. Термоядерная реакция в миниатюре. Мои парни чуть в штаны не навалили, когда она начала плавить стол в камере хранения.

Я уставился на контейнер. Четвертый осколок. Чистый фрагмент. Тот самый, от которого система предостерегала меня. Который вызвал бы необратимую мутацию. И который сейчас медленно прожигал себе путь сквозь металл и реальность.

– Что вы с ним сделаете? – спросил я, чувствуя, как пересохло во рту.

– А хрен его знает, – честно ответил Морозов. – У меня инструкций на этот счет нет. Обычно мы их изолируем в бетоне, закапываем на дне океана или взрываем. Но это… это другое. Он не хочет изолироваться. Он ждет.

– Кого?

Морозов посмотрел на меня. Долго, оценивающе. Как смотрят на бомбу с часовым механизмом, к которой вот-вот подведут провода.

– Тебя, Ким. Эта дрянь резонирует с твоими анализами. Кровь, которую Лиза сдавала вчера на экспресс-тест – она светилась в темноте. Рядом с этим контейнером. Твоя проблема, Ким. Ты создатель этого мусора, ты и разбирайся.

Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

– Кстати, твои парни из МВД уже шевелятся. Им не нравится, что в городе появляется все больше мутантов. Вчера, пока ты валялся в отключке, мы зачистили еще двух. Бездомные, как та девка. Только эти уже успели сожрать пару прохожих. Система рушится, доктор. И ты единственный, кто понимает, как она работает. Подумай над этим. Пока есть чем думать.

Дверь за ним закрылась.

Я остался один. Тишина палаты давила на уши. Монитор пикал, отсчитывая удары моего сердца. Капельница мерно капала, вливая в меня жизнь, которую я, похоже, уже не мог использовать по назначению.

Я лежал, смотрел на искореженный свинцовый контейнер и чувствовал, как внутри меня закипает отчаяние. Инвалид. Калека. Главный хирург, который не может встать с кровати. Существо, чья кровь светится в темноте от близости проклятого осколка. Что мне теперь делать? Писать книги? Читать лекции интернам, сидя в кресле? Смотреть, как Лиза вытирает слезы, а Лёха спивается от бессилия?

– Нет, – прошептал я вслух. Голос прозвучал жалко, как писк комара, но в нём вдруг прорезалась сталь, которую я сам не ожидал услышать. – Я не согласен. Я отказываюсь.

Я сжал правую руку в кулак – так сильно, что ногти впились в ладонь, и острая боль на секунду вернула меня в тело, напомнила, что я ещё здесь, что я существую. Монитор рядом возмущённо запищал, реагируя на скачок пульса. Я не смотрел на него. Я смотрел на свинцовый контейнер, на этот уродливый, оплывший куб, который пульсировал едва заметным белесым светом, будто внутри билось чужое, неестественное сердце.

Система висела мёртвой. С тех пор как я коснулся осколка, она не выдала ни единой строчки. Ни подсказок, ни таймеров, ни саркастичных комментариев. Просто пустой, чёрный экран в углу моего зрения. Как выключенный телевизор. Я пытался вызвать её сотни раз – в скорой, в палате, пока меня везли на МРТ. Но в ответ была только тишина и нарастающая боль в висках, словно я пытался включить прибор, у которого перегорели все предохранители.

И вот теперь, когда отчаяние стало почти осязаемым, когда я буквально чувствовал, как оно оседает на коже липкой испариной, я снова сосредоточился. Не на диагнозе, не на приговоре Виктора Петровича, а на той самой тьме, что жила во мне, в моей левой руке, в позвоночнике. Я вспомнил, как аномальная ткань сопротивлялась скальпелю, как она цеплялась за лезвие, словно не хотела расставаться со мной. Я не убил её. Я просто перекрыл ей кислород.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на пустоте. На той точке в затылке, где раньше мерцал интерфейс. Боль накатила сразу – тупая, давящая, как обруч, стягивающий череп. Но сквозь неё пробился другой звук. Тихий, едва уловимый писк. Как звук старого модема, подключающегося к сети. Прямо в моём черепе.

Экран перед глазами моргнул. Не зелёный, не красный. Белый. Слепящий, как тот самый осколок. Буквы проступили медленно, дёргаясь, словно их набирал кто-то дрожащими руками:

ДИАГНОЗ НЕВЕРЕН

Я замер. Перестал дышать. Сердце пропустило удар, и монитор возмущённо запищал.

Что значит «неверен»? МРТ показало полный разрыв. Поперечное повреждение. Анатомический факт. Нейроны не регенерируют. Спинной мозг не срастается. Это базовая медицинская аксиома. Но система не оперировала понятиями медицины. Она оперировала законами аномалии.

Новые строки проступили следом, стирая старые убеждения, как ластик стирает карандашный набросок:

СПИННОЙ МОЗГ НЕ РАЗОРВАН

ОН ЗАБЛОКИРОВАН ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ

ФИБРИЛЛЯЦИЯ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ

ЖДИТЕ ДИРЕКТИВЫ

Проклятая ткань. Блокада. Я сам перерезал нервы, чтобы остановить распространение Массы. Но я резал человеческую ткань, пронизанную аномалией. Я не удалил аномалию, я просто отрезал от неё питание. Она осталась там, внутри, в моём позвоночнике, в моих ногах. Живая, спящая, ждущая.

Система не умерла. Она перезагружалась. Она анализировала мой выбор. Я отказался поглощать осколок, я выбрал остаться человеком, и система адаптировалась. Она больше не была бездушной машинкой, выдавшей квесты. Она стала чем-то большим. Чем-то, что жило во мне и было мной, как и сказал белый текст в скорой.

Моя левая рука лежала на простыне, тяжёлая, как бревно. Повязка скрывала чёрную, костяную плоть. Я смотрел на неё, не отрываясь, чувствуя, как внутри меня нарастает странная, горячая волна. Не страх. Нет. Это была надежда. Дикая, иррациональная, хирургическая надежда. Если ткань не мертва, если она просто заблокирована, значит, это излечимо. Значит, есть операция, которую я могу провести. На самом себе.

Система пискнула в последний раз:

ДОСТУП К РЕЗЕРВУ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ: 5%

ИНИЦИАЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ…

В этот момент я почувствовал не движение – я почувствовал пробуждение. Тончайшую вибрацию в кончиках пальцев, которую раньше принимал за фантомную боль. А потом безымянный палец на левой руке – на той самой мёртвой, проклятой руке, которая не должна была слушаться человеческих команд – внезапно согнулся. Медленно, с хрустом, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки. Или словно ткань, спавшая годами, наконец-то вспомнила, как быть живой.

Он согнулся. И я понял, что игра только начинается.

Но вместе с этим движением пришла и другая волна – не надежда, а ледяная, отрезвляющая реальность. Пять процентов. Это ничто. Этого хватит на один жест, на одну искру, но не на операцию, не на то, чтобы переписать законы биологии. Мне нужно больше. Мне нужен доступ к резерву. А единственный источник этой энергии лежал сейчас на тумбочке, плавя свинец и глядя на меня своим тусклым, мертвенным светом.

Я перевёл взгляд на контейнер. Он пульсировал в такт моему пульсу. Или это мой пульс подстраивался под него? В висках снова застучало, но теперь это был не просто шум – это был ритм, который я начинал различать. И в этом ритме я услышал то, чего не слышал раньше: шёпот. Тихий, вкрадчивый, похожий на шёлест сухих листьев. Он не был в комнате. Он был внутри моей головы.

«Ты знаешь, что нужно сделать», – прошептал голос, и я не мог сказать, был ли это голос системы, осколка или моего собственного безумия.

– Нет, – снова сказал я, но на этот раз в моём голосе не было отказа. В нём была решимость. – Не так. Не ценой себя.

Я попытался сесть. Правая рука дрожала, но держала. Простыня сползла, обнажив бледную, исхудавшую грудь, покрытую сетью проводов и датчиков. Монитор снова взвыл, предупреждая о критическом изменении положения тела. Я стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодок – не от холода, а от того, что я впервые за долгое время попытался взять контроль над собственным телом.

Получилось лишь приподняться на локте. Этого было мало. Этого было ничтожно мало. Но это было начало.