Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5
Хирургический удар

Очнуться на полу лаборатории, почувствовав, что кто‑то тщательно пропускает твои мозги через мясорубку – это, знаете ли, чертовски специфический опыт. Вкус во рту был таким, будто я жевал старые медные монеты, а в висках стучала целая бригада лесорубов с бензопилами. Я открыл глаза и уставился в потолок. Плитка. Трещина в форме реки. Знакомо. Вот только на этот раз рядом не было уютного пиканья мониторов. Зато был запах. Гарь, озон и свежая, сводящая с ума медная нота крови.

Моя левая рука, эта каменная кувалда, безвольно лежала на груди, слегка придавливая грудину. Правая затекла под неудобным углом. Ноги… а, да. Ноги снова были мешками с картошкой. Налог не уплачен, сервис отключён. Система внутри меня демонстративно молчала, словно обиженная домохозяйка, которой забыли подарить цветы на годовщину. И в этой звенящей тишине особенно громко прозвучал тихий, хлюпающий, с присвистом звук. Как будто кто‑то пытался дышать через соломинку, заполненную киселём.

Я с трудом повернул голову. Лиза лежала в метре от меня, у самого порога. Глаза закрыты, лицо белое, как простыня из морга. А на её шее, прямо по ходу сонной артерии, пульсировало нечто. Тот самый микроскопический шип, который я так самонадеянно считал уничтоженным. Он не рассыпался в пыль. О нет, эта дрянь просто сбросила оболочку, как змея кожу, и вгрызлась глубже. Намного глубже.

Система внутри черепа лениво мигнула, выдавая баланс белым по чёрному:

КРИТИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ (ЛИЗА АНДРЕЕВНА)

ИНФИЦИРОВАНИЕ СОСУДИСТОЙ СТЕНКИ: 89%

ПРОНИКНОВЕНИЕ В ПОЛОСТЬ СОННОЙ АРТЕРИИ

ВРЕМЯ ДО ФАТАЛЬНОГО КРОВОТЕЧЕНИЯ: 00:01:45

Полторы минуты. Да я даже доползти до неё не успею, не то что спасти. Но тело хирурга – это механизм, который работает на рефлексах, даже если мозг уже подписал завещание. Я перевернулся на живот, упёрся правой рукой в пол и рванул вперёд, используя инерцию и силу рук. Ноги волочились позади, безжизненные, тяжёлые, но руки работали. Я полз, как раненый краб, скребя кафель пальцами, оставляя кровавые мазки.

Десять секунд. Я рядом. Опускаюсь на локти, тяжело дыша ей в лицо. Запах её духов, цветочный и строгий, смешался с вонью гниющей аномалии. Шип на шее вздрагивал в такт её пульсу, который становился всё слабее. Вытащить его просто так? Отличная идея, если хочешь устроить фонтан из артериальной крови, который забрызжет потолок. Сонная артерия – не капилляр. Повреждение убьёт её за сорок секунд.

Система подкинула ещё дров:

ОБНАРУЖЕНО ПРОРАСТАНИЕ НИТЕЙ К МОЗГУ

НЕЙРОНАЛЬНАЯ АССИМИЛЯЦИЯ: 14%

Она превращалась в марионетку. Прямо на моих глазах. Моя железная Лиза, которая грозилась вскрыть мне череп, сейчас лежала беспомощная, с торчащим из шеи чёрным жалом. И помочь ей могла только одна вещь – холодная, расчётливая жестокость.

– Прости, милая, – прошептал я, чувствуя, как пересохло в горле. – Это будет больно. Чертовски больно.

Я потянулся к столу. К счастью, после моего прошлого обморока там всё ещё лежал вскрытый стерильный пакет со скальпелем. Пальцы правой руки дрожали, но схватили рукоятку крепко, намертво. Лезвие номер двадцать два – классика для широких разрезов. На первый взгляд, резать человеку шею без наркоза, на грязном полу лаборатории – это преступление. Но когда альтернатива – ходячий мертвец с личиком Лизы, медицинская этика идёт лесом. И даже не просит направления.

Левая рука. Мой персональный зажим. Моя аномальная кувалда. Она не дрожала. Она вообще не имела нервных окончаний в человеческом понимании. Идеальный инструмент для того, чтобы перекрыть кровоток выше раны. Я подполз вплотную, упёрся бесчувственным коленом в её плечо (хоть какая‑то польза от паралича) и приподнял левую руку. Чёрные, обсидиановые пальцы сжались на её шее чуть выше того места, где пульсировала зараза. Пальцы как тиски. Мёртвая хватка. Буквально.

Лиза захрипела, её глаза распахнулись. Мутные, затуманенные болью и вторжением. Она посмотрела на меня, не понимая, что происходит. А я не мог объяснять. Время шло.

– Дыши, Лиза, дыши! – рявкнул я, и скальпель вошёл в плоть.

Разрез. Точный, хирургический, но глубокий. Кожа разошлась, обнажая беловатую фасцию и брызги крови, которая немедленно начала наполнять рану. Но левая рука держала магистраль, и фонтана не вышло – только бурлящий ручеёк. Я работал одной правой, постоянно вытирая кровь о свой же халат, чтобы видеть поле. Ужасно. Антисанитария. Виктор Петрович отдал бы полжизни, чтобы никогда этого не видеть.

Система пестрила красными предупреждениями:

КРОВОПОТЕРЯ: 180 МЛ

ТРАХЕЯ ДЕФОРМИРОВАНА ОТЕКОМ

НЕОБХОДИМА ТРАХЕОСТОМИЯ

Отёк нарастал. Инфекция распухала прямо в сосудах, передавливая трахею. Она задохнётся раньше, чем истечёт кровью. Вот тебе и бонусные условия!

Скальпель снова в деле. Я резал ниже, по срединной линии шеи, раздвигая мышцы, как слои мокрого шёлка. Грудинно‑щитовидная мышца. Грудинно‑ключично‑сосцевидная. Кровь везде. Я шептал проклятья сквозь зубы, материл Морозова, эту лабораторию, себя и всю чёртову несправедливость мира. Лиза хрипела, её руки слабо царапали пол, но левая рука держала её шею намертво, не давая ни вздохнуть, ни дёрнуться.

Трахея. Вот она, кольчатая трубка, чуть ли не лопающаяся от давления. Я перехватил скальпель, делая вертикальный разрез между кольцами. Воздух со свистом ворвался в лёгкие. Но надолго ли? Нужна трубка. Трахеостомическая. В лаборатории? Ха! Тут даже пипетки не все на месте.

Мой взгляд зацепился за стойку с пробирками. Металлическая, титановая, толщиной с мизинец. Стеклянную вставлю – раздавит, а титан выдержит. Я выхватил пробирку из штатива, одним движением обломил дно о край стола (острые края, привет, эмфизема) и, слегка расширив разрез скальпелем, вбил обломок в трахею Лизы. Грубо. Жестоко. По‑средневековому. Но она задышала. Жадно, со свистом, хрипя, но задышала.

Система:

ТРАХЕОСТОМА УСПЕШНО НАЛОЖЕНА

ВРЕМЯ ДО ФАТАЛЬНОГО КРОВОТЕЧЕНИЯ: 00:00:32

ПРОРАСТАНИЕ НИТЕЙ: 47%

Полминуты. Нити уже тянулись к её мозгу, чёрные, пульсирующие корни, оплетающие сосуды. Нужно вытаскивать эту заразу. И сейчас же.

– Лиза, – я склонился над ней, заглядывая в её расфокусированные глаза. – Лиза, слышишь меня? Я вытаскиваю эту дрянь. Держись.

Она что‑то просипела сквозь импровизированную трубку. Похоже на «Убью». Отлично. Значит, в сознании.

Я переложил скальпель в зубы, как пиратский кинжал. Правой рукой взял с стола длинный анатомический пинцет. А левую, свою мёртвую, холодную руку, чуть ослабил на артерии, сдвигая давление вниз, чтобы создать подобие турникета и одновременно обнажить место входа шипа.

Антиасептического пакета нет. Стерильности нет. Только я, мои руки и проклятая анатомия.

Я зацепил края раны пинцетом, разводя их в стороны. Кровь хлынула активнее, но левая рука тут же отреагировала, усиливая давление. Система перед глазами рисовала подсвеченную зелёным схему: где проходит шип, где его корни‑нити впились в стенку сосуда. Выдернуть – значит порвать артерию изнутри. Нужно выкручивать. Как клеща. Медленно, аккуратно, попутно подрезая нити скальпелем.

Я выплюнул скальпель в правую руку. Лезвие скользнуло в узкую рану, нащупывая чёрные корни. Воскликнуть от отвращения – не хватит дыхания. Я подцепил первую нить. Она была твёрдой, как проволока, и влажной. Резко дёрнул. Нить лопнула с тихим щелчком, а Лиза дёрнулась всем телом. Её рука, живая, горячая, вцепилась мне в запястье правой руки. Больно. До хруста. Но я продолжал.

Вторая нить. Третья. Я выпалывал эту заразу, как сорняк с корнями, матерясь сквозь стиснутые челюсти так, что позавидовал бы сапожник. Пот заливал глаза, кровь пропитала мой халат насквозь, мы были похожи на двух участников ритуального жертвоприношения, перессорившихся над алтарём.

– Почти… – выдохнул я, подцепляя последний, самый глубокий корень, который уже почти достиг внутренней сонной артерии. – Ещё секунду…

Пинцет сомкнулся на самом основании шипа. Тянул осторожно, как сапёр – провод из бомбы. Шип поддался. Выскользнул с противным, влажным чавканьем, таща за собой обрубки мёртвых нитей.

Я вытащил его.

И в этот момент левая рука, моя каменная затычка, сорвалась. Кровь ударила фонтаном. Алая, яркая, под давлением. Но я был готов. Скальпель полетел в сторону, правая рука с пинцетом – тоже. Я просто припечатал обе ладони к ране на её шее. Правую, живую, поверх левой, мёртвой. Сжал что было сил.

Держи, Ким. Держи эту жизнь в руках. Буквально.

Система радостно пискнула:

КРОВОТЕЧЕНИЕ ПРИОСТАНОВЛЕНО

НОСИТЕЛЬ СТАБИЛИЗИРОВАН

ШИП ИЗВЛЕЧЁН

Лиза закашлялась, выплёвывая сгустки крови через импровизированную трахеостому. Её глаза, мутные и безумные, постепенно обретали осмысленность. Она смотрела на меня – на моё окровавленное лицо, на руки, сжимающие её горло, на грязный пол под нами.

– С‑саша… – просипела она еле слышно, голос дрожал, но в нём уже прорезалась та самая, знакомая стальная нотка.

– Молчи, – прохрипел я в ответ, чувствуя, как руки сводит судорогой от напряжения. – Просто дыши. Чёрт с тобой, дыши.

Она закрыла глаза, но её пальцы на моём запястье разжались не до конца. Она держалась за меня. Как за якорь в шторме. И я стоял на коленях в луже крови, парализованный ниже пояса, с окровавленными руками, и чувствовал себя… живым. Ужасно, больно, но живым.

Мы просидели так минут десять. Я физически ощущал, как под моими ладонями затихает пульс, как края раны начинают склеиваться, как дыхание Лизы становится ровнее. Наконец, я слегка ослабил хватку. Крови не было. Только багровый синяк на её шее и глубокий порез, который, к моему изумлению, не кровил. Будто ткань вокруг него омертвела и запечатала сосуды.

Я убрал руки. Левая рука вернулась ко мне, тяжёлая и послушная. Правая – дрожала, как лист на ветру.

– Что… это было? – спросила Лиза, медленно поднимаясь на локтях. Её взгляд скользнул по титановой трубке, торчащей из её горла, и в её глазах мелькнул ужас. Она схватилась за шею, но я перехватил её руку.

– Не трогай! Это трахеостома. Импровизированная. Спасла тебе жизнь, между прочим. Можешь не благодарить, просто купи мне выпивку, когда я снова смогу ходить. Если смогу.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них было всё: страх, боль, облегчение и… что‑то ещё. Что‑то горячее, пробивающееся сквозь её привычную броню профессионализма.

– Ты… же не пьешь… и ты разрезал мне горло!

– Ну, технически я сделал тебе трахеостомию, чтобы ты не задохнулась, и ушёл от летального кровотечения. А ты бы предпочла задохнуться?

– Я бы предпочла… – она осеклась, потому что дверь в лабораторию распахнулась.

На пороге стояла Света. С новыми пирожками, судя по запаху. Она замерла, уронив пакет на пол. Её глаза, и без того огромные, стали размером с блюдца, когда она увидела нас: меня, парализованного, в крови с ног до головы, и Лизу, с окровавленной шеей и торчащей из горла пробиркой.

– А‑а‑а! – пронзительно взвизгнула она так, что у меня зазвенело в ушах. – Убивают! Помогите!

– Света, заткнись! – рявкнул я, но было поздно.

Её визг привлёк внимание. По коридору затопали ноги, и через секунду в дверях выросла фигура. Нет, не Лёха. И не Морозов.

Анастасия.

Она выглядела как всегда – безупречно и безумно. Шёлковый халат, распущенные волосы, хищный прищур. Она обвела взглядом разгромленную лабораторию, нас, кровь на полу, и её губы растянулись в широкой, плотоядной улыбке.

– О, – протянула она, шагая через порог и презрительно переступая через рассыпанные пирожки. – Какая прелесть. Беспомощный хирург и его раненая медсестра. Выглядите как герои готического романа. Только крови маловато.

– Анастасия, – прошипел я, пытаясь сесть прямее, но ноги не давали. – Убирайся к чёрту. Нам не до твоих фантазий.

– А вот это уже не тебе решать, Саша, – она подошла ближе, наклонилась надо мной. Её духи, тяжёлые и приторные, забили запах крови. – Ты теперь не главный. Ты – калека. А я… я люблю калек. Они так благодарны.

Её палец скользнул по моей щеке, оставляя кровавый след. Я отдёрнулся, но увернуться не смог. Лиза, всё ещё слабая, попыталась подняться, но рухнула обратно, судорожно вцепившись в титановую трубку в горле.

– Не трогай его, сука! – прохрипела Лиза, но её голос был слаб, как писк комара.

Анастасия лишь рассмеялась. Её взгляд упал на пинцет, который я обронил рядом. На нём, зажатый между браншами, всё ещё лежал чёрный, блестящий шип.

О-о-о, это было моей ошибкой. Моей фатальной, идиотской ошибкой.

Анастасия потянулась к пинцету.

– Какая интересная штучка, – промурлыкала она. – Можно посмотреть?

– НЕ ТРОГАЙ! – заорал я, вскидывая левую руку.

Но она была быстрее. Её пальцы сомкнулись на пинцете.

И шип отреагировал.

Он не взорвался. Не зашипел. Он просто… потёк. Как кусок льда под огнём. Чёрная, маслянистая субстанция потекла с пинцета прямо на пальцы Анастасии.

– Ой! – она отдёрнула руку, выронила пинцет. – Он горячий!

Шип ударился об пол, брызнул чёрными каплями, которые немедленно начали расползаться по кафелю. Но одна капля… одна капля попала точно в вентиляционную решётку, вмонтированную в плинтус стены. Маленькую, неприметную решётку центрального кондиционирования.

Система в моей голове взорвалась каскадом красных алертов:

КРИТИЧЕСКОЕ НАРУШЕНИЕ ИЗОЛЯЦИИ

АНОМАЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ В СИСТЕМЕ ЦИРКУЛЯЦИИ

РАСПРОСТРАНЕНИЕ: 100%

ЗОН ИНФЕКЦИИ: ВСЕ ПОМЕЩЕНИЯ КЛИНИКИ

Я уставился на решётку. Туда, куда утекла чёрная капля. Вентиляция. Центральная. Которая гоняет воздух по всей клинике. По палатам, по коридорам, по оперблоку.

Мы все дышим этим воздухом.

Анастасия, всё ещё улыбаясь, смотрела на свои пальцы, на которых оставался чёрный, жирный след.

– Какая забавная грязь, – хихикнула она. – Пойду помою руки.

Она развернулась и выплыла из лаборатории, качая бёдрами, совершенно не осознавая, что только что сделала. А я сидел на полу, парализованный, окровавленный, смотрел на вентиляционную решётку и понимал, что моя персональная катастрофа только что стала публичной.

Я спас Лизу. Вытащил заразу. И тут же, собственными руками, заразил всю чёртову больницу.

Игра началась. Только теперь ставкой была не моя парализованная задница. Ставкой были все.

Глава 6
Карантинный блюз

Очнуться на полу лаборатории – это уже становилось дурной привычкой. Скверной, надо сказать, привычкой, вроде той, когда не можешь удержаться и ковыряешь в носу на важных совещаниях или звонишь бывшим посреди ночи. Только вместо уколов совести я получал целый букет неприятных ощущений: привкус меди во рту, голову, гудевшую, словно трансформаторная будка, и твёрдую уверенность в том, что моя левая рука сейчас весит никак не меньше пяти тонн.

Я с трудом разлепил глаза. Потолок. Та самая трещина в форме извилистой реки – всё на месте. Но лицо мне закрывало что‑то тёплое, мягкое, пахнущее антисептиком с едва уловимыми нотками жасмина.

– Лиза? – просипел я, пытаясь пошевелиться.

Моя железная сестра лежала прямо на мне, уткнувшись носом в мою ключицу. Дыхание ровное. Я кое‑как дотянулся каменными пальцами до её шеи и нащупал пульс – крепкий, размеренный, словно ход швейцарских часов. Никаких чёрных шипов. Никакой мутной пелены в глазах. Я выдохнул, будто действительно задерживал дыхание последние несколько минут.

Лиза открыла глаза – серые, ясные. И в них мгновенно вспыхнула та самая искра, которая бывает только у людей, готовых прибить того, кто напугал их до полусмерти.

– Ким, – прошипела она, отрываясь от меня и хватаясь за голову. – Ты больной. Ты меня чуть до инфаркта довёл.

– Рад тебя видеть, – криво усмехнулся я, пытаясь сесть. Нижняя часть тела отзывалась на это желание с тем же энтузиазмом, что и бревно. – Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Память не отшибло? Сможешь вспомнить, как звали твоего первого хомяка?

– Хомяка звали Пушок, и он умер, когда мне было семь, – Лиза поморщилась, потирая шею. На коже не осталось даже следа от чёрного шипа – будто его и не было вовсе. – Что за допрос? И почему мы на полу?

Я коротко, без лишних кровавых подробностей, рассказал ей про шип и про то, как перегрузил систему, чтобы выжечь эту дрянь. Лиза слушала, и выражение её лица постепенно становилось таким, будто я только что сообщил ей, что Земля на самом деле плоская и покоится на трёх китах, причём один из китов – я.

– То есть, – медленно произнесла она, – ты меня спас. Снова.

– Просто не хочу искать новую медсестру, – отмахнулся я. – Кадровый голод, сама понимаешь. Помоги мне в кресло. Нам пора выбираться отсюда.

Лиза молча подхватила меня под мышки и усадила в инвалидную коляску. Её руки дрожали, но лишь самую малость. Она закрепила мои неподвижные ноги на подножках, а потом вдруг наклонилась. Её губы коснулись моего лба – не мимоходом, не по‑деловому, а горячо, долго, слишком близко к запретной черте.

– Не делай так больше, – прошептала она мне на ухо. – Никогда.

У меня пересохло в горле, а пульс подскочил так, что, будь я подключён к монитору, тот наверняка бы запищал. Но я не мог позволить себе поддаться эмоциям. Не сейчас, не посреди этого хаоса.

– Поехали, – хрипло бросил я, разворачивая кресло к двери. – У меня такое чувство, что, пока мы тут занимались микрохирургией, наверху случился настоящий апокалипсис.

И я не ошибся. На первый взгляд, в клинике всё выглядело… нормально? Нет, не то слово. Всё выглядело так, будто кто‑то накачал больничные коридоры веселящим газом и раздал каждому пациенту по котёнку.

Мы выехали из лифта на третьем этаже, где располагались VIP‑палаты. Вместо привычного стона больных, бряцания каталок и ворчания санитаров доносился смех – искренний, заливистый. Из палаты номер 312, где обитал Семён Исакович – местный олигарх с язвой желудка и лицом человека, который всю жизнь жевал лимоны, – слышались звуки гитары и пение. Сам Семён Исакович, который, казалось, не улыбался никому, кроме своего нотариуса, надрывался в хоровой песне.

– За здоровье, за русскую удаль! – орал он.

Я резко затормозил кресло. Лиза переглянулась со мной.

– Это Семён Исакович? – шёпотом спросила она. – Ему же вчера приезжал нарколог из университета, читал лекцию о вреде алкоголя. Он тогда от злости стаканы на столе гнул.

– Подожди, – я поднял руку, заставляя себя сосредоточиться. Мой мозг, этот проклятый суперкомпьютер, уже начал сканировать обстановку.

Из соседней палаты вышла Маргарита Павловна – дама из высшего общества, настолько перекачанная ботоксом, что её лицо напоминало плохо надутый воздушный шар. Она шла, раскинув руки, словно собиралась обнять весь мир. На губах играла блаженная улыбка, которая на её обычно каменном лице выглядела куда страшнее любой гримасы боли.

– Девочка моя! – воскликнула она, бросаясь к Свете, стоявшей у сестринского поста с лотком таблеток. – Как я рада тебя видеть! Вспомни, мы же с тобой в детстве собирали ромашки на лугу! Ты была такой светлой, такой чистой!

Света испуганно моргала, прижимая лоток к груди. Её глаза стали размером с блюдца.

– Маргарита Павловна, вы меня с кем‑то путаете… Я из Воронежа, и мы раньше не…

– Тише, тише, солнце моё! – Маргарита обняла её, едва не раздавив пластиковые стаканчики. – Я помню, я всё помню! Как мы пекли пирожки с вишней! Твои золотые руки! Я никогда не забуду!

По спине у меня пробежал холодок. И дело было не в том, что эта суровая дама вдруг вспомнила о человечности. Дело было в деталях. Пирожки с вишней. Золотые руки. Это были дословные фразы, которые Света повторяла каждый день, рассказывая всем о своей бабушке из Воронежа. А у Маргариты Павловны была аллергия на вишню – я сам видел это в её медицинской карте.

Это не были воспоминания. Это было копирование. Плагиат чужой памяти.

– Лиза, – тихо позвал я, – посмотри на их глаза.

Лиза присмотрелась к Маргарите. Зрачки женщины были расширены до предела, занимая почти всю радужку. А в глубине этих зрачков мелькало что‑то странное – тёмная, едва уловимая пульсация, словно кто‑то капнул чёрной туши в воду, и она медленно расходилась кругами.

– Что с ними? – Лиза поёжилась. – Они ведут себя так, будто съели ведро антидепрессантов.

– Хуже. Их память переписывают, – я развернул кресло к сестринскому посту. – Света! Иди сюда!

Света выскользнула из объятий безумной пациентки и подбежала ко мне. Она была бледной, напуганной, но, как всегда, собранной.

– Александр Сергеевич! Я вам тут бульон оставила, он в микроволновке… И пирожок с капустой, он у меня получился особенно тонкий…

– Света, стой, – я взял её за запястье. – Слушай внимательно. Ты сегодня делала ингаляции в VIP‑коридоре?

Она кивнула, машинально поправляя мне воротник халата.

– Да, по расписанию. Семён Исакович просил ромашку, а Маргарите Павловне назначили эвкалипт. А что?

– А то, что они сейчас вспоминают твоё детство вместо своего. И пахнет от них не ромашкой, – я втянул воздух. Из вентиляционной решётки над постом тянулся едва уловимый сладковатый, приторный запах – как жжёный сахар, смешанный с пылью. – Лиза, закрой вентиляцию. В этой палате. Прямо сейчас.

– Что?

– Закрой! Заткни чем угодно!

Лиза не стала спорить. Она схватила со стола пачку стерильных салфеток, запихала их в решётку и придавила тяжёлой кружкой.

Тем временем я подкатил к Семёну Исаковичу, который всё ещё пел, уронив гитару на пол. Его глаза были стеклянными, на губах застыла идиотская улыбка.

– Семён Исакович, – громко сказал я, – как вас зовут? Кто вы?

– Я? – он посмотрел на меня, как на старого друга. – Я Сёма. Я добрый парень. Я никогда никого не обманывал. Я помогал бабушке доить корову, а деду – чинить трактор. Я не брал взяток, Ким. Честно! Я всегда жил честно!

Проклятье. Вот оно. Перепись памяти. Проклятая пыль, которую я видел в лаборатории, не просто вызывала эйфорию. Она вытаскивала наружу самые светлые, самые желанные фантазии человека – те, о которых он тайно мечтает в три часа ночи, – и превращала их в реальность, стирая прошлое.

Семён Исакович никогда не видел трактора, кроме как на выставке в «Крокус‑Экспо». А его бабушка умерла, когда ему было три года, оставив ему в наследство лишь счёт в швейцарском банке и привычку смотреть на всех свысока. Но сейчас он искренне верил, что был праведным пастухом.

– Это ингаляции, – пробормотал я, чувствуя, как мозг переключается в режим турбо‑расчёта. – Они дышат этой пылью. Та дрянь, что была в титановых пластинах, не только в твёрдом виде держится. Кто‑то запустил её в вентиляционную систему. Но поражает она только тех, кто делает ингаляции. Пар, влага – идеальный транспорт для микроспор. Они попадают в лёгкие, потом в кровь и прямиком в мозг. Центр удовольствий работает на максимум, а участок, отвечающий за реальные воспоминания, просто сгорает.

Система внутри меня вдруг ожила, подтверждая догадки. Перед глазами замелькали графики и диаграммы:

ОБНАРУЖЕН МАССОВЫЙ ТОКСИЧЕСКИЙ КОНТАМИНАТ

ПУТЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ: АЭРОЗОЛЬНЫЙ (ВЛАЖНЫЙ)

ПОРАЖЕНИЕ ЦНС: 100 % (СИНДРОМ ЛОЖНОЙ НОСТАЛЬГИИ)

ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ БЛОКИРОВКА ИСТОЧНИКА

Примечательно, что система не предлагала мне расслабиться. Она требовала действий.

– Лиза! – я резко развернул кресло. – Мы должны перекрыть главную вентиляционную задвижку. Она на техническом этаже, прямо над VIP‑крылом. Если пыль пойдёт дальше, в обычные палаты, мы получим клинику счастливых, но абсолютно потерянных людей.

– Но как мы туда попадём? Там кодовый замок, а ключи только у…

– У Дмитрия Борисовича, – закончил я. – Где наш главврач?

– Он у себя в кабинете, – подала голос Света, всё ещё сжимая в руках пакет с пирожками. – Заперся. Сказал, что его никто не должен беспокоить. Он… он странно себя вёл.

– Странно – это как?

– Он улыбался, – Света поёжилась. – По‑настоящему улыбался. Как маленький мальчик.

Мой желудок сжался в ледяной комок. Дмитрий Борисович. Наш главврач, чья главная гордость заключалась в умении так изящно воровать из бюджета клиники, что этому можно было бы преподавать в Гарварде. Если он вдохнул эту дрянь…

– Беги в его кабинет, – рявкнул я Лизе. – Спрячь его ингалятор. Выброси в окно, если надо! А я еду на технический этаж.

– Саша, ты не можешь…

– Могу! – я ударил каменной рукой по подлокотнику, и пластик разлетелся на куски. – У меня нет ног, зато голова сейчас работает быстрее, чем весь наш консилиум вместе взятый! Я разберусь с вентиляцией. Ты – с Дмитрием. Света, оставайся здесь. Не пускай никого в палаты, где есть ингаляторы. Объяви карантин. Хоть чуму придумай!

Я рванул кресло к лифту, отказываясь думать о том, сколько ещё месяцев жизни сожгут мои мышцы, если мне снова придётся прибегнуть к проклятой энергии. Сейчас это было неважно. Если я не остановлю этот карантинный блюз, месяцев жизни у меня вообще не останется.

Технический этаж встретил меня гулом мощных турбин и запахом машинного масла. Здесь было душно, а вентиляционные трубы, опутанные проводами, тянулись вдоль стен, словно артерии гигантского монстра. Я ехал по узкому коридору, ориентируясь по схеме, которую система услужливо подсвечивала в моём сознании зелёным маркером.

Главный распределительный щит находился в конце коридора. Он гудел, но заслонки были полностью открыты, загоняя воздух в систему с утроенной силой. Кто‑то уже подкрутил настройки.

Я подкатил к щитку и замер. На панели управления, прямо поверх предупреждающей таблички, была нарисована маленькая чёрная галочка. Знак, который я уже видел. Знак тех, кто делает бизнес на проклятиях.

Мой мозг мгновенно выдал раскладку. Чтобы заблокировать подачу воздуха в VIP‑крыло, нужно вручную опустить три стальные задвижки. Они были тугими, рассчитанными на силу двух здоровых рук. У меня была одна живая рука и одна каменная.

– Ладно, Ким, – прошептал я, вытирая пот со лба. – Пора поработать грузчиком.

Я упёрся левой рукой в первую задвижку. Каменная плоть содрогнулась. Система предупреждающе пискнула: оставалось три процента резерва. Я не мог использовать разряд. Нужна была грубая, тупая физическая сила.

Я давил изо всех сил. Чёрные вены на руке вздулись, пульсируя ядовитым светом. Металл скрипел, сопротивляясь. Мои неподвижные ноги соскользнули с подножек кресла, и я повис в воздухе, удерживая себя на весу только за счёт поручня правой рукой, пока левая медленно, миллиметр за миллиметром, тянула стальной рычаг вниз.

Хруст. Щёлчок. Задвижка встала на место. Воздуховод слева затих.

Одна вниз. Две сверху. Я перехватился, чувствуя, как правая рука немеет от напряжения. Вторая пошла легче – видимо, хватка у моей проклятой клешни была покрепче любого гаечного ключа. Скрежет, удар. Готово.

Третья.

Я потянулся к ней, когда услышал шаги. Не Лизы. Не Светы. Тяжёлые, уверенные шаги человека, который точно знает, чего хочет.

Из полумрака коридора вышел Дмитрий Борисович.

На первый взгляд, с ним было всё в порядке. Даже слишком. Он всегда сутулился, его костюмы топорщились на животе, а взгляд был взглядом загнанного бухгалтера. Но сейчас передо мной стоял другой человек. Спина прямая, как струна. Плечи расправлены. Он скинул пиджак, и его рубашка была расстёгнута на три пуговицы, открывая грудь, которая… которая не обвисла, как положено пятидесятилетнему бюрократу. Она была подтянутой, словно он последние десять лет только и делал, что качал железо.

Но самое страшное было в его лице. Морщины разгладились, подбородок стал твёрже. Он выглядел лет на десять моложе. А вот его глаза… Глаза были безумны. Расширенные зрачки плавали в белках, как капли нефти в воде, и в них плясал абсолютный, евангельский восторг.

– Дмитрий Борисович, – выдохнул я, не отпуская третью задвижку. – Вы здесь? Лиза вас искала.

– Лиза? – он улыбнулся. Улыбка была жуткой, натянутой до ушей. – Какая милая девочка. Я помню, как учил её кататься на велосипеде. Она упала, разбила коленку, а я нёс её на руках и пел песню. Я был таким хорошим отцом, Ким. Таким хорошим!

Меня передёрнуло. У Дмитрия не было детей. Никогда не было. Три развода из‑за одержимости работой и деньгами. Он не учил Лизу кататься на велосипеде, он два года назад оштрафовал её за опоздание на пять минут!

– Дмитрий, послушай меня, – я старался говорить ровно, хотя рука на задвижке дрожала. – Тебя отравили. Эта пыль в вентиляции меняет твою память. Ты никогда не был хорошим отцом. Ты украл деньги из пенсионного фонда клиники в прошлом году. Ты брал откаты у поставщиков оборудования. Ты бросил жену, когда она заболела. Это реальность, Дмитрий. Ты – вор и подонок.

Я знал, что делаю. Жёстко? Да. Но мне нужно было пробить эту эйфорию, вызвать шок, вернуть его в настоящее, где всё плохо, но оно – настоящее.

Его улыбка дрогнула. На секунду, на долю секунды в глазах мелькнуло что‑то живое, человеческое – ужас и боль осознания. Но тут же погасло, затянутое чёрной пеленой.

– Неправда, – прошептал он, шагая ко мне. Кулаки сжались. – Я никогда не воровал. Я заработал всё честным трудом. Я помогал людям. Я строил больницы для бедных. Мои родители гордились мной!

Он подошёл вплотную, навис надо мной. От него пахло тем же сладким, приторным запахом жжёного сахара и гнилых груш. Его глаза оказались совсем близко – чёрные, пустые, счастливые.

– Не порть мне это, Ким, – прошипел он, и его рука легла на мою левую руку, сжимавшую задвижку. Пальцы были горячими, как утюг. – Не порть мой праздник. Я наконец‑то счастлив. Я наконец‑то чист. Оставь вентиляцию. Пусть все станут чистыми. Пусть все вспомнят, как было на самом деле!

Он потянул меня на себя. Каменная рука не выдержала рывка – я выпустил рычаг, и задвижка с лязгом отскочила обратно вверх. Воздух снова с рёвом пошёл в трубы.

Я ударил его. Правой, живой рукой. Прямо в идеальный, помолодевший подбородок. Это был жалкий удар – я сидел в кресле, без опоры, без вложенного веса тела. Дмитрий даже не покачнулся. Он просто улыбнулся шире и схватил меня за горло.

– Видишь, Ким? – бормотал он, сжимая пальцы. – Ты тоже хочешь этого. Ты устал быть калекой. Ты устал от боли. Вдохни. Просто вдохни. И ты вспомнишь, что твои ноги всегда были здоровыми. Что ты танцевал на выпускном. Что твоя мама пекла лучшие в мире пирожки.

Темнота поползла по краям зрения. Хватка была чудовищной. Я дёрнулся, пытаясь дотянуться каменной рукой до его лица, но он держал меня на вытянутой руке, как котёнка. Система перед глазами взвыла:

КРИТИЧЕСКОЕ ПАДЕНИЕ КИСЛОРОДА В КРОВИ

ВРЕМЯ ДО ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ: 0:00:07… 0:00:06…

Тьма уже не просто ползла по краям зрения – она сжимала его, как тиски, оставляя лишь узкую щель, в которой плясало перекошенное от восторга лицо Дмитрия Борисовича. Его пальцы, горячие, словно раскалённые прутья, вдавливались в мою шею.

«Пирожки… мама… выпускной…» – его слова дробились в сознании, смешиваясь с хрипом, который я уже не мог удержать. И вдруг сквозь этот хаос пробилась мысль – чёткая, ледяная, спасительная.