Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Пирожки.

Света и её пирожки. Эта дрянь не просто стирала память. Она вытаскивала наружу навязчивые, прилипчивые образы, которые крутились у человека в голове последние дни, и вплетала их в ложное прошлое. Значит, эффект держался на инерции восприятия. Значит, он не был абсолютным. Значит, его можно было пробить.

Я перестал дёргаться. Перестал пытаться дотянуться до него каменной рукой. Вместо этого я обмяк – совсем, до последней капли сопротивления. Дмитрий Борисович на секунду ослабил хватку, решив, что я сдаюсь.

– Ты прав… – прохрипел я, глядя ему прямо в эти чёрные, маслянистые зрачки. – Я устал. Я так устал быть калекой. Пусть всё будет хорошо… Пусть я снова смогу ходить…

Его улыбка стала шире, почти счастливой. Он чуть наклонился, будто хотел прошептать мне какую‑то утешительную ложь, которая должна была окончательно добить меня.

И в этот миг я ударил.

Не кулаком. Не энергией. Я ударил тем, что у меня оставалось, – болью. Той самой, что годами жила во мне, въелась в кости, пропитала каждую клетку. Я сфокусировал её, сжал в тугой, жгучий комок и через прикосновение своей каменной руки послал этот импульс прямо в его запястье, в ту самую точку, где его кожа соприкасалась с моей.

Это не был разряд. Это был крик. Беззвучный, но такой громкий, что, казалось, должны были лопнуть стёкла в радиусе километра.

Дмитрий Борисович взвыл. Он отлетел назад, будто его швырнуло взрывной волной, и рухнул на пол, хватаясь за почерневшее запястье. Кожа в месте контакта пузырилась, покрывалась коркой, словно её обожгло изнутри. Его лицо исказилось не от эйфории, а от настоящей, животной боли. И в этом искажении на долю секунды проступила его настоящая маска – усталого, циничного, измученного человека, которого я знал годами.

Я жадно втянул воздух, чувствуя, как лёгкие снова наполняются, как тьма отступает. Кашляя, я развернул кресло к щитку. Третья задвижка всё ещё была поднята, и воздух с рёвом рвался в трубы.

– Нет уж, – прохрипел я. – На сегодня веселья хватит.

Собрав остатки сил, я обеими руками – живой и каменной – вцепился в рычаг. Каменная рука, несмотря на почерневшую, потрескавшуюся поверхность, была по‑прежнему сильнее любой гидравлики. Я навалился всем весом, который мог удержать в этой проклятой коляске, и рванул вниз.

Металл протестующе взвизгнул, потом хрустнул, и задвижка наконец встала на место. Воздуховод захлебнулся и затих. Рёв сменился сдавленным шипением, а потом и вовсе стих.

– Конец песне, – выдохнул я, падая обратно в кресло и чувствуя, как из последних сил дрожат мышцы.

Дмитрий сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Он больше не кричал. Он тихо всхлипывал, прижимая к груди обожжённую руку. По его лицу, теперь уже не молодому и не идеальному, катились слёзы, смывая с кожи иллюзию.

– Это ложь… – шептал он, глядя перед собой невидящими глазами. – Мои родители гордились мной… Я не брал взяток… Я хороший человек…

– Ты вор, Дмитрий, – я подъехал к нему и положил тяжёлую каменную руку ему на плечо. Она была холодной, как приговор. – Но теперь у тебя есть шанс им не быть. Когда эта дрянь выветрится, ты вспомнишь правду. И поверь, она будет больнее моего удара.

В этот момент раздался резкий, металлический лязг. Дверь технического этажа с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Я дёрнулся, ожидая увидеть Лизу или, на худой конец, охрану.

Но это была не Лиза.

Из лифта, мягко ступая, вышел человек, которого я считал мёртвым. Профессор Козлов. Тот самый гений, который когда‑то руководил исследовательским отделом, а потом пропал после взрыва в лаборатории. Тот, чьи безумные идеи о сращивании человека и проклятия привели к тому, что я теперь сижу в этой коляске.

Он выглядел… безупречно. Это было первое слово, которое пришло мне на ум. Ни одной морщины. Кожа гладкая, сияющая, будто у юноши. Спина прямая, движения плавные, уверенные. На нём был свежий, ослепительно белый халат, и он шёл так, словно под ногами у него были не ржавые металлические плиты, а облака.

Но глаза… В них не было ни капли человеческого тепла. Только чистый, фанатичный огонь. Огонь человека, который нашёл свой смысл и теперь готов сжечь ради него весь мир.

В руке, затянутой в тонкую латексную перчатку, он держал шприц. Огромный, с толстыми стенками. Внутри медленно пульсировала густая чёрная жидкость – будто живое сердце, запертое в стеклянной ловушке.

Я замер. Даже Дмитрий перестал всхлипывать и уставился на Козлова с открытым ртом.

– Козлов, – выдохнул я. – Ты сдох.

– Смерть – это лишь неудачная гипотеза, Александр, – мягко произнёс Козлов. Его голос звучал бархатно, убаюкивающе, от чего становилось только страшнее. – Я видел её. Я был по ту сторону. И я вернулся, чтобы нести свет.

Он сделал ещё один шаг ко мне. Кресло упёрлось в стену – отступать было некуда.

– Ты пытался остановить эволюцию, – Козлов покачал головой, словно укоряя нерадивого ученика. – Ты отрезал себя от дара. Ты променял силу на жалкую человеческую слабость. Но я не в обиде. Твой отказ… он стал моим вдохновением. Я понял, как очищать проклятие. Как делать его совершенным.

Он поднял шприц. Чёрная жидкость внутри забилась быстрее, словно чувствуя близость моего аномального поля, отзываясь на него, как хищник на запах крови.

– Я наконец‑то синтезировал твою сыворотку, Ким, – улыбнулся Козлов, и эта улыбка была страшнее любого крика. – Твою эволюцию!

Глава 7
Формула безумного ученого

Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.

Голос в голове звучал неестественно, словно синтезированный, холодный и чужой. Я лежал на полу фармакологического отделения, уткнувшись носом в липкий кафель, и остро ощущал, что моё тело больше не подчиняется мне. Это не было похоже на то, как марионетку дёргают за нити. Хуже – я стал полем битвы двух воль, двух программ, сцепившихся в смертельной схватке.

Шея горела – не так, как горит кожа от скальпеля или йода, а изнутри, будто мне в яремную вену залили расплавленный свинец. Я с трудом повернул голову. Козлов стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел с напряжённым ожиданием, как ребёнок, который вот-вот лопнет воздушный шарик. Его глаза горели лихорадочным огнём.

Виктор Козлов. Тот самый тихий, лысый мужчина в очках с толстой оправой, заведующий фармакологическим отделением, вечно шуршавший бумажками и жаловавшийся на нехватку реагентов. Последний человек, от которого я ожидал проблем. Но он исчез. На его месте стоял безумец в белоснежном халате, с разгладившейся кожей и глазами, в которых тонуло здравомыслие. А в его руке был шприц с остатками моей крови.

– Ну? – выдохнул он, и его губы дрожали от нетерпения. – Чувствуешь? Чувствуешь, как рвутся цепи человеческого?

– Ощущение такое, будто мне в шею влили дешёвый энерджайзер, – прохрипел я, пытаясь приподняться. Левая рука, тяжёлая, каменная, скребла по полу, но пальцы не слушались – они подёргивались, словно к ним подключили источник переменного тока. – Виктор, ты дурак. Это не божественность. Это острая аутоиммунная реакция.

– Что Козлов? У него крыша поехала от скидок в аптеке?

– Хуже, – Лиза подошла вплотную и наклонилась ко мне. Запах её кожи – антисептик, кофе и что‑то горьковатое, цветочное, строгое – ударил в голову. – Он украл твою кровь.

Мои мысли на секунду замерли, а потом понеслись вскачь, перебирая варианты. Мою кровь. Ту самую, в которой плавает осколок проклятого матрикса. Которая способна прожигать позвоночники и отключать чужие аномалии. Чёрт. Чёрт. Чёрт!

– Как? Когда?

– Ночью. Он пробрался в лабораторию, пока мы были в операционной. Взломал свинцовый контейнер. Там были остатки твоей крови на осколках… и те образцы, что я не успела сдать в лабораторию. – Она сглотнула. – Я виновата, Саша. Я должна была…

– Перестань, – оборвал я. – Никто не мог предвидеть, что наш фармацевт вдруг решит стать алхимиком. Где он сейчас?

– В своём отделении. Но, Саша… он не один. Он ввёл себе эту дрянь.

Я смотрел на неё, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Человек, не имевший никакой аномальной совместимости, вколол себе концентрат проклятой ткани? Это было не просто самоубийство. Это могло стать угрозой для всего живого вокруг.

– И что с ним стало?

– Он думает, что он бог, – тихо сказала Лиза. – А его охранники… санитары Паша и Гена… они пьют его кровь. Буквально. Он их чем‑то заразил. Они двигаются… как ниндзя. Синхронно. На это жутко смотреть.

Я прикрыл глаза. Великолепно. Просто великолепно. Сумасшедший учёный, возомнивший себя творцом, два мутанта‑пешки и я – калека на колёсах. Ближний бой исключён. Я даже в туалет сам дойти не могу, а тут надо сражаться с фармакологическим мессией. Ситуация была безнадёжной, но сдаваться я не собирался.

– Вези меня к нему, – сказал я.

Лиза кивнула, не задавая лишних вопросов. Она покатила мою коляску по коридору. Мимо пробежала Света с подносом, на этот раз с ромашковым чаем. Увидев нас, она замерла, её глаза мгновенно наполнились слезами. Эта девочка умела плакать по любому поводу, даже когда просто роняла ручку. Но сейчас её интуиция явно била тревогу.

– Александр Сергеевич! – она бросилась наперерез, едва не расплескав чай. – Не ходите туда! Там страшно! Я слышала, как Паша хрустел костями…

– Света, – я мягко взял её за локоть своей мёртвой, каменной левой рукой. – Мне нужно разобраться с этим. Иди в ординаторскую. Запри дверь и не выходи, пока я не вернусь. Хорошо?

Она кивнула, глотая слёзы, но послушалась. Моя добрая, преданная помощница. Если бы не она, эту клинику давно бы накрыл хаос. Пока мы ехали в лифте, я пытался выстроить план. Сила против силы не сработает. Козлов, если он действительно ввёл себе матрикс, обладает регенерацией. Мои удары – что каменной рукой, что словами – его не остановят. Но у каждого безумца есть слабость. Мания величия. Ей можно управлять, как ревностью или страхом. Нужно только дёрнуть за правильную ниточку.

Дверь фармакологического отделения была распахнута настежь. Внутри царил разгром: стеллажи повалены, колбы разбиты, в воздухе висел кислый, тошнотворный запах гнили и чего‑то сладкого, приторного, похожего на прокисший сироп. На полу валялись десятки пустых шприцев.

– Козлов! – крикнул я, въезжая в отделение. Лиза осталась у двери, сжимая в руках тяжёлый дефибриллятор, который прихватила по пути. На неё было страшно смотреть, но я знал: она не отступит.

Тишина. Потом – шорох. Из‑за упавшего холодильника вышли двое. Паша и Гена. Здоровенные санитары, которых я всегда считал простыми и недалёкими. Сейчас они выглядели иначе: осанка идеальная, мышцы перекатываются под кожей ритмично, как поршни. Глаза мутные, зрачки сужены до точек. Движения синхронные, словно у часовых механизмов. Они шагнули влево, затем вправо, перекрывая мне путь. Ниндзя из морга. Кто бы мог подумать.

– Пропустите, – ровно сказал я.

Они не ответили. Только склонили головы набок, будто прислушиваясь к чему‑то, чего я не слышал. И тут появился он.

Виктор Козлов. Вернее, то, что от него осталось. Лысина исчезла, её заменили густые, чёрные волосы, похожие на проволоку. Морщины разгладились, кожа приобрела неестественный, фарфоровый блеск. Он выглядел лет на тридцать моложе. Но глаза… глаза были как две чёрные дыры, в которых тонуло здравомыслие. На нём болтался белый халат, а в руке он держал огромный шприц. В нём плескалось что‑то тёмное, густое, с фиолетовым отливом. Моя кровь. Точнее, концентрат моей крови.

– Александр! – Козлов расплылся в улыбке, растянувшейся чуть шире, чем позволяли человеческие связки. – Ты пришёл! Я знал, что ты придёшь!

Его голос звучал слишком восторженно, как у ребёнка, показывающего родителям свой первый рисунок. Только рисунок был нарисован кровью, а родители – парализованный калека и его безумный коллега.

– Виктор, – я постарался говорить спокойно. – Какого чёрта ты творишь? Ты же понимаешь, что эта дрянь тебя убьёт?

– Убьёт? – он расхохотался, и звук этот был неприятным, скрежещущим. – Она меня омолодила! Я чувствую… я чувствую каждый атом своего тела! Клетки делятся, Александр! Они поют! Это не просто регенерация, это трансценденция! Я перешагнул через смерть!

Он шагнул ближе. Паша и Гена синхронно отступили, освобождая ему дорогу. Хорошо. Значит, командует он. Без него эти двое просто встанут и будут смотреть в стену. Нужно бить по голове. По его эго.

– Виктор, послушай, – я поднял правую руку ладонью вперёд. – Ты ввёл себе микродозу. Верно? Ты же не идиот, чтобы колоть всё сразу.

– Разумеется! – он выпятил грудь, словно голубь. – Я учёный! Я провёл расчёты! Доза в 0,05 миллиграмма на килограмм веса дала идеальный эффект! Ткани регенерируют, пигментация восстановилась…

– А личность? – перебил я. – Ты чувствуешь себя собой, Виктор? Или кем‑то другим?

Он замер. Улыбка дрогнула, но тут же вернулась, ещё шире.

– Личность – это иллюзия! Ограничение! Я сбросил оковы разума! Я вижу формулы, Александр! Я вижу, как работает проклятие! Оно не разрушает, оно строит! Строит нового человека! И ты… – он указал на меня шприцем, как дирижёр палочкой. – Ты – ключ! В тебе полная доза! В тебе живёт бог, запертый в парализованном теле! Я должен его освободить!

Бред. Грандиозный, масштабный бред. Но в нём была своя логика. Козлов всегда был на вторых ролях. Тихий лаборант, завидовавший хирургам, их славе, их власти над жизнью и смертью. Теперь он решил стать богом, используя меня как инкубатор. Какой кошмар. Меня сейчас изматывает каждый шаг, а этот псих решил сделать из меня аватару.

– Виктор, – я перешёл на низкий, вкрадчивый тон, тот самый, которым уговариваю пациентов не дёргаться на столе. – Ты говоришь, что видишь формулы. Но что ты видишь на самом деле? Хаос. Твоя регенерация – это побочный эффект, как тошнота от химиотерапии. Ты не управляешь процессом. Ты – раб матрикса. Он сожрёт твой мозг через неделю. Оставит от тебя овощ с идеальной кожей. Иди сюда. Давай поговорим. Как коллеги. Ты же хочешь понять, как работает матрикс на самом деле? Не через манию величия, а через науку?

Я видел, как он колеблется. Его глаза на секунду стали осмысленными. Манипуляция. Мой единственный козырь. Я не мог драться, не мог убежать. Но я мог играть на его тщеславии. Боги любят, когда им льстят. Боги любят, когда их признают.

– Наука… – прошептал он. Шприц опустился на дюйм. – Да. Я хочу понять…

– Тогда положи шприц, – мягко сказал я. – И давай обсудим твои расчёты. Я врач, Виктор. Я единственный, кто может тебе помочь. Без меня ты просто сойдёшь с ума. Твои ниндзя меня не спасут.

Козлов замер. В его чёрных глазах шла борьба: разум против безумия, наука против мании. Секунда. Две. Три. Я уже думал, что получилось. Что я достучался до него. Но тут он вдруг улыбнулся. Улыбкой человека, который только что решил самую сложную задачу в своей жизни.

– Нет, Александр, – сказал он тихо. – Ты лжёшь. Ты хочешь забрать это у меня. Ты завидуешь. Ты – калека, а я – бог. И я знаю, что делать. Мне не нужна твоя помощь. Мне нужна твоя кровь!

Он шагнул вперёд – быстро, слишком быстро для обычного человека. Паша и Гена синхронно схватили Лизу, которая попыталась ударить Козлова дефибриллятором. Она кричала, звала на помощь, но два гиганта держали её, как клещи.

– Лиза! – я дёрнулся в коляске, пытаясь встать, но мёртвые ноги не дали мне шанса. Проклятие! Система! Помогите!

Система в голове молчала. Ноль процентов резерва. Я был пуст. Просто кусок мяса на колёсиках.

Козлов подошёл вплотную. Я чувствовал его дыхание – сладковатое, с запахом гниющих фруктов. Его рука со шприцем метнулась вперёд. Я попытался отмахнуться левой, каменной рукой, но он был быстрее. Намного быстрее. Игла блеснула в свете люминесцентных ламп.

Укол.

Резкая, обжигающая боль вонзилась в шею, прямо в яремную вену. Я почувствовал, как ледяная жидкость врывается в кровоток, разливаясь по телу огненной рекой. Это была не просто кровь. Это был концентрат чистого, дистиллированного безумия.

– Да! – заорал Козлов, отшагивая назад. – Расти! Стань богом!

Мир перед глазами взорвался. Боль, свет, тьма – всё смешалось в одном безумном водовороте. Шея горела, словно туда залили жидкий азот, а потом подожгли. Система, которая до этого молчала, вдруг взвыла, как сирена воздушной тревоги. Но это был не обычный сигнал. Голос в голове зазвучал не механически. Он звучал… испуганно.

«Ошибка! Обнаружен чужеродный код! Права администратора скомпрометированы! Перезапись…»

Перед глазами замелькали красные строки, сливаясь в сплошной поток. Я чувствовал, как моё тело – парализованное, беспомощное – начинает дёргаться. Не по моей воле. По чужой. Козлов что‑то кричал, Лиза звала на помощь, но их голоса тонули в гуле, заполнившем мою черепную коробку. Чужеродный код. Перезапись. Кто‑то пытался взломать меня, выкинуть меня из собственного тела, забрать контроль.

«Перезапись… 10 %… 20 %…»

Я упал. Вернее, моё тело упало. Коляска опрокинулась, и я рухнул на холодный, липкий пол, среди осколков колб и пролитых реактивов. Моя левая рука, чёрная и каменная, скребла по кафелю, пытаясь зацепиться, но пальцы не слушались. Они двигались сами по себе, ломая плитку.

«Перезапись… 40 %…»

Мои глаза. Я не мог их закрыть. Они смотрели в потолок, на мигающий свет лампы, и я видел, как на краю зрения появляется что‑то новое. Тёмное. Маслянистое. Щупальца чужой воли, обвивающие мой разум.

«Права администратора скомпрометированы! Попытка изъятия носителя…»

– Нет, – прохрипел я, чувствуя, как кровь заполняет рот. – Это… моё… тело…

Но система не слушала. Козлов не слушал. Никто не слушал. Чужеродный код продолжал свою работу, стирая меня, стирая Александра Кима – хирурга, калеку, человека. Перезапись. Полная. Безвозвратная.

«Перезапись… 85 %… 90 %… 95 %…»

Последнее, что я увидел, прежде чем тьма поглотила сознание, – лицо Козлова. Он склонился надо мной, и на его фарфоровой маске сияла торжествующая улыбка.

– Бог рождён, – прошептал он.

А потом свет погас. И остался только голос. Чужой. Холодный. Абсолютный.

«Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.»

Глава 8
Перезагрузка системы

Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.

Голос в голове звучал неестественно, словно синтезированный, холодный и чужой. Я лежал на полу, уткнувшись носом в липкий кафель, и остро ощущал, что моё тело больше не подчиняется мне. Это не было похоже на то, как марионетку дёргают за нити. Хуже – я стал полем битвы двух воль, двух программ, сцепившихся в смертельной схватке.

Шея горела – не так, как горит кожа от скальпеля или йода, а изнутри, будто мне в яремную вену залили расплавленный свинец. Я с трудом повернул голову. Козлов стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел с напряжённым ожиданием, как ребёнок, который вот-вот лопнет воздушный шарик. Его глаза горели лихорадочным огнём.

– Ну? – выдохнул он, и его губы дрожали от нетерпения. – Чувствуешь? Чувствуешь, как рвутся цепи человеческого?

– Ощущение такое, будто мне в шею влили дешёвый энерджайзер, – прохрипел я, пытаясь приподняться. Левая рука, тяжёлая, каменная, скребла по полу, но пальцы не слушались – они подёргивались, словно к ним подключили источник переменного тока. – Виктор, ты дурак. Это не божественность. Это острая аутоиммунная реакция.

Он отступил на шаг, и его фарфоровое лицо исказилось.

– Что?

– Отторжение, Виктор. Как при пересадке почки, только вместо почки ты мне впихнул свой мусор, – я закашлялся, и на губах осталась кровавая пена. – Мой организм тебя ненавидит. Моя кровь тебя ненавидит. И, что немаловажно, я тебя ненавижу.

Это была чистая правда. Система внутри меня билась в агонии. Чужеродный код Козлова пытался переписать мои нейронные связи, но натыкался на глухую стену моего упрямства, на жёсткую, выработанную годами хирургической практики волю. Моё тело воспринимало его «божественный» матрикс как инфекцию, как грязь, которую нужно выжечь любой ценой.

Я попытался опустить глаза, чтобы посмотреть на шею. Кожа ниже челюсти чернела прямо на глазах. Живая, здоровая ткань покрывалась тёмными, маслянистыми пятнами, которые медленно ползли вверх к лицу и вниз к груди. Это напоминало некроз или татуировку, нанесённую неумелой, дрожащей рукой.

Перед внутренним взором бешено мигали строки системных уведомлений:

'ОШИБКА СИНХРОНИЗАЦИИ. ЧУЖЕРОДНЫЙ КОД АКТИВЕН.

АУТОИММУННЫЙ ОТВЕТ НОСИТЕЛЯ: КРИТИЧЕСКИЙ.

ПРОГНОЗ: СМЕРТЬ НОСИТЕЛЯ ЧЕРЕЗ 00:04:30'.

Четыре с половиной минуты. Замечательно. Я лежал на полу среди осколков колб, рядом стоял безумный фармацевт, одержимый манией величия, а в углу два его санитара‑мутанта держали Лизу. Моя железная Лиза. Она молчала, только смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В её взгляде читалось всё: страх, отчаяние и готовность рвать зубами, если понадобится.

– Саша! – крикнула она, дёргаясь в хватке Паши. – Саша, что с тобой⁈

– Кожа стала модной, Лиз, – выдавил я, пытаясь улыбнуться, но получился лишь болезненный оскал. – Весьма в готическом стиле. Анастасия была бы в восторге.

Козлов вдруг расхохотался – громко, истерично, запрокинув голову.

– Ты просто сопротивляешься! Ты боишься своего величия! Я тоже боялся, Александр! Но потом я принял это! Прими и ты!

Он шагнул ко мне, занося ногу для удара. И в этот момент моё тело конвульсивно дёрнулось – не от его пинка, а от внутреннего взрыва. Чужая воля попыталась захватить контроль над моим мозгом. Это было мерзко, словно кто‑то скользкими пальцами полез в мои мысли, пытаясь выудить оттуда пароль. В голове загудел приказ: «Падай ниц. Служи. Слушай создателя».

Но этому не бывать.

Я хирург. Я привык отсекать всё лишнее, всё, что мешает жить. И сейчас пациентом был я сам. Мне не нужно было убивать себя, чтобы остановить эту заразу. Нужна была очистка. Банальный плазмаферез – процедура, при которой кровь пропускают через фильтр, удаляя токсины, антитела и прочую дрянь, а затем возвращают обратно. В моём случае токсином был сам Козлов с его божественным комплексом.

Но где взять аппарат для плазмафереза посреди разгромленной лаборатории? Нигде. Зато у меня была левая рука.

Я посмотрел на неё. Чёрная, каменная, с пульсирующими фиолетовыми венами – мой персональный аномальный реактор. Система заблокировала пять процентов резерва из‑за «компрометации прав администратора», но если я смогу перехватить кровоток… если смогу направить заражённую кровь через эту руку… моя аномальная плоть сожжёт чужой код, как вирус сжигает бактерию.

Будет больно. Больнее, чем опустить руку в кипяток. Больнее, чем роды. Но выбора не было.

– Виктор, – я поднял на него глаза, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беспомощно. – Ты прав. Я чувствую эту силу. Но она… она застряла. Мне нужна помощь.

Козлов замер, его взгляд заметался.

– Помощь? Какая помощь? Ты должен сам…

– Мне нужно очистить сосуды, идиот! – рявкнул я, и моя правая рука судорожно схватила себя за левое запястье. – Кровь не подходит! Реакция! Если не очистить её, твой «бог» сдохнет от сепсиса через три минуты!

Он колебался. Его раздутое эго боролось с инстинктом самосохранения. Эго, как ни странно, победило.

– Фильтр? Какой фильтр? Я не…

Я не стал ждать его разрешения. Правой рукой я сжал левое запястье, создавая турникет, перехватывая кровоток. А потом направил всю свою волю, всю ненависть, всю хирургическую точность в левую руку.

– Работай, сволочь! – прорычал я сквозь зубы.

Система взвыла:

'ВНИМАНИЕ! НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ЗАПУСК РУЧНОГО ФИЛЬТРА!

ВЕРОЯТНОСТЬ РАЗРУШЕНИЯ ТКАНЕЙ: 94 %'

Мне было плевать на вероятности. Я ощутил, как кровь ударила в каменную плоть – горячая, отравленная чужим кодом. И там начался ад.

Боль была ослепительной, белой, выворачивающей наизнанку. Я закричал, не в силах сдержаться. Мой крик эхом разнёсся по лаборатории, отражаясь от разбитых стеклянных шкафов. Левая рука вспыхнула: фиолетовые вены загорелись ослепительным светом, кожа пошла пузырями, каменная плоть трескалась, выпуская струйки чёрного дыма. Рука превратилась в печь, в которой сгорал чужеродный код Козлова. Я чувствовал, как его воля, его команды, его проклятые «права администратора» плавятся, как пластик в костре.

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ⁈ – завопил Козлов, хватаясь за голову. Он чувствовал, как связь между нами рвётся, как его код превращается в пепел. – СТОЙ! ТЫ УБЬЁШЬ НАС!

– Это… моё… тело! – выплюнул я сквозь кровавую пену.

Рука пульсировала, отталкивая очищенную кровь обратно в организм. Чёрные пятна на шее начали бледнеть – сначала медленно, потом всё быстрее. Жар отступал. Чужой голос в голове захлёбывался, визжал и распадался на бессмысленные символы.

«ОШИБКА. КОД УНИЧТОЖЕН. ЧУЖЕРОДНЫЙ ЭЛЕМЕНТ: 0 %»

Я разжал правую руку и обессиленно упал на спину, тяжело дыша. Левая рука дымилась, от неё несло гарью и жжёным мясом. Боль отступила, оставив после себя звенящую пустоту. Я сделал это. Провёл плазмаферез через собственную мутирующую конечность.

Козлов стоял надо мной, и его лицо исказилось от ярости. Его идеальная фарфоровая маска треснула, обнажая безумие.

– Ты… ты сжёг мою кровь! – прорычал он, и его руки дрогнули. – Ты отказался от бога! Ты… ты просто мясо!

– Я хирург, Виктор, – прохрипел я, глядя в его чёрные, безумные глаза. – А хирурги не верят в богов. Мы верим в скальпель, антисептик и в то, что таких, как ты, можно либо починить, либо усыпить.

Он зарычал, словно зверь, и бросился на меня. Его руки, усиленные регенерацией, были невероятно сильны. Он схватил меня за горло, сжимая пальцы, выдавливая воздух из лёгких. Лиза закричала. Паша и Гена синхронно шагнули вперёд, готовые разорвать её, если она попытается помочь.

Я задыхался. Пальцы Козлова сжимались, перекрывая доступ кислорода. Моя левая рука, обожжённая и едва живая, не могла его отшвырнуть. Система молчала, перезагружаясь после той экзекуции, которую я ей устроил. Конец? Не смешите меня. Хирурги не сдаются, пока в теле пульсирует хоть один сосуд.

Внезапно дверь лаборатории с грохотом распахнулась – так громко, что стёкла в шкафах зазвенели.

– Разрешите присутствовать⁈

Лёха. Мой верный, нелепый, вечно потеющий ординатор. Он стоял в дверях, словно герой боевика, если бы героями боевиков были напуганные ординаторы с дефибриллятором в руках. Аппарат был включён, лампочка мигала, кнопка заряда утоплена до предела.

– Лёха! – прохрипел я, чувствуя, как темнеет в глазах. – Бей его!

Козлов обернулся. Его безумный взгляд встретился с не менее безумным взглядом Лёхи.

– Кто ты такой, ничто…

Лёха не стал ждать. Он шагнул вперёд, размахнулся дефибриллятором, словно сковородкой, и приложил электроды прямо к голове Козлова.

– Клир!

Разряд. Двести джоулей прямо в черепную коробку. Козлова подбросило. Его руки разжались, и он рухнул на пол, дёргаясь в конвульсиях. Из ушей пошёл лёгкий дымок. Санитары Паша и Гена замерли, их глаза вдруг стали обычными – мутными, непонимающими. Без контроля Козлова они снова превратились в простых санитаров. Лиза вырвалась из их ослабевших рук и бросилась ко мне.

– Саша! Саша, дыши!

Она упала на колени, обхватив моё лицо руками. Её глаза были полны слёз. Я судорожно вдохнул, чувствуя, как лёгкие горят огнём, но работают. Никогда ещё воздух не казался таким сладким.

– Лёха… – прохрипел я, поворачивая голову к своему заместителю. – Ты… ты гений. Я повышу тебе зарплату.

Лёха стоял с дефибриллятором, его трясло, как в лихорадке, он глупо моргал.

– Я… я думал, это как в кино. Там всегда кричат «клир»…

– Это не кино, Лёха. Это наша больница, – я слабо усмехнулся, глядя в потолок. Боль постепенно отступала. Система в голове перезагружалась, выдавая знакомые строки зелёным текстом:

'ПЕРЕЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ…

УДАЛЕНИЕ ВРЕДОНОСНОГО КОДА: 100 %

ПРАВА АДМИНИСТРАТОРА ВОССТАНОВЛЕНЫ

НОСИТЕЛЬ СТАБИЛЕН'

Я был чист. Шея больше не чернела, хотя кожа всё ещё пылала огнём. Я попытался сесть, опираясь на руки. Лиза помогла мне, её пальцы дрожали, но она не отступала. Паша и Гена стояли, тупо глядя на своего бывшего начальника, который дёргался на полу в луже собственной слюны. Козлов был жив – его регенерация, даже нарушенная, не дала бы ему умереть от шока. Но его мозг сейчас плавился, как перегретый процессор.

– Нужно его связать, – сказал я, глядя на фармацевта с презрением. – И запереть в изоляторе. Пусть там строит из себя бога.

Система вдруг тихо пискнула. Ещё одно уведомление. Я прищурился, читая текст, всплывший перед внутренним взором.

'ОБНАРУЖЕН ЗАБЛОКИРОВАННЫЙ ФАЙЛ В ЛОГАХ СИСТЕМЫ

ИМЯ ФАЙЛА: Kozlov.log

СТАТУС: ЗАШИФРОВАН

СОДЕРЖАНИЕ: КООРДИНАТЫ'

Координаты. Я мысленно открыл файл. Строка цифр и букв. Место, куда Козлов ходил за своими «реагентами». Место, где варили эту дрянь. Место, где превращали людей в импланты.

«55.7311, 37.6234 – подвалы НИИ „Вектор‑7“».

НИИ «Вектор‑7». Закрытый научно‑исследовательский институт на окраине города. Тот самый, который с девяностых считался заброшенным. Тот самый, куда мы, студенты, боялись ходить даже на спор. Заброшенный? Как бы не так. Кто‑то там внизу всё ещё варил проклятия.

Я перевёл взгляд на Лизу, потом на Лёху, потом на санитаров, которые уже начали приходить в себя и жалобно скулить.

– Кажется, ребята, – тихо сказал я, сжимая каменные пальцы левой руки в кулак, – наша смена только начинается. И мы идём в подвал.