Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Я видел его воспоминания. Я видел «Вектор-7» семидесятых годов. Молодой инженер в спецовке стоит перед колбой, заполненной чёрной, пульсирующей жидкостью. Он прикладывает к стеклу свою левую руку – чёрную, обсидиановую. Жидкость внутри колбы реагирует, тянется к нему щупальцами света. Отец закрывает глаза, и по его щекам текут слёзы. Он знал, на что шёл. Он добровольно поглотил часть проклятия, чтобы спасти город. А потом его тело сгорело, и сознание переселилось в сердечную мышцу подземного монстра.

«Клон – это моя попытка сбежать, – продолжал голос отца. – Я создал его из твоей крови, Саша. Из моей крови. Я пытался выстроить новый сосуд, перебраться в него. Но я недостаточно силён. Пустая оболочка без человечности отвергает меня. Она разрушается. Мне нужен источник. Настоящий источник».

И тогда перед моим внутренним взором вспыхнула схема. Моё собственное сердце. Левый желудочек. В его стенке, в самом миокарде, пульсировала чёрная точка. Карцинома. Опухоль, которая разъедала меня изнутри.

«Дай мне семя, Саша, – просил голос отца. – Твоя карцинома – это не рак. Это семя Сердца Города. Оно пустило корни в твоём миокарде. Если оно останется в тебе, ты умрёшь. А когда ты умрёшь, неконтролируемый выброс энергии разорвёт город. Передай семя мне. Подари мне опухоль. Я стану новым, безопасным подземным якорем. Я заберу эту ношу на себя. А ты будешь жить. Пожалуйста, сын. Заверши этот процесс».

Мой мозг, аналитический, циничный, хирургический мозг, отчаянно цеплялся за реальность. Слова отца звучали логично. Я был ходячей бомбой. Опухоль убивала меня и питала Сердце Города. Если отдать её клону, содержащему сознание отца, город получит стабильный якорь.

Но хирург во мне сопротивлялся. Это была аномалия. Это было проклятие. Отдать его – значит обречь другого на вечные страдания в темноте. А отец… отец ли это? Или это хитрая уловка Системы, пытающейся выманить мой источник энергии?

Земля содрогнулась. Гул под полами стал оглушительным. В операционной треснуло стекло бестеневой лампы. Осколки посыпались на пол.

В коридоре раздались крики. Система внутри меня, пронзительно взвыла, выдала критическое уведомление. Текст был красным, мигающим, паническим.

'КРИТИЧЕСКОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ.

ОПУХОЛЬ В ЛЕВОМ ЖЕЛУДОЧКЕ – НЕ КАРЦИНОМА. ЭТО СЕМЯ СЕРДЦА ГОРОДА.

КОНТУР РЕЗОНАНСА: 99%.

ЕСЛИ СЕМЯ ОСТАНЕТСЯ В НОСИТЕЛЕ «АЛЕКСАНДР», ДЕТОНАЦИЯ НЕИЗБЕЖНА. ГОРОД ПОГИБНЕТ.

ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД: ПЕРЕСАДКА ОПУХОЛИ В КЛОНА. ПРЕВРАЩЕНИЕ КЛОНА В НОВЫЙ, БЕЗОПАСНЫЙ ПОДЗЕМНЫЙ ЯКОРЬ'.

Система подтверждала слова отца. Это был единственный путь.

Но как пересадить опухоль? Это не обычная хирургическая операция. У меня нет скальпеля, способного вырезать аномальную ткань из моего сердца, не убив меня. И нет шовного материала, способного удержать её в чужом.

Я смотрел глазами клона. Я видел его связь с моим отцом. Я видел чёрные вены, пульсирующие в его теле. И я видел связь. Нить, которую я вшил в сосуд Жеки Костромина. Я понял, как это работает. Симбиоз. Контакт аномальной плоти.

Мне не нужен скальпель. Мне нужна воля. Хирургическая воля, способная направить аномальную энергию. Моя левая рука, моя обсидиановая кувалда, была инструментом. А резонанс с клоном – проводником.

Я перестал сопротивляться. Я закрыл глаза в реальном мире и открыл их в разуме Пациента Ноля.

– Я сделаю это, папа, – сказал я. – Я передам тебе.

Я направил всю свою волю в левую руку. Я представил своё сердце. Бьющийся, больной левый желудочек. Я представил чёрную точку, вросшую в стенку, пускающую щупальца в миокард. Я представил, как моя аномальная рука, как холодный, обсидиановый пинцет, обхватывает эту точку. Боль прошла по моему телу, как удар молнии. Моя спина выгнулась в кресле. Лиза закричала. Морозов выругался.

Но я держал контакт. Пациент Ноль стоял неподвижно, его чёрные глаза были широко открыты, но смотрели сквозь нас. Я тянул. Я рвал связь между своим сердцем и Семенем.

Это было похоже на выдёргивание занозы длиной в километр. Аномальная ткань сопротивлялась. Она вросла в меня, она питалась моей кровью, моим кислородом. Но плоть клона была голодна. Она была пуста. И в ней жил разум моего отца, готовый принять ношу.

Моя левая рука засветилась ослепительным фиолетовым светом. Трещины на обсидиановой коже расширились. Из них били струйки чистой энергии. Я видел, как свет перетекает из моей руки в руку клона. Нейронная синхронизация достигла пика.

И тут я увидел Семя. Внутренним взором, в аномальном спектре, я увидел, как чёрная точка в моём желудочке дрогнула. Она отрывалась. Корни, вцепившиеся в мой миокард, обрывались один за другим, оставляя после себя дыры, которые мгновенно заполнялись здоровой, красной тканью. Моё сердце вздрогнуло. Ритм выровнялся. Тупая, ноющая боль, которая жила в моей груди последние недели, исчезла. Дышать стало легко.

А Семя потекло. Как чёрная, маслянистая капля ртути, оно поползло по невидимому каналу резонанса, по свету, соединившему наши руки. Оно перетекало из меня в клона.

Пациент Ноль запрокинул голову. Из его рта вырвался крик. Это был крик моего отца. Крик боли и облегчения. Крик человека, который тридцать лет сидел в темноте и наконец-то обрёл сосуд, способный вместить его разум и энергию.

Чёрная точка достигла его груди. Она вонзилась в миокард клона, как пуля, пробивающая броню. Тело Пациента Ноля напряглось. Его сосуды вздулись, чёрные вены запульсировали с бешеной скоростью.

Земля под нами перестала трястись. Резонанс, который грозил разорвать клинику, оборвался. Тишина, оглушающая и абсолютная, обрушилась на операционную.

Связь прервалась. Я вырвал свою левую руку из пальцев клона. Отдача отбросила моё кресло на метр назад. Колёса визгнули по кафелю.

Пациент Ноль стоял неподвижно. Его чёрные глаза больше не были бездонными колодцами. В них проступала радужка. Моя радужка. Карие, тёплые человеческие глаза смотрели на меня из лица моего двойника.

– Саша, – прошептал он. Голос был хриплым, лишённым синтетического скрежета. Голос моего отца. – Я чувствую его. Сердце Города уснуло. Я держу его.

– Держи крепче, папа, – я закашлялся, вытирая пот с лица правой рукой. – Ты заслужил отдых. Твоё место внизу.

Морозов поднялся на ноги. Он смотрел на клона, на его изменившиеся глаза, на пульсирующие вены. Куратор медленно опустил пистолет.

– Он стабильный, – Морозов произнёс эти слова как приговор. – Якорь сформирован. Система заблокирована.

Тут двери операционной снова распахнулись. Вбежали врачи, интерны, охрана. Мэр на каталке в коридоре был жив. Его кожные покровы приобрели нормальный, розоватый оттенок. Аппарат ИВЛ мерно качал воздух. Ретранслятор был отключён.

Клон повернулся к Морозову.

– Игорь Андреевич, – голос отца звучал спокойно. – Пора отправить меня домой. В подвалы «Вектора-7». Я займу своё место.

Морозов отдал приказ. Бойцы спецназа, бледные и потные, окружили Пациента Ноля. Они не били его, не связывали. Они просто встали вокруг, формируя почётный караул. Клон шагнул к выходу. На пороге он обернулся. Посмотрел на меня. На Лизу, которая стояла рядом, прижав руки к груди.

– Позаботься о маме, Саша, – сказал он. – И о себе. У тебя теперь есть будущее.

Он ушёл. Коридор поглотил его фигуру. Тишина в операционной стала невыносимой.

Я сидел в своём кресле, уставившись в пол. Левая рука больше не пульсировала. Обсидиановая плоть стала гладкой, спокойной, лишённой агрессивного свечения. И самое главное – я дышал. Глубоко, полной грудью. Дренаж в плевральной полости можно было снимать. Моё сердце билось ровно, мощно, без единого сбоя. Карцинома исчезла. Семя покинуло меня.

Лиза опустилась на колени перед моим креслом. Её пальцы коснулись моего лица.

– Саша… – она не могла подобрать слов. Слёзы текли по её щекам. – Ты сделал это. Ты отдал его.

– Я спас город, Лиз, – я накрыл её руку своей правой ладонью. – И я спас отца. Теперь он будет держать это чудовище вечно. А я… я буду жить.

Морозов подошёл к нам. Он заложил руки за спину, глядя на нас с выражением усталого триумфатора.

– Это ещё не конец, Ким, – голос куратора был тихим. – Сердце спит, пока якорь на месте. Но аномалия никуда не делась. Город всё ещё заражён. Трубы, кабели, подземные реки – всё отравлено. Нам предстоит долгая работа. Очистка мегаполиса. И для этого нам нужен ты. Твоя рука. Твой Слух Аномалий. Твои знания.

– Я в отпуске, Морозов, – я устало улыбнулся. – Я только что провёл самую сложную операцию в своей жизни. Без наркоза, на себе, с пересадкой демонического семени в клон моего отца. Дай мне хотя бы неделю. Выпить, поспать, посмотреть комедию. А потом мы займёмся вашими трубами.

Морозов усмехнулся. Он кивнул, повернулся и вышел из операционной, приказав охране не тревожить нас.

Лиза уткнулась лицом в моё колено. Её плечи тряслись от рыданий. Я гладил её волосы правой рукой, глядя в потолок. За окном светало. Серое, хмурое утро спускалось на город. Но в этом свете было что-то новое. Чистое. Настоящее. Город дышал. Его аритмия ушла. Сердцебиение стало ровным, спокойным. Подземный монстр был скован якорём, отданным в чужие, но родные руки.

Моя клиника, моя империя, выстояла. Стены больше не трещали. Я был жив. Моя левая рука, моя проклятая кувалда, больше не была орудием смерти. Она была инструментом исцеления. Я нашёл свой путь. Путь хирурга аномалий.

Я закрыл глаза. Впервые за долгие месяцы я не слышал в своей голове проклятого «Тик-так». Только мерный, ровный пульс. И тихий шёпот Лизы:

– Ты вернулся, Саша. Добро пожаловать назад.

Глава 20

Мир иллюзий, в котором я прожил последние двадцать минут, лопнул, как мыльный пузырь, наткнувшись на иглу шприца. Рассвет над городом был цвета грязного бинта – серый, с желтоватыми подтёками, словно небо тоже провело ночь в реанимации. Я сидел в своём инвалидном кресле в пустой операционной, Лиза гладила мои волосы, Морозов ушёл отдавать приказы, клона увели. Всё должно было закончиться.

Система решила иначе.

Она молчала ровно семнадцать минут. Я засекал – не по часам, а по ударам собственного сердца, которое, как мне казалось, наконец-то билось ровно, без проклятой модуляции, без аномальной подсказки. Семнадцать минут нормального, человеческого пульса. Семнадцать минут тишины в черепе. Я уже начал верить, что всё позади.

Потом Система вспыхнула.

Не привычным зелёным. Не тревожным красным. Белым. Слепящим, как операционная лампа, включённая на полную мощность прямо в зрачки. Текст проступил резко, без плавных переходов, без вежливых обращений к «носителю». Голая, сухая информация, выданная с безразличием автомата, сообщающего о конце света:

'ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ПЕРЕНОС: ЧАСТИЧНЫЙ.

ФИЗИЧЕСКОЕ СЕМЯ ОСТАЁТСЯ В МИОКАРДЕ.

ТКАНЕВАЯ ИНТЕГРАЦИЯ СЕМЯ: 94%.

ВРЕМЯ ДО ВОЗОБНОВЛЕНИЯ РЕЗОНАНСА: 02:47:00.

НЕОБХОДИМА ФИЗИЧЕСКАЯ ЭКСТРАКЦИЯ.

ВЕРОЯТНОСТЬ ЛЕТАЛЬНОГО ИСХОДА ДЛЯ НОСИТЕЛЯ: 89%.'

Два часа сорок семь минут. Восемьдесят девять процентов.

Я смотрел на эти цифры, и мой мозг, этот проклятый аналитический аппарат, который никогда не отключался, даже когда мне хотелось сдаться, начал перемалывать данные. Энергетический перенос, который я совершил через контакт левой руки с клоном, был мостом. Не пересадкой. Я соединил нас энергетически, позволил отцовскому сознанию нащупать Семя, но само Семя – физическая, осязаемая опухоль, вросшая в стенку моего левого желудочка – осталось на месте. Оно затихло, убаюканное резонансом с клоном. Но через два часа сорок семь минут оно проснётся. И тогда – детонация. Город, кратер, сотни тысяч трупов.

– Саша? – Лиза убрала руку с моих волос. Она увидела моё лицо. – Что?

– Семя на месте, – голос был ровным. Слишком ровным. Так я разговаривал с пациентами, когда сообщал им неутешительные диагнозы. – Энергетический перенос не сработал. Точнее, сработал частично. Опухоль всё ещё в моём сердце. И у нас меньше трёх часов, пока она снова не запустит резонанс.

Лиза побледнела. Её пальцы, только что мягко касавшиеся моих висков, замерли, превратившись в каменные когти на моём лице.

– Но ты же сказал… клон…

– Клон получил сознание моего отца. Он получил энергетическую связь. Но он не получил саму опухоль. Физически. Мне нужно её вырезать. Из себя. И вшить в него.

– Вшить? Куда?

– В сердце. В левый желудочек. Туда же, где она была у меня.

Лиза молчала. Я видел, как её мозг обрабатывает информацию – не как медсестра, а как женщина, которая только что услышала, что человек, которого она любит, собирается резать себе грудную клетку. Рукой. Без наркоза. Потому что наркоз убьёт его быстрее, чем скальпель.

– Клон ещё в здании? – спросил я.

– Морозов отправил его с охраной в подземный гараж. Они хотели вывезти его к «Вектору».

– Нужно вернуть его. Немедленно.

Я развернул кресло к двери. Колёса заскрипели по кафелю – противный, жалобный звук, который разнёсся по пустой операционной, как стон раненого животного.

– Лиза, найди мне телефон. Мне нужно связаться с Морозовым. Или с его людьми. Или с кем угодно, кто может остановить конвой.

Лиза не стала спорить. Она метнулась к настенному телефону, сняла трубку, набрала внутренний номер охраны. Пока она говорила, я смотрел на свою левую руку. Обсидиановая плоть была спокойной – фиолетовые вены больше не пульсировали, не излучали агрессивный свет. Проклятие затихло, решив, что победило. Оно думало, что я сдамся. Что я приму свою судьбу – стать ходячей бомбой, которая через три часа разнесёт к чёртовой матери половину мегаполиса.

Но я хирург. А хирурги не сдаются, пока на столе лежит живой пациент. Даже если этот пациент – они сами.

Лиза повесила трубку. Её лицо было напряжённым.

– Конвой ещё в гараже. Морозов задержал их – какая-то проблема с транспортом. Дежурный передаст приказ вернуть Пациента Ноль в оперблок.

– Отлично. Готовь седьмой оперблок. Тот, что с бронированными дверями. Морозов его обустроил для «особых» процедур.

– Саша, ты понимаешь, что ты собираешься сделать? – Лиза подошла ко мне, и в её голосе звенела та самая стальная нотка, которую я слышал сотни раз – когда она спорила со мной, когда спасала меня, когда угрожала вскрыть мне череп. – Ты хочешь вскрыть себе грудь. Без наркоза. Вырезать опухоль из сердца. И вшить её в клона. Это…

– Это единственный вариант, – перебил я. – Система даёт восемьдесят девять процентов летальности. Но если я ничего не сделаю, летальность – сто процентов. И не только для меня. Для всего города.

Лиза смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом она кивнула. Один раз. Коротко. И пошла готовить оперблок.

* * *

Седьмой оперблок был самой защищённой комнатой в клинике. Морозов заказал его обустройство сразу после инцидента с Козловым: бронированные двери, способные выдержать взрыв гранаты, независимая вентиляция, генератор, фильтры. Каменный мешок, в котором можно было делать то, что не следовало делать нигде больше.

Клона привели через шесть минут. Двое бойцов в полной экипировке втолкнули его в оперблок и тут же вышли, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Электромагнитный замок щёлкнул, отрезая нас от внешнего мира. Морозов, оставшийся по ту сторону, забарабанил в металл кулаком. Я слышал его приглушённый голос: «Ким! Открой! Ты не имеешь права!» Но я не собирался открывать. Не сейчас. Может быть, никогда.

Пациент Ноль стоял посреди оперблока, пошатываясь. Его тело стремительно деградировало – я видел это сразу. Кожа на щеках пошла трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость. Глаза, которые минуту назад были моими – карие, тёплые, человеческие, – снова затягивались тёмной пеленой. Сознание отца, вселившееся в клон при энергетическом переносе, теряло хватку. Пустая оболочка без человечности отвергала его, как организм отвергает трансплантат без иммунодепрессантов.

– Папа, – позвал я. – Ты меня слышишь?

Клон повернул голову. Движение было дёрганым, словно марионетку дёрнули за нитку.

– Саша… – голос был хриплым, но узнаваемым. Голос отца. – Время… уходит. Я чувствую… Семя. Оно спит. Но оно проснётся.

– Я знаю. И я собираюсь его вытащить. Из себя. И передать тебе.

Клон замер. Его лицо – моё лицо – исказилось чем-то, что я не сразу распознал. Потом понял. Это был страх. Не мой страх – страх отца. Тридцать лет он провёл в темноте подземного якоря, сдерживая чудовище, и теперь его собственный сын собирался проделать то, что убьёт его с вероятностью восемьдесят девять процентов.

– Нет, – сказал отец голосом клона. – Ты умрёшь. Я не для того… я не для этого…

– Ты для этого, – отрезал я. – Ты запечатал четвёртый сектор. Ты отдал свою жизнь. Ты стал якорем. А теперь я закончу то, что ты начал. Потому что это – моя ноша. Моё наследие. Мой проклятый генетический багаж. Лежи на столе. Нам предстоит операция.

Клон не двинулся. Его тело дрожало – мелкой, непрекращающейся дрожью, которая выдавала борьбу, идущую внутри. Отец боролся с оболочкой, оболочка боролась с отцом, а Семя в моём сердце спало и ждало.

– Лиза, – я повернулся к своей железной медсестре. – Усыпляй его. Пропофол, два миллиграмма на килограмм. Он человек – или достаточно близок к человеку, чтобы наркоз сработал.

Лиза уже готовила шприц. Её руки были тверды. Глаза – сухие. Она плакать будет потом. Сейчас – работа.

Она ввела пропофол в вену клона. Тот дёрнулся, попытался сопротивляться, но препарат был быстродействующим. Через тридцать секунд Пациент Ноль обмяк, и мы уложили его на второй операционный стол, стоявший параллельно с моим. Два стола. Два тела. Одно проклятие, которое должно было перейти из одного в другое.

Я закрыл глаза. Система ждала. Я направил мысль внутрь, в ту точку в затылке, где мерцал интерфейс. Боль откликнулась сразу – тупая, давящая, как обруч, стягивающий череп. Но сквозь неё пробился текст. Чёткий, стерильный, как протокол операции.

'ПРОТОКОЛ ИЗВЛЕЧЕНИЯ: ИНИЦИИРОВАЦИЯ.

ОБЪЕКТ: ОПУХОЛЬ ЛЕВОГО ЖЕЛУДОЧКА (СЕМЯ СЕРДЦА ГОРОДА).

МЕТОД: РУЧНАЯ ТОРАКОТОМИЯ. САМОХИРУРГИЯ.

ЭТАП 1: ТОРАКОТОМИЯ. РАЗРЕЗ ПО IV МЕЖРЁБЕРЬЮ. ОТСЛОЙКА ТКАНЕЙ.

ЭТАП 2: ВСКРЫТИЕ ПЕРИКАРДА. ДОСТУП К МИОКАРДУ.

ЭТАП 3: ИССЕЧЕНИЕ АНОМАЛЬНОЙ ТКАНИ ОТ ЗДОРОВОГО МИОКАРДА.

ЭТАП 4: ТРАНСПЛАНТАЦИЯ СЕМЯ В КЛОНА.

ВНИМАНИЕ: ОПЕРАЦИЯ ТРЕБУЕТ СТАБИЛИЗАЦИИ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ ПРАВОЙ КИСТИ.

ВНИМАНИЕ: ЛЕВАЯ РУКА (АНОМАЛЬНАЯ) БУДЕТ ИСПОЛЬЗОВАНА КАК ХИРУРГИЧЕСКИЙ ЗАЖИМ И РЕТРАКТОР.

ВНИМАНИЕ: НИЗКИЙ УРОВЕНЬ ВНИМАНИЯ ВО ВРЕМЯ СБОРКИ.

ВЕРОЯТНОСТЬ ЛЕТАЛЬНОГО ИСХОДА: 89%.

ВЫПОЛНЕНИЕ ПРОТОКОЛА: [ДА/НЕТ]'

– Да, – прошептал я. – Выполняй.

'СТАБИЛИЗАЦИЯ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ ПРАВОЙ КИСТИ: АКТИВНА.

ТРЕМОР: УСТРАНЁН.

МОТОРНАЯ ТОЧНОСТЬ: 99,7%.'

Моя правая рука, дрожавшая от усталости и адреналина, вдруг замерла. Оцепенела. А потом стала идеальной – выточенной на станке, лишённой дрожи, лишённой сомнений. Инструмент. Не живая плоть, а инструмент.

Я снял халат. Потом рубашку. Грудь была бледной, покрытой старыми шрамами от прошлых операций и свежими ссадинами от приключений в «Векторе-7». Дренажная трубка в правой стороне грудной клетки тихо свистела. Я протянул Лизе йод.

– Обрабатывай. Всё поле. От ключиц до пупка.

Лиза взяла флакон. Она стояла рядом, и я видел, как её нижняя губа дрожит – единственный признак того, что она не железная. Что она живая. Что она боится.

– Я в порядке, – сказал я ей. – Делай свою работу.

Она кивнула и начала обрабатывать мою кожу антисептиком. Холодный йод обжёг грудь, потёк по рёбрам. Я сидел на операционном столе, спустив ноги, – ноги, которые больше не были ни каменными, ни живыми, просто чужими придатками, волочащимися за мной, как хвост у ящерицы, который вот-вот отвалится.

Левая рука. Моя обсидиановая кувалда. Я поднял её и положил на стол рядом с собой. Она была тяжёлой, нечувствительной, не знающей усталости. Идеальный фиксатор. Идеальный ретрактор. Моя каменная клешня будет держать кожные лоскуты, пока правая рука – живая, дрожащая, но стабилизированная Системой – будет резать.

– Скальпель, – сказал я.

Лиза подала мне рукоятку. Лезвие номер двадцать два. Классика для широкой торакотомии. Я проверил хват. Пальцы не дрожали. Система держала.

– Поехали.

Я приставил лезвие к коже четвёртого межрёберья. Левая сторона. Туда, где за рёбрами и мышцами билось моё больное сердце с чёрной точкой в левом желудочке.

И резанул.

Боль была чудовищной. Не той острой, быстрой болью, к которой я привык за годы хирургии. Это была медленная, тянущая агония, разливающаяся от разреза по всей грудной клетке, как расплавленный металл. Кожа разошлась с тихим, влажным звуком, обнажив жёлтый подкожный жир. Кровь выступила сдержанно – я знал, что сосуды кожи при межрёберном разрезе кровят умеренно – основные магистрали лежат глубже.

Я работал. Мой мозг отключил всё лишнее: страх, сомнения, воспоминания. Осталась только анатомия. Только ткань. Только лезвие.

Скальпель прошёл через подкожную клетчатку, достиг фасции. Я раздвинул края раны левой рукой – обсидиановые пальцы нырнули в рану, как ломтики чёрного льда, и растянули кожный лоскут с безжалостной точностью. Правая рука со скальпелем продолжала углубляться. Фасция. Наружная межрёберная мышца. Внутренняя межрёберная мышца. Каждый слой сопротивлялся, каждый слой кровил. Я не обращал внимания. Мозг работал на чистой хирургической злости.

– Зажим, – скомандовал я. Лиза подала зажим Кохера. Я пережал межрёберную артерию, которую задело лезвие и которая брызнула алой кровью. Лиза перевязала. Мы работали в тандеме, как работали всегда – молча, на опережение, читая мысли друг друга.

Плевра. Тонкая, блестящая плёнка, отделяющая грудную стенку от лёгкого. Я проколол её скальпелем. Воздух со свистом ворвался в плевральную полость. Правое лёгкое – и без того работавшее на треть из-за пневмоторакса – схлопнулось. Дышать стало мучительно. Каждый вдох давался с хрипом, с бульканьем, с ощущением, что лёгкие заполнены не воздухом, а стекловатой.

– Лиз, маска. Кислород. Давай.

Она натянула мне кислородную маску. Струя холодного, сухого воздуха ударила в лицо. Я дышал, и маска запотевала от моего дыхания. Перед глазами всё плыло, но Система стабилизировала зрение, выравнивая картинку.

Перикард. Грубая, волокнистая оболочка, в которой упаковано сердце. Я видел его – тёмный, пульсирующий мешок, вздрагивающий с каждым ударом. Моё сердце билось чаще, чем следовало. Адреналин. Кровопотеря. Боль. Монитор, который Лиза подключила к моим пальцам, показывал тахикардию – сто двадцать ударов в минуту.

– Система, – мысленно позвал я. – Дай мне видеть.

Интерфейс мигнул. Зелёная сетка легла поверх операционного поля, подсвечивая анатомические структуры. Я видел всё: сосуды, нервы, слои ткани. И я видел его. Семя. Чёрная, пульсирующая масса, вросшая в стенку левого желудочка. Она была размером с грецкий орех, но от неё во все стороны расходились тонкие, чёрные нити, пронизывающие миокард, как корни дерева пронизывают почву.

'АНОМАЛЬНАЯ ТКАНЬ: 94% ИНТЕГРАЦИИ.

СВЯЗЬ С МИОКАРДОМ: 37 ТОЧЕК КРЕПЛЕНИЯ.

ГЛУБИНА ПРОРАСТАНИЯ: 6 ММ.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИССЕЧЕНИЕ ПО ГРАНИЦЕ ЗДОРОВОЙ ТКАНИ.

ВНИМАНИЕ: РИСК КРОВОТЕЧЕНИЯ ИЗ ЛЕВОЙ НИЖНЕЙ ОБОДОЧНОЙ АРТЕРИИ – 78%.'

Семьдесят восемь процентов. Если я задену ободочную артерию, я истеку кровью за тридцать секунд. Лиза не успеет пережать. Но если я не отсеку Семя полностью, оставив хоть один корень, оно регенерирует, и всё начнётся заново.

Я вскрыл перикард. Разрез. Тупая диссекция. Сердце обнажилось – красное, мокрое, бьющееся. Оно было прямо перед моими глазами, и я видел каждую вену, каждую артерию, каждый рубец на его поверхности. И я видел Семя. Чёрное, блестящее, пульсирующее в такт сердечным сокращениям. Оно было живым. Отдельным, самостоятельным организмом, паразитирующим на моём миокарде.

– Лиза, – я протянул руку. – Иглодержатель. Пролен четыре-ноль. П-образные швы вокруг основания опухоли. Я буду резать, ты будешь фиксировать.

Лиза встала рядом. Её руки были тверды. Она не плакала. Она работала.

Я начал. Скальпель вошёл в миокард – в самую сердечную мышцу, в живую, пульсирующую плоть. Боль была невообразимой. Она била изнутри, как молот, выворачивая сознание наизнанку. Я заорал – не от боли, а от злости. На это проклятие. На этот город. На отца, который оставил мне это наследство. На Систему, которая сделала меня своим носителем. На себя, за то, что я вообще в это ввязался.

– Тише, тише, – шептала Лиза, придерживая мою голову свободной рукой. – Дыши. Саша, дыши.

Я не мог дышать. Правое лёгкое не работало. Левое – еле-еле. Я дышал через маску, как рыба через жабры, хватая кислород крупными, жадными глотками. Система компенсировала, подгоняя пульс и давление, но я чувствовал, как резервы тают. Каждый процент энергии, который она тратила на стабилизацию моего тела, был последним.

Первый корень. Я подцепил его скальпелем и перерезал. Чёрная нить лопнула с тихим щелчком. Семя дрогнуло, пульсируя сильнее. Оно чувствовало, что его отрывают. Оно сопротивлялось.

Второй корень. Третий. Четвёртый. Я работал методично, как садовник выпалывает сорняк. Каждый корень уходил в миокард на разную глубину, и каждый приходилось подрезать отдельно, осторожно, чтобы не задеть здоровую ткань. Кровь текла – тёмная, венозная, перемешанная с чёрной аномальной жидкостью, которая сочилась из срезанных корней.

– Зажим… – прохрипел я. Лиза подала. Я пережимал кровоточащие сосуды, она перевязывала. Мы работали как машина, как единый организм, соединённый общей целью.

Пятнадцатый корень. Двадцатый. Тридцатый. Счётчик в голове отсчитывал оставшиеся точки крепления. Двадцать. Десять. Пять.

'СВЯЗЬ СЕМЯ С МИОКАРДОМ: 2 ТОЧКИ.

КРИТИЧЕСКАЯ БЛИЗОСТЬ ИЗВЛЕЧЕНИЯ.'

Две нити. Последние две нити, державшие Семя в моём сердце. Я подцепил их скальпелем. Одна – перерезана. Вторая…

Вторая не поддавалась. Она была толще остальных, плотнее, и уходила глубоко в стенку желудочка. Если я перережу её слишком близко к поверхности, я оставлю кусок корня внутри. Если слишком глубоко – пробью стенку желудочка. Тампонада. Смерть.

– Система, – мысленно приказал я. – Фокус. Точность. Мне нужна микроскопическая точность.

«ЗАПРОС ОБРАБОТАН. МИКРОФОКУСИРОВКА… ЭНЕРГОЗАТРАТЫ: КРИТИЧЕСКИЕ. РЕЗЕРВ: 1%.»

Один процент. Последний. Я направил его в правую руку, в скальпель, в лезвие, которое должно было перерезать последнюю нить. Рука стала абсолютно неподвижной. Мир вокруг сузился до размеров горошины – до последней чёрной нити, уходящей в красную, пульсирующую плоть моего сердца.

Я резанул.

Нить лопнула.

Семя освободилось.

Оно лежало на кончике моего скальпеля – чёрная, пульсирующая масса, размером с грецкий орех, покрытая кровью и аномальной слизью. Оно дрожало, как оторванный от матери младенец. Оно было живое. И оно было вне моего тела.

В эту секунду Система в моей голове погасла.

Не мигнула, не предупредила, не выдала прощального сообщения. Просто погасла. Как телевизор, который выдернули из розетки. Экран перед глазами схлопнулся в точку и исчез. Зелёная сетка координат пропала. Текст пропал. Голос пропал. Всё, что жило в моём черепе последние месяцы, – всё испарилось, как роса с утренней травы.

И вместе с Системой ушла левая рука.

Я не сразу понял, что произошло. Левая рука – моя обсидиановая кувалда, мой зажим, мой ретрактор – вдруг стала лёгкой. Невесомой. Она выпустила кожный лоскут, который держала, и безвольно упала на стол. Я повернул голову и увидел… руку. Человеческую руку. Бледную, покрытую шрамами и язвами, истончённую, как у дистрофика. Но – живую. Человеческую. Без обсидиана, без фиолетовых вен, без каменной плоти. Пальцы дрожали. Я мог их шевелить. Было больно – впервые за долгие месяцы левая рука чувствовала боль. Настоящую, человеческую боль.

Проклятие оставило меня.

– Саша! – голос Лизы прорвался сквозь туман в моей голове. – Саша, ты в порядке? Ты… твоя рука…

– Вижу, – прохрипел я. Горло было сухим, как наждачка. – Семя… на скальпеле… забери его… быстро…

Лиза действовала молниеносно. Она подхватила Семя стерильным пинцетом – чёрная масса висела на кончике, пульсируя, словно живое сердце в миниатюре. Я видел её лицо – белое, напряжённое, с каплями пота на лбу. Она не колебалась. Моя железная Лиза.

– Клон, – я кивнул на второй стол, где лежал без сознания Пациент Ноль. – Вшей его. В левый желудочек. Тот же разрез. Тот же слой миокарда. Он примет. Я знаю.

– Но как я… – Лиза смотрела на меня, и в её глазах стоял ужас. – Я не хирург, Саша. Я не могу…

– Можешь. – Я посмотрел на неё. – Ты видела, как я делаю это сотни раз. Ты знаешь анатомию. Ты знаешь, куда резать. И ты знаешь, как шить. Доверяю тебе. Как всегда.

Лиза замерла на секунду. Потом развернулась и подошла к столу с клоном. Её руки перестали дрожать. Она взяла скальпель – мой скальпель, который я ей передал, – и сделала разрез. Четвёртое межрёберье. Левая сторона. Точно так, как делал я.

Я лежал на своём столе, прижимая свободную правую руку к кровоточащей ране на груди. Левая, бывшая каменная, была слишком слабой, чтобы держать что-либо. Я был беспомощен. Впервые за всё это время – по-настоящему беспомощен. Я лежал и смотрел, как Лиза оперирует клона, и молился всем богам, в которых не верил, чтобы у неё получилось.

Она вскрыла перикард. Нашла левый желудочек. Семя на пинцете дрожало, пульсируя, словно чувствуя близость нового носителя. Лиза приложила его к стенке желудочка.

Ткань прижилась мгновенно.

Я видел это своими глазами. Чёрная масса коснулась миокарда клона – и впилась в него, как пиявка. Корни выстрелили из неё, пронзая сердечную мышцу, вплетаясь в сосуды, в нервы, в проводящую систему. Семя нашло новый дом. Оно голодало в моём теле, высасывая жизнь, но в теле клона – пустом, готовом, созданном именно для этого – оно расцвело.

Клон открыл глаза.

Не чёрные провалы бездны. Не мои карие радужки. Глаза клона были залиты мягким, спокойным светом, который шёл изнутри, как будто за зрачками горела маленькая, тёплая звезда. Он посмотрел на меня – через операционную, через кровь и боль, через двадцать шесть лет разлуки.

– Саша, – голос был чистым. Без хрипа, без скрежета, без синтетического искажения. Голос моего отца. Голос, который я помнил по разблокированным воспоминаниям: тёплый, прокуренный, с лёгким корейским акцентом, который он никогда не мог побороть. – Ты завершил путь. Я горжусь тобой.

– Папа… – мой голос сломался. Я не мог говорить. Горло перехватило, глаза жгло. Я лежал на операционном столе с вскрытой грудью, истекая кровью, с мёртвой Системой в голове и человеческой, слабой левой рукой, и смотрел, как мой отец – в теле моего клона, с Семенем Сердца Города в груди – улыбается мне.

– Не плачь, хирург, – сказал он, и в его голосе звенела та же сталь, которую я унаследовал. – Ты сделал то, чего я не смог. Ты остался человеком. Я – нет. Я стал якорём. А ты стал тем, кто бросает якорь.