Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
Черный рынок совершенства

Чёрная жижа на полу шипела, пуская пузыри, словно яичница на сковородке, и пахла примерно так же – жжёным белком и чем‑то сладковатым, тошнотворным. В операционной стояла звенящая тишина. Только аппараты ИВЛ мерно вдыхали‑выдыхали за Богданова, который, к счастью, пребывал в счастливом неведении, отдыхая под наркозом.

Игорь Васильевич таращился на свою перчатку, на которой дымился прожжённый участок, потом на меня. В его глазах плескалось всё что угодно – от желания вызвать психбригаду до искреннего, животного ужаса.

– Это… это не титан? – выдавил он наконец голосом человека, только что понявшего, что его любимый «Роллс‑Ройс» на самом деле хитро замаскированная выгребная яма.

– Нет, Игорь. Это не титан, – я откинулся на спинку коляски, чувствуя, как рубашка прилипла к спине от пота. Левая рука ныла, отдавая тупой болью в плечо. Два процента резерва. Я только что сжёг часть своей аномальной батарейки, чтобы выбить из пальцев коллеги кусок ходячего проклятия. И ведь это того стоило. – Это биологическое оружие. Или косметологическое. Зависит от того, как на это посмотреть.

Лиза молча подошла к полу. Движения – резкие, выверенные. Схватила тяжёлый металлический совок и контейнер для биологически опасных отходов. Начала соскребать чёрную, дрожащую субстанцию с кафеля. Моя железная Лиза. Пока другие стоят с открытыми ртами, она пашет.

– Не трогай руками! – рявкнул я.

– Я не идиот, Саша, – огрызнулась она, не оборачиваясь. Совок со скрежетом ездил по плитке. Чёрная масса сопротивлялась, тянулась за инструментом нитями, как сыр моцарелла, но в итоге сдалась и шлёпнулась в пластиковый контейнер. Лиза захлопнула крышку, защёлкнула замки. Контейнер тут же издал глухой, недовольный стон. Или мне показалось? Нет, не показалось. Эта дрянь была живой.

– Конфискуем, – коротко бросил я, кивнув на коробку. – Игорёк, тащи сюда наш свинцовый сейф. Тот, что на тележке стоит.

Игорь Васильевич, всё ещё пребывая в прострации, послушно подкатил к нам тяжёлый контейнер, в котором вчера Морозов притащил осколок. Крышка всё ещё была деформирована, металл оплывшим, но для новых жильцов места хватит. Лиза водрузила пластиковую коробку внутрь и с силой захлопнула свинцовую дверцу. Тяжёлый лязг прозвучал как приговор.

Примечательно, что после этого в операционной словно стало легче дышать. Давящая, почти осязаемая аура чужого безумия, которая заползала в мозг через затылок, отступила. Я выдохнул.

– Ладно, – я посмотрел на стол, где всё ещё лежал вскрытый, будто его разобрали на запчасти, Вадим Богданов. – У нас ещё пациент. Которому очень нужно лицо. И если мы сейчас же его не соберём, нас всех соберут. По частям.

– Из чего собирать, Саша? – Игорь вытер пот со лба окровавленной перчаткой, оставив на виске багровый след. Выглядел он сейчас как пропагандист каннибализма. – Пластины заражены. У нас нет титановых комплектов. Завоз только в четверг.

– К чёрту титан, – отрезал я. – У нас есть биокерамика. Швейцарский набор «Альпийский гладкий». Знаете, такие беленькие, красивые, стоимостью как крыло от самолёта?

– Саша, это же… – начал Игорь, но я перебил.

– Это деньги. Да, я знаю. Но Дмитрий Борисович только что просил меня спасти его задницу. Так вот, спасение задницы начальника стоит ровно один набор элитной биокерамики. Лиза, неси из десятого шкафа. И поторопись, пока наш красавчик не истёк кровью.

Лиза кивнула и выскользнула из операционной. Я же повернулся к пластическим хирургам, которые стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно провинившиеся школьники.

– Так, девочки. Концерт окончен, начинаем работу. Будем собирать лицо на керамике. Она хрупкая, она капризная, она требует ювелирной точности. Но она – чистая. Никаких сюрпризов. Делаем то, что я говорю, когда я говорю. Вопросы есть?

Вопросов не было. Был только животный страх перед только что увиденным и желание поскорее вернуться в понятную, стерильную реальность скальпелей и швов. Что ж, это мне подходило. Страх – отличный мотиватор. Концентрирует внимание лучше любого кофе.

Вернулась Лиза. В руках она несла стерильный лоток, накрытый синей простынкой. Поставила на инструментальный столик. Я кивнул.

– Скальпель.

Операция началась. На первый взгляд, всё вернулось к привычному ритму. Пиканье мониторов, шуршание перчаток, запах прижигаемой ткани. Но я‑то знал, что ритм этот – иллюзия. Я сидел в кресле, мёртвый ниже пояса, и руководил процессом, как дирижёр, у которого отняли ноги, но оставили руки и абсолютный слух.

Биокерамика ложилась на кости Богданова, как мозаика. Мой мозг, подстёгиваемый пятью процентами аномальной энергии, продолжал выдавать объёмные модели. Я видел каждый угол наклона, каждое место для микровинта. Я направлял руки Игоря, заставлял его сверлить миллиметровые отверстия, фиксировать фрагменты. Лиза стояла рядом, подавая инструменты, и её плечо иногда касалось моего. Это было моим якорем. Каждый раз, когда я чувствовал её тепло, система в голове замолкала, и я снова становился просто врачом.

Четыре часа. Четыре чёртовых часа мы собирали лицо столичной знаменитости. Когда последний шов был наложен, а последний пластырь приклеен, я посмотрел на результат. Лицо Богданова было отёчным, синюшным, похожим на тесто, но кости стояли идеально. Скулы, челюсть, нос – всё на своих местах. Когда спадёт отёк, он снова будет красавчиком, голосующим за экологию на голубых экранах.

– Швея ты от бога, Ким, – выдохнул Игорь Васильевич, стягивая перчатки. Руки у него дрожали. – Я бы так не смог. Никогда.

– Сможешь, если припрёт, – буркнул я, утирая пот со лба. Глаза саднило, спина отваливалась. – Иди отдыхай. Пей валерьянку. Валидол. Коньяк. Что угодно, но забудь то, что видел на полу.

Хирурги ушли. Лиза осталась. Она молча откинула простыню, проверяя повязки на моём левом плече, потом пощупала пульс на правой руке. Её пальцы были холодными.

– Ты бледный, как простыня, – тихо сказала она. – Тебе нельзя было так напрягаться.

– Мне вообще сейчас ничего нельзя, Лиза. Кроме как сидеть и не отсвечивать, – я горько усмехнулся. – Но ты же знаешь меня. Спокойствие – это для монахов и покойников.

Она вдруг наклонилась и быстро, почти неуловимо поцеловала меня в висок. Её губы были сухими и солёными от пота.

– Не смей умирать, – прошептала она мне на ухо. – Я тебя не отпущу.

И вышла, прежде чем я успел что‑то сказать. Я сидел в пустой операционной, смотрел на спящего Богданова и чувствовал, как в груди разливается что‑то горячее, не имеющее отношения к аномальной энергии. Это было хуже проклятия. Это была надежда.

* * *

Дмитрий Борисович встретил нас в коридоре. Точнее, он носился по коридору, как подбитый тетерев, пока не заметил мою каталку, которую толкала Лиза. Рядом, как верный паж, семенил Лёха, держа в руках мою капельницу, словно факел свободы.

– Ким! – Главврач бросился к нам, раскинув руки. – Живой! А Богданов?

– Богданов будет жить, – ровно ответил я. – Лицо мы ему собрали. На биокерамике. Самой дорогой, какую только смогли найти.

Дмитрий Борисович замер. В его глазах моментально включился калькулятор, подсчитывающий убытки.

– Биокерамика? Это же… Саша, это же миллионы!

– Ваша альтернатива – миллионы на компенсации его отцу, когда он подаст в суд за изуродованную морду, – парировал я. – И это ещё не всё. Титановые пластины, которые вы купили для него, были бракованными. Настолько бракованными, что пришлось их конфисковать. Скандал будет знатный.

– Брак? – поперхнулся главврач. – Какой брак? Это же сертифицированный…

– Сертификат сертификату рознь, Дмитрий Борисович. Я отправлю вам отчёт. А пока – мне нужен отдых. И чтобы никто не тревожил меня до вечера.

Мы проехали мимо него. Лёха толкал кресло, Лиза шла рядом, положив руку мне на плечо. Я чувствовал себя ветераном парада Победы, только вот победы пока не было. Была лишь отсрочка.

У двери моей палаты нас поджидала делегация. Во‑первых, Света. Разумеется. Она стояла, прижимая к груди новый бумажный пакет, и смотрела на меня глазами преданной спаниельки. Её халатик был чуть великоват, волосы выбивались из‑под шапочки, а на щеках играл румянец.

– Александр Сергеевич! – она шагнула вперёд, преграждая путь. – Я принесла вам ромашковый чай! Он успокаивает. И пирожки с капустой. Вишня закончилась, но капуста тоже очень полезная для… для пищеварения.

– Светочка, – я мягко взял пакет левой, мёртвой рукой, стараясь не зацепить её когтями. – Ты ангел. Только ангелам положено летать, а не обслуживать калек. Отдай пирожки Лёхе. Ему нужны витамины для нервной системы.

Лёха сглотнул и протянул руки к пакету с видом человека, не евшего неделю.

Но получить пирожки ему было не суждено. Из тени у стены выступила Анастасия. Блин. Я же думал, её заперли в палате. Как эта женщина умудряется просачиваться сквозь стены, как ртуть? Она была всё в том же лёгком халате, расстёгнутом на одну пуговицу больше, чем позволяла этика, и смотрела на меня с тем специфическим голодом, от которого хочется принять душ с хлоркой.

– Ромашковый чай? – протянула она, кривя накрашенные губы. – Как мило. Как по‑домашнему. Но нашему доктору нужно нечто более крепкое. Верно, Саша? – Она подошла ближе, игнорируя свирепый взгляд Лизы. – Как ощущения, доктор Ким? Сидеть и держать в руках чужие жизни, не имея возможности даже встать? Это же абсолютная власть. Власть ума над телом. Над чужим телом.

– Анастасия, вам давно пора принимать седативные, – устало сказал я. – Крупные. Конские.

– Вы злы на меня? – Она наклонилась к самому моему уху. Её дыхание обжигало. – Или злитесь на себя? Вы ведь чувствуете себя бессильным. А я люблю бессилие. В нём столько правды.

– Лиза, – я повернул голову к своей медсестре. – Уведи её. Или вызови охрану. Или пристрели. Мне всё равно.

Лиза шагнула вперёд, и я увидел, как напряглись её плечи.

– Пациентка Анастасия, – голос Лизы был холоднее жидкого азота. – Вам положено быть в палате. Если вы сейчас же не уйдёте, я лично вставлю вам клизму со льдом. Без смазки.

Анастасия расхохоталась. Звонко, истерично, запрокинув голову.

– О, ревность! Какая прелестная ревность! Деритесь за него, девочки. Он того стоит. Он теперь – как сломанный бог. – Она развернулась и пошла по коридору, покачивая бёдрами. – Я ещё вернусь, Саша. Когда ты останешься один.

Света стояла рядом, растерянная, сжимая в руках так и не забранный Лёхой пакет. Её глаза наполнились слезами.

– Она сумасшедшая, – прошептала Света. – Вы не слушайте её, Александр Сергеевич. Вы самый сильный человек на свете. Вы…

– Спасибо, Света, – мягко перебил я. – Иди работать. И спасибо за чай.

Она кивнула и убежала, шмыгая носом.

Лёха дождался, пока Света шмыгнёт за угол, и шумно выдохнул.

– Ну и денёк, – пробормотал он, почесав затылок. – Я думал, после смены пойду в буфет, возьму пирожок с повидлом и спокойно почитаю журнал про рыбалку. А тут…

– Тут у нас не рыбалка, Лёха, – хрипло бросил я. – Тут нам ещё в лабораторию надо. Срочно.

Он замер, будто налетел на невидимую стену.

– В лабораторию? Да ты с ума сошёл! Тебе сказали – постельный режим. Виктор Петрович тебе голову открутит, если узнает.

– Виктор Петрович мне уже всё открутил, что мог, – процедил я. – А эта дрянь, которую мы в свинцовый ящик запихали, не будет ждать, пока я наберусь сил. Она уже кому‑то жизнь сломала. И если мы не поймём, кто её производит и как она работает, завтра она сломает ещё десяток.

Лёха перевёл взгляд с меня на Лизу, будто искал у неё поддержки. Но Лиза только коротко кивнула – мол, он прав.

– Ладно, – буркнул Лёха. – Но если нас поймают, я скажу, что ты меня гипнотизировал.

Я криво усмехнулся.

Мы дождались, пока Лиза уйдёт в ординаторскую – я соврал ей, что собираюсь спать, и впервые в жизни не испытал угрызений совести за враньё. Слишком многое стояло на кону. Лёха снова взялся за ручки кресла и покатил меня по служебным лестницам, пыхтя, как паровоз на крутом подъёме.

– Если нас поймают, – пробормотал Лёха, нервно оглядываясь по сторонам, – я скажу, что ты меня гипнотизировал. Или угрожал скальпелем.

Я криво усмехнулся.

Лаборатория встретила нас запахом реагентов и тяжёлой, давящей тишиной. Здесь всё было на своих местах: микроскоп, центрифуга, спектрометр. И свинцовый контейнер, который мы притащили из операционной.

Я велел Лёхе ждать за дверью – вдруг придётся быстро ретироваться, всё‑таки он мой заместитель, а не свидетель по делу о самоуправстве. Заперся изнутри. Подъехал к рабочему столу.

Святая святых.

Надел перчатки – тонкие, латексные. Не для стерильности – чтобы не оставлять отпечатков на том безумии, которое собирался изучать. Открыл свинцовую крышку. Внутри лежали осколки «титановых» пластин, соскобленные с пола. Они больше не шевелились. Просто куски чёрного, пористого металла, похожего на пемзу.

Пинцетом я достал один фрагмент и положил на предметное стекло. Подсунул под окуляр микроскопа. Включил максимальное увеличение.

И обмер.

На первый взгляд, структура напоминала спрессованный хрящ. Но внутри этого хряща пульсировали клетки. Человеческие клетки, только изменённые до неузнаваемости. Они делились – с бешеной, неестественной скоростью, словно я смотрел ускоренную съёмку деления зиготы. Это была не просто аномалия. Это была фабрика.

Подключил спектрометр. Аппарат загудел, анализируя образец. Система в моей голове тоже не дремала. Перед глазами вспыхнули строки – будто кто‑то щёлкнул выключателем в тёмной комнате:

'Генерация аномального поля: активна.

Частота: 7,8 Гц (резонанс Шумана).

Эффект: ускорение клеточного деления (в 10 раз).

Вторичный эффект: деградация нейронных связей коры головного мозга'.

Так вот оно что. Ускоренное деление клеток. Эффект молодости. Эликсир бессмертия для толстосумов, готовых заплатить любые деньги за лишнюю морщину на лице. Пластина, вшитая в скулу, заставляла кожу регенерировать, подтягивала мышцы, стирала годы. Кто устоит перед таким? Богданов, звёздный мальчик, даже не заметил бы подвоха. Просто проснулся бы через неделю после операции свежим, как огурчик, с идеальной челюстью. А потом… потом начался бы кошмар.

Деградация нейронных связей. Сознание бы стёрлось, превратившись в кашу. Он бы сошёл с ума. Сначала лёгкие провалы в памяти. Потом паранойя. Потом – полная овощная неподвижность с лицом голливудской звезды. Красивая пустая оболочка.

Но самое страшное было не это. Система выдала ещё одну строку. Короткую. Холодную. Как приговор судьи:

«Источник материала: переработанные носители низшего класса».

Я уставился на эти слова. Переработанные носители. Низший класс.

Это же люди. Те самые бездомные, бродяги, которых мы находили в подворотнях. Те, чьи тела мутировали, превращаясь в чудовищ от контакта с проклятиями. Кто‑то собирал их. Убивал. Перемалывал их плоть, их кости, их аномальную энергию – и делал из этого импланты для элиты. Бизнес на проклятиях. Бизнес на людях. Каннибализм под соусом эстетической медицины.

Меня замутило. Не от запаха или вида, а от осознания масштабов. Система рушится, говорил Морозов. Да, система рушится. Но кто‑то уже построил на обломках этой системы новый бизнес. Кто‑то продаёт мясорубку под видом клиники красоты. И этот кто‑то сидит не в мрачном подвале с жертвенным алтарём. Он сидит в офисе, подписывает контракты на поставку оборудования и платит налоги.

Я вытащил пластину из‑под микроскопа, положил на стол. Достал скальпель. Нужно было проверить твёрдость. Нажал лезвием на чёрный пористый металл.

Лезвие скользнуло. Слишком легко. Металл был… тёплым. Он реагировал на моё прикосновение. И не просто реагировал.

Система взвыла, голос в голове зазвучал, как сирена тревоги:

'Внимание! Резонанс с инородным объектом!

Синхронизация: 45 %.

Контакт с активным носителем: ошибка параметров!'

Пластина на столе начала вибрировать. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Она дрожала, как мобильный телефон, по которому звонит маньяк. Звук нарастал. Тонкий, свистящий писк, от которого заныли зубы.

– Твою мать, – я отдёрнул руки.

Пластина лопнула. Резко, со звуком лопнувшей струны. Осколки разлетелись по столу, как брызги от выстрела. Но один из них… один не просто отлетел.

Это был не осколок. Это был шип. Микроскопический, чёрный, блестящий, как капля чернил. Он вылетел из лопнувшей пластины с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Как пуля. Как жало змеи.

Я услышал тихий всхлип.

Обернулся.

Дверь в лабораторию была приоткрыта. На пороге стояла Лиза. Моя железная Лиза. Она, видимо, всё‑таки пошла за мной. В руке она держала шприц с обезболивающим – пришла помочь, пришла спасать мою упрямую задницу.

Она стояла, замерев, и её глаза – широко раскрытые, серые, полные непонимания – смотрели мимо меня. На её шее, прямо над ключицей, торчал крошечный чёрный шип. Капля крови выступила вокруг него, яркая, алая, неестественно красивая на бледной коже.

– Саша… – её голос дрогнул. Пальцы разжались, шприц со стуком упал на кафель. – Саша, мне… мне больно.

И она рухнула. Как подкошенная. Без звука, без крика. Просто отключилась, ударившись затылком о косяк.

Я рванулся к ней. Ноги? К чёрту ноги! Я забыл о параличе, забыл о налоге в два месяца за шаг. Я просто бросил кресло и упал на пол, ползя к ней на руках, как раненый краб.

– Лиза! Лиза!

Я дотянулся до неё. Перевернул на спину. Лицо белое, как мел. Дыхание прерывистое, мелкое. Шип на шее пульсировал. Он дышал. Он жил в ней, вгрызаясь в плоть, запуская свои корни в её кровоток.

Система перед глазами бешено мигала красным:

'Обнаружено внедрение низшего паразита.

Носитель: чистый (не мутировавший).

Вероятность ассимиляции: 100 %.

Время до тотального контроля: 00:02:00'.

Две минуты. Две чёртовы минуты. Я смотрел на неё, на свою Лизу, на женщину, которая только что сказала, что не отпустит меня. И внутри меня что‑то сломалось. Не позвонки, не нервы. Какая‑то внутренняя пружина, та самая, что удерживала меня в рамках человечности.

Я не отдам её. Не отдам этому чёртовому мясорубу. Никому.

В голове щёлкнуло. Система, до этого работавшая на остатках резерва, вдруг вспыхнула с новой силой, будто кто‑то дёрнул рубильник. Боль ударила по нервам, как разряд тока, но я не обратил на неё внимания.

– Держись, Лиза, – прохрипел я, прижимая пальцы к её шее рядом с шипом. – Держись, слышишь?

Интерфейс в сознании замелькал, выдавая поток данных: температура тела, частота пульса, скорость распространения аномального поля. Система пыталась найти способ нейтрализовать паразита, но алгоритмы спотыкались, выдавали ошибки.

«Ошибка. Ошибка. Ошибка».

– Не смей, – прошипел я сквозь стиснутые зубы. – Не смей сдаваться.

Я потянулся к внутреннему резерву. Два процента. Потом ещё два. Потом ещё. Боль становилась невыносимой, перед глазами плыли чёрные пятна, но я продолжал тянуть энергию, заставляя систему работать, искать, считать.

'Аномальное поле носителя: 87 %.

Порог ассимиляции: 90 %.

Оставшееся время: 00:00:43'.

Сорок три секунды.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове вспыхивали схемы, формулы, обрывки воспоминаний о старых исследованиях Морозова. Что‑то было там, на краю памяти… что‑то про резонанс, про подавление аномальных частот…

И вдруг – озарение.

Резонанс Шумана. 7,8 Гц. Та самая частота, на которой работала дрянь в пластинах. Если создать встречную волну… если наложить на неё противофазу…

Мои пальцы, прижатые к коже Лизы, начали вибрировать, подстраиваясь под ритм аномального поля. В груди разгорался жар, выжигая изнутри, но я цеплялся за эту боль, как за якорь. Система наконец выдала схему – грубую, сырую, но рабочую.

Я начал шептать, почти не слыша собственного голоса:

– Давай, давай… работай.

Вибрация в пальцах усилилась. По коже Лизы пробежала лёгкая рябь, как от брошенного в воду камня. Шип на её шее дёрнулся, будто пытаясь уйти от прикосновения, но было поздно. Частота моего поля начала перекрывать его сигнал, гасить его, ломать структуру.

«Уровень ассимиляции: 89 %… 88 %… 87 %…»

Цифры на внутреннем экране поползли вниз. Медленно, мучительно медленно, но поползли.

Лиза тихо застонала. Её веки дрогнули.

– Саша? – прошептала она, и в этом голосе было столько облегчения, что у меня внутри что‑то сжалось.

«Уровень ассимиляции: 75 %… 60 %… 45 %…»

Шип на её шее потемнел, съёжился, а потом рассыпался мелкой чёрной пылью, оседая на кожу. Я резко отдёрнул руку, чувствуя, как силы покидают меня, словно вода через пробитое дно.

Лиза открыла глаза. Они были ясными, чистыми, без той мутной пелены, которая уже начинала затягивать зрачки.

– Ты… ты что сделал? – выдохнула она, касаясь пальцами шеи. На коже не осталось даже царапины.

– Ничего особенного, – прохрипел я. – Просто не дал тебе стать чьей‑то марионеткой.

Перед глазами потемнело. Я почувствовал, как пол уходит из‑под рук, и понял, что сейчас отключусь. Последнее, что я услышал, был голос Лизы:

– Саша! Держись!

А потом наступила тишина.