Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Реабилитационный центр встретил меня запахом талого снега, мокрых тряпок и варёной капусты. Запах, лишённый всякой мистики. Обычный запах обычного заведения, где люди учатся заново жить с тем, что осталось от их тел. Я провёл здесь месяц, и за это время ни разу не услышал в голове ни единого звука, ни единого шёпота. Черепная коробка была тиха, как выключенный приёмник. Тишина оглушала сильнее, чем белый шум «Вектора-7».

Левая рука восстанавливалась. Медленно, мучительно, по миллиметру в день. Физиотерапевт – сухощавая женщина по имени Галина Петровна, с руками, способными развальцевать бетонную стену, – разминала мои пальцы каждое утро с такой методичностью, будто выковывала из них инструмент заново. И она была права. Она ковала инструмент.

Обсидиановая оболочка исчезла, оставив после себя кожу, похожую на пергамент, покрытый сетью багровых рубцов и белесых язв. Мышцы атрофировались за время мутации. Сначала я не мог поднять даже стакан с водой. Пальцы дрожали, соскальзывали, отказывались выполнять простейшие команды. Мой хирургический мозг – этот отточенный годами аналитический аппарат – посылал им приказы, а они отвечали слабым, жалким подёргиванием. Будто я пытался управлять чужой рукой, приставленной к телу неумелым хирургом.

Но я – Александр Ким. Я не умею сдаваться. Тем более собственным пальцам.

К концу второй недели я смог сжать теннисный мяч. К концу третьей – удержать ручку и написать своё имя. Почерк был ужасным, похожим на каракули первоклассника, но это был мой почерк. Левая рука больше не могла служить кувалдой, ретрактором или живым жгутом. Она не могла пробивать бетонные стены или пережимать артерии с силой компрессора. Но она могла держать скальпель. Если очень постараться – могла держать.

Ноги – отдельная история. Я знал диагноз с первой минуты после пробуждения в реанимации. Спинной мозг на уровне Th10. Поперечное повреждение. Некроз тканей, вызванный использованием аномальной энергии в качестве внешнего фиксатора. Когда Система погасла, когда проклятие оставило моё тело, вся архитектура, державшая меня на ногах, рухнула. Нервная проводимость отсутствовала. Полностью. Тотально. Безвозвратно.

Виктор Петрович, наш нейрохирург, приехал навестить меня на второй неделе. Он принёс снимки МРТ и долго смотрел на меня тем самым сочувственным взглядом, который врачи приберегают для безнадёжных случаев. Я видел этот взгляд сотни раз, направленный на других. Теперь он был направлен на меня.

– Саша, – сказал он, кладя плёнки на стол. – Я консультировался с коллегами из Швейцарии. С Германией. Мнение единодушное.

– Нейроны не регенерируются, – закончил я за него. – Спинной мозг не срастается. Базовая медицинская аксиома. Я знаю, Виктор. Я сам её преподаю.

– Есть экспериментальные методики. Стволовые клетки. Нейроимпланты. Но это всё на стадии клинических испытаний. Десять, может, пятнадцать лет…

– Через пятнадцать лет я буду стариком, Виктор. А сейчас я хочу научиться ездить на этой коляске так, чтобы не врезаться в дверные косяки.

Он ушёл, оставив меня наедине с приговором, который я давно себе вынес. Инвалидное кресло. Мой постоянный спутник. Мой новый фундамент.

Я учился жить заново. Пересаживаться с кровати в кресло. Заезжать в лифт. Преодолевать пороги. Разворачиваться в узких коридорах. Мозг хирурга, натренированный на решение нестандартных задач, быстро выстроил алгоритмы. Угол поворота колёс для захода в дверной проём – тридцать пять градусов. Скорость при спуске по пандусу – минимальная, с упором на задние колёса. Тормозной путь на мокром кафеле – полтора метра.

Лиза приезжала каждый день.

Каждый. Чёртов. День.

Она въезжала в мою палату реабилитационного центра, как маленький ураган. Смена начиналась в восемь утра, но она появлялась в семь, привозя с собой термос с кофе и контейнер с овсянкой. Никаких пирожков. Она строго контролировала мой рацион, как будто я был пациентом после бариатрической операции.

– Ешь, – говорила она, ставя контейнер мне на колени. – И не вздумай выплёвывать.

– Лиз, я хирург. Я знаю, что полезно для моего организма.

– Ты хирург, который два месяца питался через капельницу и больничный бульон. Твой организм сейчас – это развалины, которые надо отстроить заново. Ешь овсянку.

Она работала со мной как физиотерапевт. Разминала левую руку, заставляла меня выполнять упражнения на мелкую моторику. Перекладывать спички из одной коробки в другую. Собирать детский конструктор. Завязывать шнурки. Унижающие, детские задания, от которых мои пальцы сводило судорогой, а гордость рассыпалась в пыль.

– Лиз, я могу завязать хирургический узел закрытыми глазами, – рычал я, роняя тридцатую спичку на пол.

– Хирургический узел ты завяжешь, когда я разрешу, – отвечала она, поднимая спичку и кладя её обратно. – А сейчас завязывай шнурки. Медленно. Аккуратно.

Она была безжалостна. И я любил её за это.

Наши отношения выстроились на фундаменте, который раньше был скрыт под слоями профессионализма, сарказма и взаимного упрямства. Теперь, когда слои были сняты, фундамент оказался прочным. Лиза заботилась обо мне с той же жёсткостью, с какой я руководил операционной. Она не жалела меня. Не ходила на цыпочках. Не смотрела на меня глазами, полными сострадания. Она смотрела на меня как на пациента, которого надо поставить на ноги. Метафорически, разумеется.

Мой врачебный юмор стал нашим основным языком общения. Лиза понимала его, как никто другой. Когда я шутил про свою коляску, она отвечала в том же тоне.

– Ким, ты опять врезался в стену в коридоре, – говорила она, замазывая царапину на моём подлокотнике пластырем.

– Я не врезался. Я исследовал структурную целостность стены. Прочность бетона на сжатие в этом здании оставляет желать лучшего.

– Прочность твоего черепа тоже. В следующий раз повесь на бампер подушку.

– У меня нет бампера. У меня – тормозная рычаг-система и алюминиевая рама.

– Тогда повесь подушку на себя. И перестань гонять по коридорам, как на Формуле-1. Ты в реабилитационном центре, а не на автодроме.

Она спала в палате на раскладушке. Медсёстры косились, но молчали. Лиза Андреевна – старшая медсестра клиники Ким – была фигурой неприкасаемой. Я просыпался ночью и видел её силуэт в полосе света от фонаря за окном. Она сидела на стуле, укутавшись в плед, и читала медицинский журнал. Или просто смотрела на меня, проверяя дыхание. Как тогда, в реанимации. Мой якорь.

Однажды ночью я проснулся от того, что она тихо плакала. Не навзрыд. Просто сидела и беззвучно плакала, закрыв лицо руками.

– Лиз, – позвал я в темноте.

Она вздрогнула, быстро вытерла глаза.

– Ты чего не спишь? – голос был ровным, будто ничего не произошло.

– Ты плачешь. Что случилось?

– Ничего. Аллергия. Пыль тут.

– Лиз.

Она помолчала. Потом тихо сказала:

– Мне страшно, Саша. Не за тебя. За нас. Что будет, когда мы вернёмся в клинику? Ты – в коляске. Я – твоя медсестра. Люди будут смотреть. Шептаться.

– Пусть шепчутся, – я протянул правую руку в темноту. Она нашла мою ладонь. – Шёпот – это музыка для тех, кто умеет слушать. А мы, Лиз, научились слышать друг друга сквозь такой грохот, что чужие шёпоты – это колыбельная.

Она рассмеялась сквозь слёзы. Тихо, чтобы не разбудить соседей по палате. И сжала мою руку так, что побелели костяшки.

На тридцатый день моего заточения в реабилитационном центре, когда я наконец научился заезжать в лифт без помощи посторонних и мог самостоятельно пересесть из кресла на кровать без риска сломать себе шею, в палате появился Лёха.

Мой верный, нелепый, вечно потеющий заместитель ворвался в дверь, как стадо бизонов, несущееся к водопою. Он был в пальто, измазанном мокрым снегом, с галстуком, который, как всегда, болтался где-то в районе пупка. Под мышкой он держал картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Коробка была огромной и, судя по тому, как Лёха кренился под её весом, очень тяжёлой.

– Начальник! – выдохнул он, плюхая коробку на стол. Стол жалобно скрипнул. – Я тут принёс. То есть это… ну, в общем, ты должен посмотреть.

– Лёха, – я отложил журнал, который читал. – Если в этой коробке очередные пирожки Светы, я тебя уволю.

– Не, не пирожки. Хотя Света просила передать, что испекла с яблоками. Но это отдельно. Тут… – он развязал бечёвку, открыл коробку и начал доставать содержимое. – Тут твоё хозяйство.

Он выкладывал на стол папки. Толстые, раздутые, с торчащими во все стороны листами. Медицинские карты. Истории болезни. Результаты анализов. Протоколы операций. Каждая папка была промаркирована цветными стикерами – красными, жёлтыми, зелёными. Система цветового кодирования, которую я ввёл в клинике много лет назад.

– Что это? – я подъехал ближе к столу.

– Это твои пациенты, – Лёха вытер пот со лба рукавом пальто. – Все. За последний месяц. Игорь Васильевич ведёт приём, но он… ну, в общем, он не ты.

– Что с Игорем?

– Да ничего! Он работает. Оперирует. Но он… осторожный. Слишком осторожный. Он отказывает в операциях тем, кого ты бы взял. Берёт только простые случаи. Сложные – отправляет в другие клиники. На прошлой неделе привезли мужчину с оскольчатым переломом височной кости. Осколки в полости среднего уха. Игорь посмотрел снимок и сказал: «Транспортируйте в областную». В областной ждали неделю. Мужчина оглох на одно ухо.

Я взял верхнюю папку. Открыл. История болезни. Мужчина, сорок семь лет. Оскольчатый перелом левой височной кости. Обширная гематома. Смещение осколков в барабанную полость. Я просмотрел снимки. Да, сложно. Но операбельно. Я бы сделал это. Я бы зашёл через мастоидальный доступ, аккуратно поднял бы осколки, восстановил бы цепочку слуховых косточек. Три часа работы. Риск – процентов тридцать. Но пациент бы слышал.

Лёха сел на стул, вытянув ноги. Его ботинки оставляли на кафеле мокрые следы от талого снега.

– Саша, – он посмотрел на меня. Без обычной клоунады. Без ёрничанья. Серьёзно, и от этого ещё более нелепо. – Клиника разваливается. Не финансово – там Дмитрий Борисович развернулся, навалил денег, закупил оборудования на три года вперёд. Клиника разваливается изнутри. Интерны ходят как потерянные. Хирурги работают на автопилоте. Нет… руля. Нет того, кто скажет: «Режем вот тут, на два миллиметра левее». Нет тебя.

– Лёха, я инвалид, – я постучал по подлокотнику кресла. – Я не могу стоять за операционным столом. Не могу сам перевернуть пациента. Не могу дойти до мойки. Какой из меня хирург?

– Ты сидел в инвалидном кресле, когда сшивал артерию сиамским близнецам! – Лёха подался вперёд, и его голос сорвался на крик. – Ты лежал на ребёнке со сломанной ногой и одной рукой пережимал сосуд, пока другой шил! Ты на колёсиках доехал до забаррикадированного сектора и разобрал завал! А теперь ты говоришь, что не можешь?

– Тогда у меня была каменная рука, Лёха. И Система в голове, которая стабилизировала тремор и подсвечивала анатомию. А сейчас у меня – вот это, – я поднял левую руку. Бледную, покрытую шрамами, с едва сгибающимися пальцами. – И пустая черепная коробка. Без единого подсказчика.

– Главный инструмент хирурга – это мозги, Саша, – Лёха ткнул пальцем мне в лоб. – Ноги – это фундамент, согласен. Но ты и без фундамента строил здания, которые другие с фундаментом не могли построить. Игорёк – отличный хирург. Руки золотые. Но он – исполнитель. Он может сделать то, что ему скажут. А сказать ему некому. Ты – архитектор. Ты – дирижёр. А дирижёру ноги не нужны. Ему нужна палочка и уши.

Я смотрел на него. Мой нелепый, вечно потеющий, вечно жующий заместитель. Который когда-то ворвался в лабораторию с дефибриллятором и спас мне жизнь. Который плакал над операционным столом, пока я шил артерию маленькой девочки. Который сейчас сидел передо мной и говорил мне правду, которую я отказывался слышать.

– Взял бы ты пары, – буркнул я, открывая следующую папку.

– Какие пары? – не понял Лёха.

– Пациентов. Которых Игорь отправил в другие клиники. Подними их истории. Я хочу посмотреть. Все. До единого.

Лёха расцвел. Его лицо, и без того красное от мороза и волнения, стало пунцовым, как помидор. Он бросился к коробке и начал доставать папки одну за другой, выкладывая их на стол, на кровать, на подоконник.

– Вот! Вот этот – рак поджелудочной, четвёртая стадия, все отказались. А этот – аневризма мозжечка, неудобное расположение. А вот – девочка, двенадцать лет, врождённый порок сердца, сложная архитектура…

Я брал каждую папку. Открывал. Читал. Мой мозг, лишённый аномальных усилителей, работал медленнее, чем раньше. Но он работал. Он всё ещё был хирургическим мозгом. Натренированным на анализ, на трёхмерное моделирование, на поиск нестандартных решений. Я видел анатомию в каждой строчке протокола. Видел разрезы, которые нужно было сделать. Видел пути, которыми можно было добраться до труднодоступных очагов.

– Эта девочка, – я поднял папку с историей болезни двенадцатилетней пациентки. – Почему её не прооперировали?

– Игорь сказал, что риск слишком высокий. Аномальное отхождение левой коронарной артерии от лёгочного ствола. Шунтирование показано, но он считает, что не справится с реконструкцией устья.

– Ерунда, – я захлопнул папку. – Берём. Я буду руководить. Игорь – оперировать. Лиза – ассистировать.

Лёха замер с очередной папкой в руках.

– Ты серьёзно? Ты вернёшься?

– Я подумаю, – ответил я. Но мы оба знали, что я уже решил.

Утром следующего дня Лиза приехала раньше обычного. Она нашла меня за столом, заваленным папками. Я не спал всю ночь. Кофе в термосе закончился к трём, и я пил воду из-под крана, запивая ею сухари, которые стащил с сестринского поста. Мой мозг работал на пределе, выстраивая операционные планы для каждого пациента.

– Ты что тут устроил? – Лиза оглядела палату, похожую на кабинет следователя после налёта. Папки на кровати, на полу, на тумбочке. Снимки МРТ, приклеенные скотчем к стене. Записки, нацарапанные на салфетках.

– Готовлюсь к возвращению, – ответил я, не отрываясь от очередной истории болезни.

Лиза подошла, встала за моей спиной. Её руки легли мне на плечи.

– Ты уверен? – спросила она тихо.

– Нет. Но я нужен.

Она помолчала. Потом наклонилась и поцеловала меня в макушку.

– Я знала, что ты это скажешь. Света будет рада.

– При чём тут Света?

– Она каждый день спрашивает меня: «Лиза Андреевна, когда доктор Ким вернётся? Я ему пирожков напекла». У нас уже морозильник забит. Штук сорок, не меньше.

В этот момент дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая голова. Света. Она держала в руках огромный термос и бумажный пакет, из которого шёл тёплый, одуряюще вкусный запах вишни и сдобы. Её глаза сияли, будто она услышала каждое слово нашего разговора.

– Можно? – пропищала она.

– Заходи, – Лиза вздохнула.

Света ворвалась, как майский ветер. Термос водрузила на тумбочку, пакет развернула с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. Пирожки. С вишней. Горячие, румяные, с треснувшей корочкой, из которой сочился багровый сок.

– Я знала! – она захлопала в ладоши. – Я знала, что вы вернётесь! Лиза Андреевна сказала, что вы сомневаетесь, а я сказала: «Он вернётся, он доктор Ким!» – она тараторила, раскладывая пирожки на салфетке. – Александр Сергеевич, тут такие новости! Вы не представляете! Города – он совсем выздоровел!

– Города? – я поднял бровь.

– Ну, в смысле – воздух! Вентиляция! Мы проверили все системы, чистенько, ни пылинки. Санэпидстанция три раза приезжала – всё нормально. Дмитрий Борисович новые фильтры поставил, швейцарские, с угольными картриджами. Пациенты перестали жаловаться на странные запахи. И… – она понизила голос, – … бездомных больше не находят. Ну, тех, мутировавших. Морозовские люди всё зачистили. Город тихий. Спокойный. Как раньше.

Я взял пирожок. Горячее тесто обожгло пальцы. Левая рука дрогнула, но удержала. Я поднёс пирожок ко рту. Откусил.

Вишня. Кисло-сладкая, горячая, с плотной кожицей. Сок потёк по подбородку. Тесто было нежным, чуть сладковатым, с лёгкой ноткой ванили. Я жевал медленно, закрыв глаза. Вкус был чистым. Настоящим. Без примеси озона, без металлического привкуса аномальной энергии, без горечи проклятия. Просто вишня. Просто сахар. Просто мука и руки девочки из Воронежа, которая верила в меня, когда я сам в себя не верил.

– Света, – я открыл глаза. – Это лучший пирожок, который ты когда-либо испекла.

Она покраснела до корней волос.

– Правда?

– Правда. Запиши рецепт. И с этого дня пеки их каждый день. Для всего персонала. За счёт клиники.

– Саша, – Лиза положила руку мне на плечо. – Ты действительно решил?

Я доел пирожок, вытер подбородок салфеткой. Посмотрел на папки, разбросанные по палате. На снимки МРТ, приклеенные к стене. На свои руки – правую, живую, и левую, изувеченную, но способную держать скальпель. На свои ноги, бесчувственные, бесполезные, покоящиеся на подножках кресла.

– Да, – сказал я. – Завтра выписывай меня.

Клиника встретила меня гулом коридоров и запахом хлорки. Обычная, знакомая, родная хлорка. Охрана Морозова исчезла. Бетонные блоки с периметра убраны. Стеклянный фасад блестел после мойки. Пациенты в халатах гуляли по аллеям сада, санитары волокли каталки, интерны сновали между палатами с пачками историй болезней.

Я въехал через главный вход. Лиза катила кресло. Лёха шёл рядом, держа в руках коробку с папками, которые я не успел разобрать в реабилитационном центре.

Персонал замирал. Медсёстры оборачивались. Интерны смотрели во все глаза. Шёпот прокатился по коридорам, как волна.

«Ким вернулся…»

«В коляске…»

«Говорят, ему сердце резали…»

«А рука – видели руку?»

Я не обращал внимания. Я смотрел на знакомые стены, на побеленный потолок с трещиной в углу, на двери палат с табличками. Всё было на своих местах. Моя империя, маленькая, захлёбывающаяся приказами, но живая.

Лифт. Второй этаж. Хирургическое отделение. Двери кабинета.

Кабинет главного хирурга. Мой кабинет.

Я въехал. Лиза остановилась у двери, давая мне пройти первым. Лёха поставил коробку на пол и скрылся – умно, незаметно, как и подобало хорошему заместителю.

Кабинет был точно таким, каким я его оставил. Письменный стол у окна, заваленный бумагами. Книжный шкаф с медицинскими справочниками. Рентгеновский негатоскоп на стене. И кожаное кресло. Моё кресло. Тяжёлое, продавленное, с подлокотниками, отполированными до блеска.

Лёха не занял его. Он держал слово.

Я подъехал к столу. Пересел из инвалидного кресла в кожаное. Руки легли на столешницу. Правая – живая, сильная, с выступающими венами. Левая – бледная, шрамированная, с едва заметным тремором, который я пока не мог полностью подавить. Две руки. Два разных инструмента. Один – отточенный, привычный. Другой – сломанный, но учащийся заново.

На столе лежала стопка историй болезни, которые Лёха привёз мне в реабилитационный центр. Я взял верхнюю. История болезни. Девочка, двенадцать лет. Аномальное отхождение левой коронарной артерии. Я открыл папку. Снимки. Протоколы. Анализы.

Мой мозг заработал. Медленно, без аномальных ускорителей, без зелёной сетки координат, без системных подсказок. Но работал. Анатомическая модель строилась в голове – не мгновенно, как раньше, а шаг за шагом. Артерия. Миокард. Клапан. Пути доступа. Точки пережатия. Зоны риска.

Я потянулся к интеркому на столе. Нажал кнопку.

– Лёха, – мой голос был ровным. Хрипловатый, уставший, но ровный. – Зайди.

Дверь открылась мгновенно. Он стоял в коридоре, ожидая вызова. За его спиной маячил Игорь Васильевич, с красным лицом и трясущимися руками. За Игорем – Лиза, со скрещенными на груди руками и видом генерала перед сражением.

– Записывай, – я не поднял головы от папки. – Пациентка Сардарова, двенадцать лет. Диагноз: аномальное отхождение левой коронарной артерии от лёгочного ствола. Показана коронарная реимплантация. Доступ: срединная стернотомия. Позиционирование – лёгкое на боку, если необходимо – искусственное кровообращение. Игорь, ты будешь оперировать. Я – руковожу. Лиза – ассистирует.

Игорь Васильевич открыл рот.

– Саша, ты…

– Скальпель номер двадцать два, – продолжал я, перелистывая страницы. – Разрез по средней линии грудины. Распил грудины – электрическая пила. Вскрытие перикарда – продольный разрез. Ретрактор – Финочетто. Отсепаровка аорты и лёгочной артерии. Канюляция аорты и полых вен для ИК. Гепарин – три миллиграмма на килограмм. Старт перфузии. Охлаждение до тридцати двух градусов. Перемещение устья левой коронарной артерии с лёгочного ствола на аорту. Анастомоз конец-в-сторону, непрерывный шов, пролен семь-ноль. Описание каждого этапа распечатаю к вечеру. Операция – послезавтра, в восемь утра. Вопросы?

Тишина. Лёха смотрел на меня с выражением человека, увидевшего восход солнца после полярной ночи. Игорь Васильевич побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Лиза стояла у двери, и на её лице – я видел краем глаза – была улыбка. Не та, которую она прятала за сарказмом. Другая. Тихая. Счастливая.

– Вопросов нет, – Игорь Васильевич поправил очки. – К восьми буду.

– Лёха, – я перелистнул страницу. – Распечатай протокол. Разошли всем участникам. И принеси мне кофе. Настоящий. Не больничный.

– Есть! – Лёха метнулся к двери, споткнулся о порог, чуть не упал, удержался, вылетел в коридор.

Лиза подошла к столу. Её пальцы коснулись моих – правой руки, лежавшей на папке.

– Добро пожаловать домой, доктор Ким, – сказала она тихо.

Я поднял на неё глаза. Моя железная Лиза. Мой якорь. Моя.

– Я дома, Лиз, – ответил я. И открыл следующую историю болезни.

За окном шёл снег. Обычный, мартовский, мокрый. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, машины гудели на светофорах, голуби клевали крошки на карнизах. Никто не знал, что в кабинете на втором этаже хирургической клиники сидит человек в инвалидной коляске – с седыми висками, со шрамами на груди, с мёртвыми ногами и искалеченной левой рукой – и читает историю болезни двенадцатилетней девочки с пороком сердца.

И планирует операцию, которая спасёт ей жизнь.

Доктор Ким вернулся к работе.