Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2
Вуду в неврологии

Ночь в реанимации – это отдельный вид искусства. Днём здесь кипит жизнь: визжат аппараты, бегают сёстры, а врачи рвут на себе волосы из‑за нехватки коек. Но ночью клиника превращается в тихого, пульсирующего монстра. Гудение холодильников, мерный писк мониторов, приглушённые стоны тех, кому не повезло остаться в сознании. И этот запах – гнилые груши, йод и отчаяние.

Я лежал, уставившись в потолок, и пытался убедить себя, что приподняться на локте – уже прорыв. Пять процентов аномальной энергии. Палец на мёртвой руке согнулся. Удивительно, как мало нужно человеку, чтобы снова возомнить себя богом хирургии. Хотя какой я, к чёрту, бог? Калека с бледной немочью ниже пояса и личным ядерным реактором на тумбочке.

Свинцовый контейнер продолжал пульсировать. Тусклый, нездешний свет просачивался сквозь деформированную крышку, рисуя на стене уродливые тени. Этот свет действовал на нервы. Он напоминал о том, что я отказался от силы, выбрал человечность – и теперь расплачиваюсь полной потерей мобильности.

Дверь в палату скрипнула. Я резко закрыл глаза, делая вид, что сплю. Шаги были слишком лёгкими для Лёхи и слишком уверенными для интерна Паши.

– Александр Сергеевич? – прошептал знакомый, чуть дрожащий голос.

Света. Ну разумеется. Наша местная дивчина с вишнёвыми пирожками и розовыми очками на носу. Я приоткрыл один глаз. Она стояла у кровати в мятом халате, прижимая к груди термос и бумажный пакет. Глаза красные, нос распухший – классическая картина девочки, которая проплакала всю ночь.

– Я не сплю, Света, – просипел я. – Если ты пришла меня причастить, то рано ещё. Я ещё не отдал богу душу.

Она вздрогнула, пакет предательски зашуршал, и по палате поплыл аромат вишни и сдобного теста. На первый взгляд этот запах был здесь абсолютно не к месту – как смокинг на свалке. Но, что удивительно, именно он заставил мой желудок жалобно сжаться.

– Я… я принесла вам поесть, – она поставила термос на тумбочку, робко отодвинув искорёженный свинцовый контейнер. От прикосновения к металлу она отдёрнула пальцы, словно обожглась, но ничего не сказала. – Лиза сказала, вам нельзя твёрдую пищу, но у меня есть бульон. И пирожки. Они вчерашние, но ещё мягкие.

– Света, – я мягко, как мог, улыбнулся, хотя лицо слушалось плохо, – ты же понимаешь, что кормить парализованного хирурга пирожками – это издевательство? Я же не могу их жевать от скуки.

Она всхлипнула, и её нижняя губа предательски задрожала.

– Вы встанете, – сказала она с такой нелепой, абсолютной уверенностью, что мне стало не по себе. – Вы же самый лучший врач. Вы спасли того бродягу, вы спасли всех нас вчера, когда было темно… Вы обязательно встанете.

Она наклонилась ближе. Её волосы упали мне на лицо, пахнущие дешёвым шампунем и почему‑то мятой. Пальцы осторожно коснулись моего лба – горячие, влажные. В её глазах было столько обожания и страха, что я почувствовал себя мерзавцем. Она смотрела на меня, как на рыцаря, выбитого из седла. Сломанного, но святого. Если бы она знала, что этот рыцарь пять минут назад думал о том, как бы сожрать проклятый осколок и превратиться в чудовище, лишь бы снова почувствовать пальцы на ногах.

– Спасибо, Света, – прошептал я. – Бульон я выпью. А пирожки оставь Лёхе. Ему нужен подкорм, а то он совсем высох от стресса.

Она кивнула, явно разочарованная тем, что я не откусил хотя бы кусочек её кулинарного шедевра, но послушно налила бульон в поилку. Пить в положении полулёжа было тем ещё удовольствием – половина разлилась по подбородку, но солёный, горячий мясной настой обжёг горло, возвращая к реальности. Света вытерла мне лицо салфеткой, задержав руку на щеке чуть дольше, чем требовалось, и выскользнула из палаты, бросив на прощание взгляд, от которого у меня заныли зубы.

Едва за ней закрылась дверь, как открылась снова – на этот раз без стука.

Лиза.

Она вошла, как ураган, который научился двигаться бесшумно. Взгляд красных, недосыпанных глаз сразу зацепился за термос и пакет с пирожками. Её челюсть дрогнула.

– Света была здесь? – спросила она тоном, от которого хотелось накрыться одеялом с головой. – Я же просила её не таскать сюда свою выпечку.

– Бульон был неплох, – парировал я. – А пирожки я отдал на благотворительность. Лёха будет рад.

Лиза подошла к кровати, проверила монитор, подкорректировала скорость капельницы. Движения были резкими, точными, но я видел, как дрожат её пальцы. Она злилась – на меня, на Свету, на весь этот чёртов мир, который решил сломать меня пополам.

– Она бегает за тобой, как за принцем, – буркнула Лиза, не глядя на меня. – Как будто ты не калека, а герой романа.

– Я не просил её бегать. И я не герой романа, я просто очень уставший хирург с парализованными ногами, – вздохнул я. – Лиза, перестань. Ты же знаешь, что мне до неё нет дела.

– Да? – она резко повернулась, и её лицо оказалось в дюйме от моего. Я почувствовал запах её кожи – антисептик, кофе и что‑то горьковатое, цветочное, но строгое. – А до кого тебе есть дело, Саша? До Анастасии, которая хочет связать тебя цепями? До этой сумасшедшей из приёмного покоя?

Она говорила это с такой ревностью, что у меня перехватило дыхание. Моя железная Лиза ревновала. Меня – кусок мяса на каталке.

– До тебя, – тихо сказал я. – Мне есть дело до тебя.

Она замерла. На секунду в её глазах вспыхнуло что‑то горячее, почти отчаянное. Она хотела поверить. Хотела броситься мне на шею, расцеловать или избить – я бы не удивился ни тому, ни другому. Но она лишь сжала челюсти и отвернулась.

– Ложись, – приказала она. – Тебе нужен сон. Завтра будет тяжёлый день.

Она ушла. А я остался лежать, глядя в потолок и слушая писк монитора. Тяжёлый день. Она даже не представляет, насколько он будет тяжёлым.

Потому что я не собирался лежать. Не собирался пить бульон Светы и жалеть себя, глядя, как Лёха пьёт валерьянку. Я хирург. А хирурги не ждут, когда болезнь сожрёт пациента. Они режут.

Дождаться, пока коридор окончательно затихнет, было пыткой. Час ночи. Два. Три. Смена дежурных сестёр. Тяжёлые шаги санитара, волокущего каталку с телом – морг принимал без задержек в эти дни. Тишина – густая, тяжёлая, больничная.

Я открыл глаза. В палате было темно, если не считать зловещего свечения свинцового контейнера. Пора.

Я потянулся к монитору левой рукой – тяжёлой, неповоротливой, но слушающейся. Чёрные пальцы обхватили провод датчика пульса. Дёрнул. Писк прекратился, экран погас. Один меньше. Затем – кислородная клипса на пальце. Капельницу я просто перегнул, перекрывая поток. Всё, я свободен от проводов. Теперь самое весёлое.

Перевернуться на живот, когда нижняя часть тела – это мешок с картошкой, та ещё задачка. Я упёрся правой рукой в матрас, левая работала как якорь, и с рывком, от которого хрустнул позвоночник, скатился на край кровати. Руки ухватились за поручни. Я повис, как окорок на крюке, тяжело дыша.

– Ну, Ким, – прошептал я сам себе, – ты хотел быть человеком. Люди ползают. Давай.

Я разжал пальцы. Удар об пол был жёстким, вышиб воздух из лёгких. Лицо прижалось к холодному линолеуму, пахнущему хлоркой и отчаянием. Левая рука – эта чёрная, каменная кувалда – глухо стукнулась рядом. Правая – живая, дрожащая – содрогнулась от боли в локте. Ноги… ноги просто волочились позади, бесполезные, как швабры.

Ползти. Вот что делает человека человеком? Чёрт бы побрал эту философию. Я полз, как раненый кузнечик. Упор на левое предплечье, рывок правой, тело волочится по полу. Раз. Ещё раз. Дверь в палату была приоткрыта. Я просунул в щель локоть, подтянулся и вывалился в коридор.

Реанимация спала. Дежурная сестра Марина дремала на посту, уронив голову на грудь. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и открытая книга с обнажённым красавцем на обложке. Хоть кто‑то в этой клинике расслабляется классическим способом, а не через проклятия.

Я прополз мимо неё, задержав дыхание. Левая рука, скользящая по полу, издавала тихий скрежет, похожий на звук точильного камня. Марина что‑то пробормотала во сне, но не проснулась. Лифт? Нет, лифт шумит, открывая двери. К тому же мне нужно на первый этаж, в лабораторию. Значит, лестница.

Дверь на лестничную клетку. Упереться спиной в косяк, толкать себя вниз. Каждый пролёт – это марафон. Пот стекал по лицу, заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитого при падении носа. Но я полз. Потому что альтернативой была инвалидная коляска, сочувствующие глаза Светы и заплаканное лицо Лизы. А этого я не вынесу.

Первый этаж. Серверная и лаборатория. Замок на двери лаборатории был электронным, но я был главврачом. Код я знал наизусть. Дотащиться до панели, вбить шесть цифр левой, мёртвой рукой – та ещё задачка: пальцы не гнулись как надо, но я справился. Щёлчок. Дверь открылась.

Я вполз внутрь, подтянул ноги и закрыл дверь спиной. Вот он, мой алтарь. Лаборатория. Здесь пахло реагентами, озоном и стерильностью. Столы с микроскопами, центрифуги, холодильники с пробирками. И аппарат ЭКГ в углу – старый, аналоговый, надёжный, как кувалда.

Я подтащил себя к кушетке. Забраться на неё было сродни восхождению на Эверест без кислорода. Но я сделал это. Лёг на спину, тяжело дыша, глядя в белый потолок, освещённый дрожащим светом люминесцентных ламп.

Теперь самое интересное. Вуду‑нейрохирургия.

Я посмотрел на свою левую руку. Повязка сбилась ещё когда я полз по полу. Я сорвал её зубами и замер. Нет, это было отвратительно. Чудовищно. Но для хирурга, который каждый день имеет дело с гниющей плотью, в этом была своя странная, пугающая эстетика. Рука от плеча до кончиков пальцев была чёрной – не тёмно‑коричневой, а цвета абсолютной, космической пустоты, поглощающей свет. Текстура напоминала обсидиан, но живой. Под этой твёрдой, как камень, кожей пульсировали вены – не синие, не красные, а фиолетовые, светящиеся тусклым, ядовитым светом. Они ветвились по предплечью, словно корни древнего, больного дерева. Пальцы завершались короткими, острыми когтями, которые я использовал как скальпель в палате с Массой. Моя личная кувалда. Мой дефибриллятор.

– Ладно, Ким, – выдохнул я, садясь на кушетке. Ноги свисали, как протезы. – Ты сам перерезал нервы. Сам и сошьёшь. С помощью этой чёртовой хрени.

Аппарат ЭКГ. Мне нужна была игла. Длинная, толстая игла, которая может проникнуть в позвоночный канал. В комплекте к старому аппарату шли иглы для внутрисердечных инъекций – огромные, двадцатисантиметровые шипы из нержавеющей стали. Когда‑то ими кололи адреналин прямо в сердце. Жестоко, кроваво, но эффективно. То, что нужно.

Я открыл стерильную упаковку зубами. Игла блеснула под лампой – тринадцать сантиметров холода и боли.

Теперь анатомия. Я закрыл глаза, вызывая в голове идеальную 3D‑модель позвоночника. Th10. Десятый грудной позвонок. Место, где я сам себе перерезал дорогу жизни. Игла должна пройти между дужками позвонков, через жёлтую связку, твёрдую мозговую оболочку, и упереться в эпидуральное пространство. Туда, где застыла проклятая ткань, блокирующая сигнал.

Я нащупал у себя на спине нужную точку. Пальцы живой руки скользнули по позвоночнику. Вот он. Остистый отросток. Место разрыва.

– Без наркоза, – прошептал я, беря иглу правой рукой. – Как в Средние века. Только вместо молитвы – мат.

Я приставил остриё к коже. Вдавил.

Боль была адской. Игла входила медленно, раздвигая ткани, прокалывая связки. Кожа лопнула с тихим чавканьем. Мышцы спазмировались, пытаясь отторгнуть инородное тело. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, а из глаз брызнули слёзы. Но я не остановился. Глубже. Ещё глубже. Проклятая блокада должна быть близко. Игла прошла твёрдую оболочку. Я почувствовал это – лёгкий провал, характерный щелчок, который ощущается только пальцами хирурга.

Я замер, тяжело дыша, с торчащей из спины стальной спицей. Вокруг иглы набухала кровь, стекая по пояснице. Больно? Не то слово. Это было похоже на то, что мне залили в позвоночник раскалённое олово. Но я должен был это сделать.

Осталось самое малое. Разряд.

Левая рука. Мой персональный генератор чудовищной энергии. Пять процентов резерва. Хватит ли этого? Я не знал. Но другого шанса не будет. Если я сейчас не встану на ноги, я не встану никогда. Меня найдут утром на этой кушетке, вызовут психиатра, и Лиза будет плакать уже не от злости, а от жалости. А этого я не допущу.

Я поднёс левую руку к игле. Чёрные, каменные пальцы сжали металлический стержень. Контакт.

Система взвыла в голове, словно сирена воздушной тревоги:

ВНИМАНИЕ! НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНОМАЛЬНОГО РЕЗЕРВА

ВЕРОЯТНОСТЬ ОТТОРЖЕНИЯ: 87%

ВЕРОЯТНОСТЬ СМЕРТИ: 64%

ОТМЕНИТЬ ОПЕРАЦИЮ? [ДА/НЕТ]

– Нет, – прорычал я сквозь зубы. – Выполняй!

Я направил волю. Ту самую ледяную, хирургическую решимость, которая позволяла мне резать людей заживо. Я приказал энергии течь. Из руки, через иглу, прямо в позвоночник.

Микроскопический разряд.

Это не было похоже на электричество. Это было похоже на удар молота. Из иглы в спинномозговой канал рванулась чистая, концентрированная тьма. Она ударила в заблокированный участок, прожигая, разрывая, испепеляя проклятую ткань, которая там застряла.

Я заорал. Не удержался. Глотка разорвалась в хриплом, зверином вопле, который отозвался эхом по пустой лаборатории. Моё тело выгнулось дугой. Правая рука судорожно смахнула со стола микроскоп – тот с грохотом разбился об пол. Игла в позвоночнике раскалилась докрасна, обжигая кожу и мышцы вокруг.

А потом… потом пришло тепло.

Оно началось в копчике. Как капля кипятка, упавшая на замёрзший камень. Жар распространялся вверх, по седалищным нервам, в бёдра, в колени, в голени, в стопы. Нервы, которые я считал мёртвыми, которые были отрезаны от мозга уже сутки, очнулись. Они кричали. Они горели. Они ЖИЛИ.

Я почувствовал свои пальцы на ногах. Холод носков. Шероховатость простыни, которую я сгрёб, когда дёргался. Вес собственного тела. Я чувствовал ВСЁ.

Система перед глазами бешено мигала:

ОБНАРУЖЕН ПРОРЫВ БЛОКАДЫ

НЕЙРОННАЯ ПРОВОДИМОСТЬ: 100%

СИНХРОНИЗАЦИЯ ТКАНЕЙ: ЗАВЕРШЕНА

ВСТАНЬ, НОСИТЕЛЬ.

Я сел на кушетке. Игла с противным хрустом вышла из спины, я выплюнул её на пол. Боль отступила, смытая волной эйфории. Ноги слушались. ОНИ СЛУШАЛИСЬ!

Я опустил ступни на холодный кафель. Ощущение было невероятным. Каждая клеточка подошв кричала от холода и восторга. Я поставил левую, чёрную руку на край кушетки, оттолкнулся и встал.

Я стою. Александр Ким, хирург‑калека, стоит на своих двоих в три часа ночи в разгромленной лаборатории. Мир качнулся, но я устоял. Голова кружилась от потери крови и пережитого шока, но ноги держали. Мышцы бёдер дрожали, как струны, но они РАБОТАЛИ.

Я сделал шаг. Другой. Невероятно. Я шагаю. Я смог. Я чёртов гений, я бог хирургии, я…

Система мигнула. Белый текст на чёрном фоне проступил так резко, что я споткнулся.

ОПЕРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА УСПЕШНО

НЕРВНАЯ СВЯЗЬ ВОССТАНОВЛЕНА

НАЛОГ ЗА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ: 2 МЕСЯЦА ЖИЗНЕННОГО ЦИКЛА ЗА КАЖДЫЙ ШАГ

Я замер. Одна нога в воздухе, другая на полу.

Что? Какой налог?

Потянуло холодом. Не от кафеля, а изнутри. Из моего собственного тела. Я посмотрел на свои руки. Правая, живая, вдруг стала тоньше. Кожа натянулась, сосуды проступили резче. Я почувствовал, как что‑то утекает. Как песок сквозь пальцы. Моя жизнь. Моё время.

Проклятие не лечило. Оно сдавало энергию в аренду. И цена была моей жизнью. Каждый шаг, который я делал, сжигал два месяца моего существования. Один шаг – минус март и апрель. Второй – май и июнь.

Это был обман. Красивый, изощрённый обман. Я хотел ходить, и оно дало мне это. Но взяло плату – моё будущее.

– Нет, – прошептал я. – Нет, ты не получишь…

Колени подогнулись. Мышцы, только что полные сил, вдруг стали ватными. Эйфория схлынула, оставив после себя выматывающую, ледяную пустоту.

Глава 3
VIP-пациент

Лежать на полу лаборатории, уткнувшись носом в холодный кафель и чувствуя, как по лицу стекает смесь из крови, пота и отчаяния, – это, знаете ли, отличный способ познать дзен. Или депрессию. Я ещё не решил. Проклятая ткань в позвоночнике снова сжалась, отрезав мне ноги. Система издевательски молчала, словно вышедший на перекур оператор колл‑центра. Два шага. Два чёртовых шага, которые стоили мне четырёх месяцев жизни. Март, апрель, май, июнь. Прощайте, тёплые весенние деньки, привет, преждевременная старость.

Я перевернулся на спину, тяжело дыша. Потолок лаборатории кружился перед глазами, разбитый микроскоп валялся рядом, как убитый металлолом. Левая рука – моя персональная кувалда и дефибриллятор – безвольно лежала на груди: чёрная, каменная, с торчащими из предплечья фиолетовыми венами. Красота. С таким маникюром меня точно возьмут на кастинг в фильмы Тима Бёртона.

– Ким? Ты где, мать твою? – Голос Лёхи раздался из коридора. Он звучал так, будто мой друг и заместитель проглотил ежа, а теперь пытается его откашлять.

– Здесь, – хрипло ответил я. – На полу. Поспорил с гравитацией. Гравитация победила.

Дверь распахнулась. Лёха влетел в лабораторию, как обезьяна на банановом дереве, и замер, глядя на меня. Его лицо, и без того бледное после вчерашнего, стало цвета старой простыни.

– Ты… ты что делаешь? – выдохнул он, опускаясь на колени рядом. – Ты же сдохнешь так! Тебе нельзя двигаться! У тебя спинальный шок!

– У меня не шок, Лёха. У меня проклятая блокада, – огрызнулся я, позволяя ему поднять меня за плечи. Боль прострелила поясницу, но я лишь стиснул зубы. – Неси коляску. Из ординаторской. И никому ни слова, понятно? Если Лиза узнает, что я ползал по лестницам, она меня прикончит. Медленно. Со скальпелем.

Лёха кивнул, сглотнул и бросился выполнять. Пока его не было, я оглядел себя. Правая рука дрожала, словно у алкоголика со стажем. Кожа на запястьях истончилась, сосуды проступили резче. Я старел на глазах. Ну, здравствуй, новая реальность.

Через десять минут я уже сидел в инвалидной коляске, укутанный в больничный халат, и делал вид, что просто вышел подышать коридорным воздухом. Лёха катил меня к лифту, пыхтя, как паровоз.

– Только не говори Лизе, – повторил я.

– Какой Лизе? Я её боюсь больше, чем тех монстров из палаты, – пробормотал Лёха, нажимая кнопку лифта. – Она с утра злая, как рой шершней. Анастасия опять пыталась влезть в твой кабинет, Лиза ей чуть глаза не выцарапала. А эта сумасшедшая только смеялась.

Анастасия. Вот кто меня сейчас не заботил так сильно, как отсутствие чувствительности ниже пояса. Эта женщина с её фетишем на медицинскую этику и доминирование была ходячей катастрофой. Но, что характерно, она единственная в этой клинике не смотрела на меня с жалостью. Она смотрела на меня с голодом. А голод, как известно, движущая сила эволюции. Или деградации. Зависит от того, кто голодает.

Мы вернулись в палату как раз к началу утренней суматохи. Лёха помог мне перебраться на кровать, поправил подушки и исчез, бросив обеспокоенный взгляд на свинцовый контейнер, который всё ещё пульсировал на тумбочке. Я закрыл глаза, надеясь поспать хотя бы час, но не тут‑то было.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто в неё били тараном. На пороге стоял Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач выглядел так, словно провёл ночь в морге, попутно разговаривая с покойниками. Его уложенные волосы торчали дыбом, под глазами залегли фиолетовые тени, а на щеке красовалась царапина.

– Ким! – рявкнул он, врываясь в палату. – Вставай! У нас катастрофа!

– Дмитрий Борисович, – устало сказал я, не открывая глаз. – Я парализован. Вспомните выписку. Поперечный разрыв спинного мозга. Мне прописан постельный режим и слёзы сочувствия.

– К чёрту твой режим! – Он схватил меня за плечо и начал трясти, как грушу. – У меня VIP! Богданов! Вадим Сергеевич Богданов!

Я открыл глаза. Вадим Богданов. Звезда вечерних новостей, лицо с обложек глянца, голос, от которого домохозяйки по всей стране теряли самообладание. И, что немаловажно, сын человека, который владел половиной города. Включая нашу клинику.

– Что с ним? – спросил я, чувствуя, как внутри скребутся когти предчувствия.

– Авария! Его «Майбах» врезался в фуру на шоссе! Лицо разбито в кашу! Пластические хирурги в операционной ревут белугой, они не могут собрать осколки! Мне нужна твоя башка, Ким! Ты гений реконструкции! Если он умрёт или останется уродом, нас закроют! Меня посадят!

Дмитрий Борисович навис надо мной, и в его глазах плескался чистый, животный ужас. Ему было плевать на мои ноги. Ему было плевать на проклятия и аномалии. Его бизнес рушился. Его империя дымила. И я был его последним шансом.

– Я не могу стоять за операционным столом, – сухо сказал я.

– Сиди! Лежи! Руководи оттуда! – Он схватил мою правую руку, сжимая её с силой отчаяния. – Ким, я умоляю! Я оплачу любые реабилитационные центры! Любые протезы! Только спаси ему лицо!

Я посмотрел на него. Потом на свинцовый контейнер. Потом на свои чёрные пальцы, выглядывающие из‑под повязки. Операция. Это шанс проверить систему в бою. Шанс понять, как работает мой новый, сломанный мозг. И, что уж скрывать, шанс отвлечься от собственных проблем.

– Везите, – сказал я.

Меня погрузили на каталку и с ветерком домчали до оперблока. По дороге я успел заметить Свету. Она стояла у ординаторской, прижимая к груди пакет с пирожками, и смотрела на меня так, будто я иду на Голгофу. Её глаза были огромными, мокрыми, а губы дрожали.

– Александр Сергеевич! – Она бросилась ко мне, всунув мне в руку тёплый, ещё влажный пирожок с вишней. – На удачу! Вы справитесь! Я в вас верю!

Пирожок был горячим, сладким и пах домом. Я сжал его в пальцах, чувствуя, как ком подступает к горлу. Эта нелепая, добрая девочка с её розовыми очками была якорем в этом сошедшем с ума мире.

– Спасибо, Света, – прохрипел я. – Если не вернусь, съешь остальные сама. Лёхе не доставайся.

Она попыталась улыбнуться, но вышло жалко. В этот момент из‑за угла вынырнула Анастасия. Она была в хирургическом костюме, с распущенными рыжими волосами и взглядом, от которого хотелось перекреститься.

– Доктор Ким, – промурлыкала она, скользя взглядом по моему телу на каталке. – Беспомощный гений. Вы даже не представляете, какие фантазии вы мне навеваете. Связанный, зависимый…

– Анастасия, – перебил я её, – отойдите от пациента, пока я не назначил вам лоботомию. Бесплатно. По дружбе.

Она хихикнула, но отступила. А из‑за её спины выросла Лиза. Моя железная Лиза. Она перехватила каталку, оттеснив Анастасию плечом, и посмотрела на меня. Без слёз. Без жалости. Только ледяная решимость.

– Я иду с тобой, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Как твоя сестра.

– Ты не проходила по допускам, – начал я.

– Мне плевать, – она наклонилась ближе, и её губы почти коснулись моего уха. – Если ты умрёшь у меня на руках, я найду тебя в аду и убью ещё раз. Понял?

– Понял, – выдохнул я, чувствуя, как её тёплое дыхание обжигает кожу. Чёрт, эта женщина умела мотивировать.

Операционная. Белый свет, запах хлороформа, кровь. Много крови. Вадим Богданов лежал на столе, и его лицо действительно напоминало кашу. Средняя зона лица была раздроблена, кости черепа превратились в пазл, где половина деталей отсутствовала. Пластические хирурги – два мужика с трясущимися руками – стояли над ним и выглядели так, будто их заставили собрать ядерную бомбу вслепую.

Меня подкатили к голове стола, установив так, чтобы я видел операционное поле. Лиза встала за моей спиной, положив руки на плечи. Её пальцы слегка дрожали, но голос был твёрдым.

– Скальпель, – сказал я.

Система внутри меня молчала. Пять процентов резерва. Налог за шаги. Но за мысли система не брала налога. Пока. Я закрыл глаза, сосредотачиваясь на той точке в затылке. Боль откликнулась сразу, но вместе с ней пришёл и интерфейс. Мутный, дёрганый, но работающий.

Я открыл глаза. И увидел всё.

Мир вокруг покрылся зеленоватой сеткой координат. Лицо Богданова предстало передо мной как сложная 3D‑модель. Каждый осколок кости, каждый разорванный сосуд, каждый нерв подсвечивался флюоресценцией. Мой мозг, усиленный проклятой интеграцией, мгновенно выстраивал карту реконструкции.

– Так, – мой голос прозвучал резко, отрезвляюще, как удар хлыста. – Хватит скулить. Слушайте меня.

Хирурги вздрогнули и повернулись ко мне. Главный, Игорь Васильевич, сглотнул:

– Саша, мы не можем… тут всё в осколках…

– Я вижу, – перебил я. – Левая скуловая кость. Фрагмент три на четыре сантиметра. Сместился вниз, пережимает верхнечелюстную артерию. Игорь, бери крючок Фарабефа, оттягивай мягкие ткани. Видишь синюю точку? Там сосуд. Обойди его на два миллиметра.

Игорь Васильевич прищурился, потом кивнул, удивлённо моргая. Он не видел моих меток, но мой голос вёл его, как поводырь.

– Вижу… Чёрт, действительно там!

– Отлично. Фиксируй. Теперь нижняя челюсть. Два осколка. Нужно соединить их титановой пластиной, иначе он не сможет жевать даже икру.

Операция закипела. Я дирижировал этим хаосом, чувствуя себя Богом на инвалидной коляске. Мой мозг работал с такой скоростью, что я едва успевал отдавать приказания. Лиза стояла рядом, подавая инструменты и вытирая пот со лба. Её прикосновения были быстрыми, профессиональными, но иногда её пальцы задерживались на моей коже чуть дольше, чем требовалось. И это чертовски помогало держаться в реальности.

– Пластина, – скомандовал я. – Несите набор для остеосинтеза. Титановые микропластины.

Операционная сестра, молодая девчонка с испуганными глазами, открыла стерильный лоток. Металлические, матово‑серые пластины блеснули под светом операционной лампы.

– Давайте, – кивнул Игорь Васильевич, протягивая руку.

И в этот момент система взвыла.

Не тихий писк, не деликатное уведомление. Пронзительный, режущий слух сигнал тревоги, который отдался в моих висках пулемётной очередью. Интерфейс перед глазами вспыхнул красным.

ВНИМАНИЕ!

ОБНАРУЖЕН АНОМАЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ

УГРОЗА КОНТАМИНАЦИИ: 98%

КЛАСС: НЕИЗВЕСТЕН

НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ КОНТАКТ!

Я смотрел на лоток. Сквозь интерфейс системы я видел то, чего не видели другие. Титановые пластины не были серыми. Они светились. Густым, маслянистым, чёрным светом, который пульсировал, словно живое сердце. Это был не металл. Это была тьма, спрессованная в форму хирургического инструмента. Кто‑то продал нам проклятие под видом титана. Кто‑то вшил бы его в лицо самого известного человека в стране.

– СТОП! – заорал я.

Мой голос ударил по операционной, как выстрел. Игорь Васильевич вздрогнул, его пинцеты уже сомкнулись на одной из пластин.

– Что случилось, Саша? – Лиза подалась вперёд, её пальцы сжали мои плечи до боли.

– Не трогай! – Я попытался встать с коляски, но мои мёртвые ноги не дали мне шанса. Правая рука судорожно потянулась к инструментальному столику. – Брось это, Игорь!

Но было поздно. Пальцы хирурга уже сомкнулись на чёрном металле. И металл ответил. Тьма, скрывавшаяся под титановой оболочкой, рванулась навстречу живой плоти, как голодная пиранья.

– Нет! – Я вскинул левую руку.

Инстинкт. Или приказ системы. Я не думал. Я просто действовал. Моя чёрная, каменная рука, скрывавшая внутри осколок «Слива», метнулась вперёд, перехватывая контроль. Система мигнула:

ПЕРЕХВАТ УПРАВЛЕНИЯ

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНОМАЛЬНОГО РЕЗЕРВА: 2%

СИНХРОНИЗАЦИЯ С ИНОРОДНЫМ МАТЕРИАЛОМ…

Мои пальцы – холодные, как лёд, и твёрдые, как сталь, – сомкнулись на запястье Игоря Васильевича прямо поверх его перчатки. Разряд. Тихий, почти незаметный всплеск фиолетовой энергии пробил ткань и ударил в металлический пинцет.

Игорь вскрикнул, одёргивая руку, и пинцет с пластиной отлетел в сторону, звякнув о кафельный пол.

– Какого хрена, Ким⁈ – заорал хирург, потирая запястье. – Ты мне руку сломал!

– Смотри, – прохрипел я, указывая на упавшую пластину.

Все взгляды обратились к полу. Пластина, которая секунду назад была гладкой и матовой, теперь дымилась. Титановая оболочка треснула, словно яичная скорлупа, и из неё полезло наружу нечто чёрное, вязкое, пульсирующее. Оно шевелилось. Оно дышало.

Лиза ахнула, отступая на шаг. Операционная сестра завизжала, опрокидывая лоток с инструментами. Остальные пластины посыпались на пол, и каждая из них трескалась, выпуская наружу чёрную, маслянистую субстанцию.

– Это не титан, – тихо сказал я, глядя, как чернота расползается по кафелю, словно разлившаяся нефть. – Это проклятие. Кто‑то продаёт нам проклятия как импланты для элиты.

Система перед моими глазами выдала последнюю строку:

АНАЛИЗ МАТЕРИАЛА ЗАВЕРШЁН

ОБЪЕКТ ПРОИЗВЕДЁН ИЗ ПЕРЕРАБОТАННЫХ НОСИТЕЛЕЙ НИЗШЕГО КЛАССА

БИЗНЕС НА ПРОКЛЯТИЯХ

Кто‑то делал деньги на чужих жизнях. Кто‑то превращал людей в расходный материал для VIP‑пациентов. И я только что сорвал им сделку. В операционной стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь шипением чёрной жижи на полу. Я переглянулся с Лизой. В её глазах плескался ужас. И понимание.

Мы только что вступили в игру, ставки в которой были выше, чем моя парализованная задница. И я был единственным, кто видел крупицы правды на этом прогнившем столе.