Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

И она поставила точку.

Маленькую, чёрную, идеальную окружность. Опухоль.

В этот же момент мою грудь прострелило такой болью, что я согнулся пополам, едва не выпав из кресла. Лиза закричала, подхватывая меня, но я её не слышал. Боль жгла изнутри – точно в том месте, где на схеме стояла точка.

'ШШШ… ДИАГНОСТИКА… ШШШ… ЗАВЕРШЕНА…

ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: КАРЦИНОМА ЛЕВОГО ЖЕЛУДОЧКА.

ИСТОЧНИК: ПРОКЛЯТИЕ.

СТАТУС: НЕИЗЛЕЧИМО.

ШШШ… НОСИТЕЛЬ БОЛЕН. НОСИТЕЛЬ УМИРАЕТ.'

Система выплюнула этот приговор мне в разум. Опухоль. Я болен проклятием. Моё сердце – единственный нормальный орган в этом разваливающемся теле – пожирала чёрная точка.

Девушка с чёрными глазами медленно подняла голову. Её губы, серые и потрескавшиеся, растянулись в жуткой, нечеловеческой улыбке.

– Тик‑так, доктор, – прошептала она хриплым, скрежещущим шёпотом, и звук её голоса заглушил всё. – Тик‑так.

А потом мир перед глазами взорвался красным, и я провалился в темноту, чувствуя, как Лиза трясёт моё бессильное тело, и слыша далёкий, истеричный крик Светы, доносящийся откуда‑то сверху.

Глава 13
Патанатомия культа

Тьма, в которую я провалился, не была пустой. Она была густой, вязкой, похожей на обеззараживающий раствор, в котором утонули все звуки и краски. Но сквозь эту пелену упорно пробивался ритмичный, мерзкий звук. Тик‑так. Тик‑так. Тик‑так.

Это было не просто эхо слов черноглазой девушки. Это был мой собственный пульс, отдававшийся в левом желудочке тяжёлым, тянущим ударом, который расходился по рёбрам раскалённой волной. Опухоль. Рак. Моё сердце, единственный орган, который ещё не тронуло проклятие, теперь пожирало само себя.

Сознание возвращалось рывками, словно кардиомонитор, пытающийся поймать ускользающий ритм. Сначала вернулся запах – специфический, ни с чем не сравнимый аромат старого больничного подвала, смешанный с озоном, сырым бетоном и тошнотворно‑сладковатым душком отмирающих тканей. Затем – осязание. Чугунная тяжесть левой, каменной руки, лежащей на подлокотнике кресла. Ледяной холод в ногах. И пульсирующая, тупая боль в груди, напоминавшая о том, что я, вопреки всему, всё ещё жив.

– Саша! Саша, ты меня слышишь?

Голос Лизы. Он дрожал, но в нём звучала та самая стальная нотка, которая всегда возвращала меня к действительности. Я с трудом разлепил веки. Глаза резануло тусклым светом, пробивавшимся сквозь решётчатые окна где‑то под самым потолком. Мы всё ещё были в том самом зале, где черноглазая девушка поставила мне диагноз. Но её самой здесь не было. На полу остался лишь глубокий, выцарапанный до бетона чертёж моего сердца с чёрной точкой в левом желудочке.

– Жив, – хрипло выдохнул я, чувствуя, как язык еле ворочается во рту. – Только не надо реанимации. У меня и так предостаточно.

Лиза стояла надо мной, сжимая в одной руке разводной ключ, а другой судорожно поправляя мне воротник халата. Её лицо было бледным, губы искусаны до крови, но глаза смотрели ясно и жёстко. Моя железная Лиза. Она не стала истерить. Она просто держала оборону.

– Эта тварь… она растворилась в тенях, – тихо сказала Лиза, опуская взгляд на чертёж. – Как только ты потерял сознание, она просто растаяла. Словно её и не было. Только этот рисунок остался. Саша, что она тебе сделала?

Я посмотрел на схему сердца. Хирургический глаз мгновенно считал безупречные линии, идеальные пропорции камер и сосудов. Девушка нарисовала анатомию с точностью, которой позавидовал бы профессор Карпов из меда. А потом поставила точку. Мой приговор.

– Она ничего не сделала, Лиз, – я тяжело сглотнул, пытаясь унять новую волну боли в груди. – Она просто показала мне то, что я и так должен был знать. Система… она выявила отклонение. У меня опухоль.

Лиза замерла. Ключ в её руке дрогнул. Она смотрела на меня так, словно я только что сообщил ей о конце света, но она отказывалась в это верить.

– Нет, – она покачала головой. – Нет, Саша. Это не опухоль. Это проклятие. Мы найдём способ его снять. Мы в «Векторе», здесь должны быть технологии…

– Успокойся, – я перебил её, хотя это стоило мне усилий. – Паника повышает давление, увеличивает нагрузку на сердечную мышцу и ускоряет рост новообразования. Мне нужно спокойствие. И мне нужно спуститься глубже. Система этой девчонки заглушила мою. Я слеп. Мне нужно найти источник отклонения.

– Спуститься? – раздался сзади жалкий голос Лёхи. Мой ординатор стоял у стены, прижимая к груди фонарь, как икону. – Александр Сергеевич, мы тут чуть не сдохли от этого белого шума, а вы хотите дальше? Может, всё‑таки наверх? Вызовем Морозова, пусть присылает спецназ, ОМОН, кого угодно…

– Морозов пришлёт зачистку, Лёха, – отрезал я, разворачивая кресло к люку, из которого мы попали в этот зал. – И зачистят они не только отклонение, но и нас вместе с ним, чтобы не было свидетелей. Нам нужен четвёртый сектор. Главврач. Его кабинет. Его архивы. Кто‑то же должен был управлять этим кошмаром. Если он нашёл способ «консервировать» людей, возможно, там есть данные и по моему состоянию.

– Я с тобой, – тут же кивнула Лиза.

– И я… – пискнула Света. Она сидела на корточках у стены, прижимая к груди почерневшую от времени кастрюлю. Вишнёвые пирожки, видимо, уже не казались ей надёжным оружием. – Только, может, я останусь здесь, прикрывать тыл?

– Света, – я посмотрел на неё. – Иди к Лёхе. Наверх. Если через час мы не вернёмся, уезжайте на «уазике» и звоните в полицию. Хотя нет, в полицию не звоните. Просто уезжайте.

Лёха сглотнул, но возражать не стал. Он схватил Свету за руку и потащил к ржавой лестнице. Я слышал, как они торопливо карабкаются наверх, как скрипят ржавые ступени. Хоть кто‑то будет в относительной безопасности.

Мы с Лизой остались одни в гудящем подвале. Белый шум здесь был слабее, словно та черноглазая девушка была его эпицентром, и с её уходом интенсивность упала. Система в голове перестала выдавать сплошной белый шум, теперь она мерцала, как неисправная лампа.

«СИНХРОНИЗАЦИЯ… 14%… ШШШ… ПОПЫТКА ВОССТАНОВЛЕНИЯ…»

Хоть что‑то. Я снова мог ориентироваться в пространстве, хоть и без привычной точности.

– Куда теперь? – Лиза встала за спинкой кресла, готовая толкать его вперёд.

– Этот зал – общая палата для «особых», – я указал на темнеющие провалы в стенах. – Должна быть служебная зона. Технические помещения, кабинет старшей медсестры… и операционная. Лоботомию не делают на полу. Нужен стерильный бокс, освещение, стол. Ищем дверь с табличкой «Оперблок» или «Процедурная».

Мы двинулись вглубь подвала. Коридор сужался, стены здесь были облицованы грязной жёлтой плиткой, кое‑где отвалившейся и обнажавшей почерневший кирпич. Пахло всё сильнее. Не просто сыростью. Пахло формалином, спиртом и чем‑то ещё, неуловимо медицинским, но извращённым. Запахом, который бывает в морге после вскрытия особо запущенного трупа.

Коляска гремела по неровному бетону. Моя левая рука, тяжёлая и мёртвая, мерно покачивалась в такт движениям, напоминая о себе. Правая рука сжимала скальпель, который я зачем‑то взял из кабинета главврача наверху. Смешно. Хирург в инвалидном кресле, со скальпелем, каменной рукой и опухолью в сердце. Идеальный пациент для психушки. Только психушка осталась где‑то позади, а впереди был её мрачный, пульсирующий фундамент.

– Саша, – голос Лизы стал тише, она наклонилась к моему уху. – Я видела, как ты упал. Эта боль… она была настоящей?

– Абсолютно, – я стиснул зубы. Очередной толчок боли пронзил грудную клетку. Тик‑так. – Но я хирург, Лиз. Я умею работать с болью. Главное – не дать ей отключить мозг.

Мы проехали мимо нескольких закрытых дверей. На одной висела табличка «Материальная», на другой – «Бельевая». Обе были заперты на ржавые амбарные замки. Но третья дверь отличалась. Она была обита железом, как сейфовая. На ней висела потёртая, но читаемая табличка: «Хирургический блок. Сектор 4. Посторонним вход воспрещён».

– Вот оно, – я кивнул Лизе. – Выломай замок.

Лиза не стала спрашивать, есть ли у меня ключ. Она просто взялась за дело. Её разводной ключ влетел в механизм с силой, достойной автомеханика. Металл скрипел, ржавчина крошилась. Через минуту тяжёлый замок с лязгом рухнул на пол, подняв облачко рыжей пыли.

Дверь поддалась со скрипом, от которого у меня заныли зубы. За ней была кромешная тьма. Лиза щёлкнула фонарём, и луч света прорезал мрак.

Я ожидал увидеть кровь на стенах, ржавые крюки и горы костей. Киношный ужас. Но реальность оказалась куда страшнее своей киношной банальщины.

Это была операционная. Идеально чистая, почти стерильная, словно время здесь остановилось. Белый кафель, блестящий никелем хирургический стол, бестеновая лампа, операционный микроскоп. Всё было на своих местах. Но в этой стерильности крылось нечто глубоко противоестественное.

Вдоль стен стояли стеклянные шкафы. Внутри них, в специальных ячейках, лежали инструменты. Но не обычные скальпели и зажимы. Это были осколки. Точно такие же, как те, что мы видели в дневнике главврача. Чёрные, матовые, с неровными, острыми как бритва краями. Они были аккуратно разложены на бархатных подушечках, как драгоценности. Только это были не драгоценности. Это были скальпели. Скальпели из аномального материала.

Я подъехал ближе к столу. На нём не было крови. Но на хромированной поверхности лежала кожаная папка с застёжкой и толстый глянцевый журнал, похожий на операционный протокол.

– Лиз, свет сюда, – скомандовал я, тянясь к папке правой рукой.

Лиза поднесла фонарь. Я раскрыл журнал. Почерк главврача – мелкий, аккуратный, врачебный. С первых строк я понял, что мой мозг был прав. Это была не просто палата пыток. Это был медицинский эксперимент.

«Трансорбитальная лоботомия, – читал я вслух, а голос мой эхом разносился по стерильному залу. – Усовершенствованный метод Фримена. Цель: удаление чувства страха».

Лиза замерла, не дыша.

– Исторический контекст, – продолжил я, переворачивая страницу. Врачебное образование давало о себе знать, я мгновенно считывал суть написанного. – Уолтер Фримен, сороковые годы. Лоботомия ледорубом. Он вбивал хирургическое долото через верхнюю глазницу, прямо за глазное яблоко, в лобные доли. Разрушал белое вещество мозга. Лёгкий взмах молотка – и пациент превращался в овощ. Фримен считал, что так лечит шизофрению. А этот ублюдок… – я ткнул пальцем в запись главврача, – этот ублюдок приспособил метод для борьбы с отклонением.

Я перелистнул ещё несколько страниц. Записи становились всё более лихорадочными.

«День 42. Пациент № 12. Истерика. Прогноз неблагоприятный. Использован осколок № 3 (класс „А“), – читал я, чувствуя, как внутри закипает холодная, чёрная злость. – Осколок введён через глазницу. Траектория: верхний квадрант, угол 45 градусов. Контакт с лобной долей. Изменение структуры материала запустило местное отмирание тканей миндалевидного тела».

Миндалевидное тело. Амигдала. Центр страха в мозге.

– Он не убивал их, Лиз, – я оторвался от чтения и посмотрел на Лизу. В её глазах, отражавших свет фонаря, плескался ужас. – Он вырезал им страх. Точнее, не вырезал, а «выжигал» его особой энергией осколка. Осколок работал как скальпель, только не на физическом уровне, а на уровне работы нервной системы. Он разрывал связи в лимбической системе.

– Но… – Лиза запнулась, её голос дрожал. – Но они же в ступоре. Они как зомби.

– Ступор – это побочный эффект, – я похлопал каменной левой рукой по подлокотнику, издав глухой стук. – Когда ты удаляешь амигдалу, ты не просто убираешь страх. Ты отключаешь механизм выживания. Страх – это не просто то, что заставляет тебя кричать в темноте. Это фильтр реальности. Без него мозг захлёбывается от стимулов, от особого фона «Вектора». Их психика просто… сложилась. Они стали пустыми сосудами. «Законсервированными».

Я снова посмотрел на стеклянные шкафы. На осколки, лежащие на бархате. Инструменты для извлечения души. Медицинское извращение, возведённое в культ. Главврач, этот тучный усатый садист с фотографии, возомнил себя богом. Он брал больных, напуганных, сломленных людей и превращал их в устройства, создающие белый шум. Он вырезал их человечность ради «спокойствия» в палатах. Ради того, чтобы не слышать их криков.

В груди снова полыхнуло. Тик‑так. Я согнулся от боли, хватая ртом воздух. Лиза бросилась ко мне, обхватив за плечи.

– Саша! Тебе плохо?

– Нормально, – прорычал я сквозь зубы, чувствуя, как пот катится по спине. – Просто… моё сердце решило напомнить, что оно тоже в графике. Дай мне… дай мне закончить.

Я снова взял журнал. Руки тряслись, но я заставил себя читать.

«День 105. Эксперимент № 34. Полное удаление. Осколок введён глубоко. Белое вещество раздроблено. Пациент улыбается. Страха нет. Но и жизни нет. Он дышит, его сердце бьётся, но он… пуст. Идеальный пациент. Бунт в палате № 3 подавлен. Тишина. Наконец‑то тишина».

– Мразь, – процедила Лиза. В её голосе не было страха, только отвращение. – Он изуродовал их. Ради тишины.

– Ради контроля, – поправил я. – Страх – это то, что делает человека человеком. Без него мы просто мясо на костях. Он думал, что лечит их, а на самом деле он коллекционировал кукол.

И тут я услышал это.

Сколько я себя помню, в операционной я всегда слышал фоновый шум. Вентиляция, писк приборов, шорох перчаток. Но здесь, в этом стерильном склепе, не было вентиляции. И приборы давно сгнили. Но звук был.

Тихое, шаркающее дыхание. И плеск. Как мокрая тряпка, которой протирают пол.

Я мгновенно замер, подав Лизе знак рукой. Она тоже застыла, выключив фонарь. Мы погрузились во тьму. Только слабое свечение странной слизи на стенах давало тусклый, призрачный свет.

Шаги доносились из‑за бестеновой лампы. Что‑то двигалось в тени.

Я медленно, стараясь не шуметь колёсами кресла, отъехал назад, прижимаясь спиной к холодной плитке стены. Левая рука, эта мёртвая каменная гиря, инстинктивно поднялась, готовая ударить. Правая сжала скальпель.

Из темноты выступила фигура.

Это был мужчина. Вернее, то, что от него осталось. Он был одет в истлевший больничный халат санитара, покрытый бурыми пятнами засохшей крови и той самой светящейся слизью. Лицо… лица у него почти не было. Кожа на щеках и лбу слезла, обнажив жёлтые кости и гнилые мышцы. Глаза были закрыты, словно он спал. Но он шёл. Шёл прямо на меня, вытянув руки вперёд, как слепой.

В голове снова вспыхнул белый шум, но слабый, как радиопомехи дальних станций. Это был не главный сигнал, как у девушки. Это был просто сломанный приёмник. Санитар, которого когда‑то «законсервировали», но который каким‑то чудом не остался в палате, а забрёл в операционную.

– Саша, это зомби? – прошептала Лиза, отступая. В её руке блеснул разводной ключ.

– Нет. Это больной в ступоре с остаточной двигательной активностью, – так же шёпотом ответил я. – Чувство страха удалено, но основные отделы ствола мозга живы. Он двигается на автомате. Как сомнамбула. Только сомнамбула может свернуть тебе шею, если его напугать.

– Чем его напугать, если у него нет страха?

– Вот именно. Его не остановить криком. Он пойдёт, пока не упрётся в стену. Или в нас.

Санитар‑зомби был уже в метре от меня. Его дыхание – тяжёлое, булькающее – обдало меня запахом гнили. Он наткнулся на ножку хирургического стола и остановился. Его голова медленно, с жутким хрустом, начала поворачиваться в мою сторону. Он меня чувствовал. Он не видел, не слышал, но чувствовал моё присутствие, как хищник чувствует тепло жертвы.

Мне нужно было действовать. Бежать на коляске от ходячего мертвеца по скользкому бетону – идея так себе. Лиза могла бы ударить его ключом, но это тупой инструмент. Чтобы остановить эту ходячую биомашину, нужно было перерезать связи. Буквально.

Хирургия – это не только про то, как сшивать. Это ещё и про то, как выключать.

Я дождался, пока его вытянутая рука, покрытая струпьями, потянется к моему горлу. Рука была худой, мышцы атрофированы, но хватка у таких может быть мёртвой, как капкан.

– Лиз, свет! – скомандовал я.

Лиза щёлкнула фонарём. Яркий свет ударил санитару в лицо. Его глаза резко открылись – мутные, бельмастые, без зрачков. Инстинкт, заложенный глубже любого страха, заставил его дёрнуться от вспышки. Он на секунду замер, ослеплённый.

Секунды мне было достаточно.

Я не стал бить его в голову. Черепная коробка – это защита, пробить её каменной рукой можно, но это шумно и энергозатратно. Я целился ниже. Гораздо ниже.

Моя правая рука с зажатым скальпелем метнулась вперёд. Нет, я не собирался его резать. Я использовал скальпель как указатель, как проводник для моей настоящей силы.

Точечный удар. Я знал анатомию шеи так же хорошо, как схему сердца. Шейное сплетение. Звёздчатый узел. Плечевое сплетение. Узел, отвечающий за передачу сигналов от ствола мозга к телу.

Моя каменная левая рука, тяжёлая, как кувалда, но при этом не знающая усталости и микродрожи, обрушилась на шею зомби. Удар был не в сторону, а сверху вниз, точно в точку между ключицей и грудинно‑сосцевидной мышцей. Скальпель в моей правой руке лишь слегка надавил на кожу, обозначая траекторию, пока каменный кулак ломал ткань.

Хруст был глухим, но отчётливым. Я почувствовал, как под моей мёртвой плотью хрустнули шейные позвонки и раздавился нервный узел. Я не сломал ему шею. Я перебил связь.

Санитар издал сдавленный, булькающий звук – не крик, просто выход воздуха из лёгких – и рухнул на пол, как подкошенный. Его тело обмякло. Он не умер, его сердце продолжало биться, но сигнал от мозга к мышцам был отключён. Мгновенный, абсолютный паралич.

Я тяжело дышал, глядя на лежащее у моих ног тело. Боль в сердце снова дала о себе знать, но уже не так остро. Адреналин – прекрасное обезболивающее, пусть и кратковременное.

– Саша… – Лиза подошла ко мне, её била дрожь. – Ты… ты его убил?

– Нет, – я опустил каменную руку на колени. Она даже не болела. Мёртвая плоть не чувствует. – Я его «выключил». Он теперь просто кусок мяса. Ему уже не страшно, – я криво усмехнулся, хотя мне было не до смеха. – Как и всем остальным.

Лиза помогла мне отъехать от тела. Я снова повернулся к столу. Журнал. Мне нужно было дочитать. Там, в конце, должны быть данные по четвёртому сектору. По главному сигналу. По моей опухоли.

Я перевернул последнюю страницу. Записи обрывались.

«День 214. Проект сворачивается. Они идут снизу. Тьма поглощает институт. Осколки больше не работают. Они… они сами боятся. Я не могу их успокоить. Я слышу шаги. Шаги в темноте. Боже, зачем я вырезал их страх? Я должен был вырезать свой…»

Тут записи заканчивались жирной кляксой, словно ручку выронили.

И в этот момент я услышал то же, что и главврач в свой последний день.

Шаги.

Не шаркающие, как у санитара. Не быстрые, как у Лизы. Тяжёлые, размеренные, уверенные шаги. Кто‑то шёл к нам из темноты коридора, не скрываясь.

– Лиз, за мной, – я развернул кресло, закрывая собой Лизу. В правой руке снова блеснул скальпель. – Свет.

Луч фонаря вырвал из тьмы силуэт. Человек шёл, слегка покачиваясь, но не от слабости. Скорее, от какой‑то надменной, хищной грации. На нём была кожаная куртка, порванная на плече, и мятые спортивные штаны. Кепка была сдвинута на затылок.

Я узнал его.

Гопник. Тот самый, с которым мы столкнулись в подворотне, когда я только начал расследование. Тот, что пытался нас ограбить, а потом сбежал, когда увидел мою каменную руку. С тех пор прошло много времени. Но он был здесь. В чёртовом подвале закрытого НИИ.

– Ты? – выдохнул я, не опуская скальпель. – Как ты сюда попал?

Гопник вышел из тени полностью, и я увидел то, от чего у меня перехватило дыхание.

Его правой руки не было. Не было от плеча и до кончиков пальцев. На её месте зиял чёрный, угольный обрубок, похожий на мою ногу и левую руку. Но это было не просто мёртвой тканью. Обрубок дымился. С него капала густая, чёрная жидкость, похожая на нефть. Она шлёпалась на белый кафель, оставляя дымящиеся, разъедающие следы.

Гопник остановился. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но в глазах горела не ярость и не пустота. В них горело осознание.

Он посмотрел на меня, на мою инвалидную коляску, на мою каменную руку, на лежащее у моих ног тело санитара. Затем он поднял свой чёрный, сочащийся нефтью обрубок и ткнул им в мою сторону.

– Они нас разводят, Доктор, – его голос был хриплым, простуженным, но слова звучали чётко и тяжело, как приговор. – Это не инкубатор. Это бойня.

Глава 14
Симбиоз

Гопник стоял передо мной, и с его обрубка капала чёрная жижа. Капли шлёпались на белый кафель, и каждый раз плитка вокруг дымилась, покрываясь мелкими, пузырящимися язвами – будто кислота разъедала сахар. Запах стоял тошнотворный: палёная резина, гнилые фрукты и что‑то металлическое, первобытное, от чего сводило челюсть.

– Бойня, – повторил он, и его голос дрогнул. – Ты слышишь меня, Доктор? Бойня. Они пасут нас, как скот. Ты, я, девка с чёрными глазами наверху – весь этот зоопарк. Мы для них расходный материал.

Я смотрел на его руку. Вернее, на то, что от неё осталось. Обрубок от плеча до запястья был угольно‑чёрным, точно как моя левая клешня, только другой структуры – не было тех обсидиановых прожилок, той плотной, каменной текстуры. Это была сырая, кровоточащая тьма. Живая, но не оформившаяся. Гопник мутировал, но его тело не справлялось. Оно отторгало проклятие, и проклятие пожирало его заживо.

– Как тебя зовут? – спросил я, не опуская скальпель.

Он моргнул. Вопрос, видимо, застал его врасплох. Люди в его состоянии обычно не удостаиваются вопросов об имени. Им тычут стволом в лицо и говорят: «Ложись». Или режут без наркоза, как я.

– Жека, – выдавил он после паузы. – Жека… Костромин. Так и быть, Доктор. А ты – Ким. Я знаю. Мне говорили.

– Кто говорил?

– Длинный. В очках. Лысый, – Жека скривился, и по его щеке пробежала судорога. – Козлов. Он меня подобрал, когда я сдыхал в подворотне. Обещал починить руку. Сказал, что я буду как новый. А вместо этого… – он поднял обрубок, и с него брызнула свежая порция чёрной дряни, – вместо этого он влил в меня эту дрянь и отправил сюда. Сказал, что я должен найти что‑то внизу. Осколок. Пятый.

Пятый осколок. Козлов, этот фармацевтический мессия, отправил гопника‑мутанта на поиски, словно ищейку. А потом явился я – со своей Системой, своей опухолью и своей каменной рукой. Совпадение? В медицине не бывает совпадений. Бывают недиагностированные закономерности.

– Далеко ты ушёл? – я кивнул в сторону тёмного коридора, откуда он появился.

– Недалеко. Там дальше – проход. Но он завален. И там… – Жека замолчал, его глаза метнулись куда‑то в сторону. Белки были желтушными, под глазами залегли тёмные, нездоровые тени. А затем он заговорил короткими фразами, с паузами. – Там что‑то дышит. Я слышал. Большое. Я не пошёл. Я не идиот.

– Ты не идиот, – согласился я. – Ты гопник‑мутант в подземелье закрытого НИИ. Это совершенно другой профиль.

Лиза стояла за моей спиной, и я слышал, как она дышит – часто, неглубоко. Разводной ключ в её руке поблёскивал в тусклом свете фонаря. Она молчала, но её молчание было красноречивее любых слов. Она ждала, когда я скажу, что делать дальше. Потому что, как всегда, только я – калека с каменной рукой и опухолью в сердце – мог вытащить нас из этого дерьма.

– Жека, – я подъехал к нему на коляске, насколько позволяло расстояние, – ты отведёшь меня к этому проходу. К завалу.

– Зачем? – он отступил на шаг, и его обрубок дёрнулся, разбрызгивая капли. – Там смерть. Я слышал, как оно дышит. Большое. Холодное.

– Я хирург, – ответил я. – Я каждый день имею дело с тем, что дышит и может меня убить. Обычно это пациенты в плохом настроении. Но и с монстрами справлялся. Веди.

Жека колебался. Я видел, как он перебирает варианты: бежать, остаться, послать меня к чёрту. Но вариантов у него не было. Его рука гнила. Чёрная жижа сочилась всё обильнее, и он бледнел на глазах – не от страха, а от кровопотери. Проклятая ткань пожирала его сосуды изнутри, и через час, может быть, через два, от Жеки Костромина останется лишь мокрое место на белом кафеле.

– Ладно, – выдавил он наконец. – Пошли. Но если сдохну по дороге – это на тебе, Доктор.

– Если сдохнешь по дороге, я вернусь и зашью тебя заново, – пообещал я. – Ты ещё не знаешь, какой я занудный.

Лиза толкала мою коляску, Жека шёл впереди, шаркая ногами и оставляя за собой дымящийся чёрный след. Мы двигались по коридору вглубь подвала. Стены здесь были уже не облицованы плиткой – голый бетон, покрытый той самой светящейся слизью. Она пульсировала, как слабое биолюминесцентное свечение глубоководных медуз. Красиво. Если не думать о том, что эта слизь – побочный продукт аномальной активности и что каждый её квадратный сантиметр теоретически может заразить тебя проклятием.

Система в голове мерцала рябью, как неисправный монитор. Белый шум от тех «законсервированных» пациентов наверху всё ещё давил на каналы связи, но здесь, глубже, он был слабее. Отдельные строки прорывались сквозь помехи:

«СИГНАТУРА ОСКОЛКА_05: 60 %… ШШШ… НАПРАВЛЕНИЕ: СЕВЕРО‑ВОСТОК… ШШШ… РАССТОЯНИЕ: 180 м…»

Сто восемьдесят метров. Совсем близко. И в то же время – целая вечность, если ты в инвалидной коляске с одной рабочей рукой и опухолью в сердце.

Жека остановился. Резко, будто налетел на невидимую стену. Его тело дёрнулось, и из обрубка хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Не та маслянистая дрянь, что капала раньше, а именно кровь – густая, тёмная, венозная. Она лилась на пол, и Жека зашатался.

– Жека! – я подъехал к нему, схватил за здоровую левую руку. Кожа была холодной, липкой от пота. Пульс на запястье – частый, нитевидный. Шок.

– Кажется… кажется, ёкнуло, – прохрипел он, и его колени подогнулись. Я едва успел удержать его, но моя правая рука была слабой, состарившейся, и Жека рухнул на колени, потом завалился набок. Его обрубок дёргался, разбрызгивая кровь.

– Лиза, свет! – рявкнул я.

Луч фонаря вырвал из темноты жуткую картину. Жека лежал на спине, его правый обрубок был направлен вверх, и из него била тёмная струя. Пульсирующая, ритмичная. Артериальное кровотечение. Проклятая ткань разъела стенку подмышечной артерии изнутри, и теперь кровь уходила наружу, смешиваясь с чёрной аномальной жижей.

Я бросил коляску. Буквально – упёрся правой рукой в подлокотник и сполз на пол, на колени. Ноги не работали, но верхняя часть тела ещё функционировала. Я подполз к Жеке, и мой мозг автоматически переключился в режим экстренной хирургии. В полевых условиях. Без света, без инструментов, без наркоза. Только скальпель, мои руки и бетонный пол.

– Перевязочный! – крикнул я Лизе.

– У меня только бинт! Аптечка в машине! – её голос звенел от напряжения.

– Неси!

Она бросилась по коридору. Я слышал, как её шаги удаляются, гулко отдаваясь эхом. Я остался один с умирающим гопником. Его глаза закатывались, губы посинели. Кровотечение было обильным – я оценивал потерю в полтора, может, два литра. При весе Жеки в семьдесят пять килограммов это критическая потеря. Через три минуты он потеряет сознание. Через пять – умрёт.

– Не вздумай сдыхать, – процедил я, прижимая пальцы правой руки к обрубку. Кровь была горячей, скользкой, и между ней и чёрной аномальной жижей я чувствовал разницу. Кровь была живой, тёплой, человеческой. Жижа – холодной, маслянистой, мёртвой.

Жека застонал. Его левая рука – единственная, уцелевшая – вцепилась мне в запястье. Сильный, отчаянный хват.

– Доктор… – просипел он. – Мне страшно, Доктор…

Страх. Ему было страшно. В отличие от тех бедолаг наверху, у которых главврач вырезал амигдалу, Жека боялся. И этот страх означал, что он ещё жив. Страх – это жизнь. Парадокс, который не преподадут ни в одном медицинском университете.

– Держись, – я снял ремень с его брюк и перетянул обрубок выше места кровотечения. Жгут из ремня – классика. Грубая, но эффективная. Кровотечение уменьшилось, но не остановилось. Кровь продолжала сочиться, потому что ткань обрубка была неровной, рваной. Проклятая масса как будто разжевала его руку и выплюнула.

Лиза вернулась с аптечкой. Бинт, стерильные салфетки, адреналин, жгут Эсмарха. Я схватил бинт, начал обматывать обрубок. Бинт мгновенно пропитывался кровью, превращаясь в красный ком.

– Не держит, – я сквозь зубы матерился, наматывая слой за слоем. – Ткань слишком рваная. Кровь уходит сквозь поры проклятой массы. Она как губка.

– Что будем делать? – Лиза стояла на коленях рядом, прижимая фонарь к полу. Её лицо было белым, но руки – твёрдыми. – Саша, он теряет кровь.

Я посмотрел на бинт. Он почернел. Прямо на глазах – белая марля темнела, гнила, расползалась нитями, будто кислота разъедала хлопок. Проклятая кровь Жеки уничтожала обычные материалы. Это не было обычным кровотечением. Это было аномальное кровотечение, и обычная хирургия здесь пасовала.

– Нить, – сказал я. – Мне нужна хирургическая нить. Рассасывающаяся. Полигликолид. Или шёлк. Что угодно.

– В аптечке только пластырь и бинт, – Лиза открыла коробку и высыпала содержимое на пол. Пластырь, бинт, таблетки анальгина, пузырёк йода. Никакой нити. Мы в подземелье заброшенного НИИ, а не в операционной.

– Чёрт, – я ударил каменной рукой по полу. Бетон треснул. – Чёрт, дьявол, сука!

Жека хрипел. Его пульс падал. Я чувствовал это под пальцами – редкие, слабые удары, как последние капли дождя. Ему оставалось минут семь, может, десять. Потом – клиническая смерть. И я даже не смогу провести реанимацию, потому что у меня не работает нижняя половина тела, а непрямой массаж сердца одной рукой – это из области фантастики.

Мне нужна была нить. Не обычная, не медицинская. Нить, которая не сгниёт в проклятой крови. Нить, которая выдержит контакт с аномальной тканью. И такая нить была. Прямо здесь. Прямо на мне.

Моя левая рука.

Чёрная, обсидиановая, нечеловеческая плоть. Проклятая ткань, которая прижилась в моём теле, которая стала частью меня. Она не гнила в собственной аномальной среде. Она была устойчива. Она была идеальным материалом.

Я посмотрел на свою левую руку. Тяжёлую, каменную, с пульсирующими фиолетовыми венами. Если оторвать от неё кусок, достаточно тонкий и длинный, его можно использовать как хирургическую нить. Аномальная нить для аномальной раны. Симметрия, которая могла бы понравиться даже Козлову – если бы у него остались мозги.

– Саша, что ты делаешь? – Лиза схватила меня за правое плечо. – Ты не…

– Тише, – я поднял левую руку и приставил скальпель к её поверхности. Лезвие упёрлось в чёрную, блестящую плоть. Она сопротивлялась – я помнил это ощущение. Ткань тянулась за лезвием, цеплялась, не хотела отпускать. Как живая.

– Саша! – Лиза дёрнула меня. – Ты не можешь резать свою руку! Это…

– Это единственный вариант, – отрезал я. – Обычная нить сгниёт в его крови за тридцать секунд. Ты сама видела, что случилось с бинтом. А моя ткань – аномальная. Она не подвержена разрушению. Если я отрежу полоску, достаточно тонкую и длинную, я смогу использовать её как шовный материал.