Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9
Украсть воспоминания

Сидеть в инвалидном кресле и копаться в чужих файлах – занятие, скажу я вам, не из приятных. Особенно когда эти файлы пляшут перед глазами рябью из‑за того, что внутренняя система решила устроить перезагрузку без предупреждения. Но я упрямо смотрел в экран ноутбука Козлова – того самого, который Лёха вытащил из лаборатории вместе с бесчувственным телом его хозяина.

Виктор сейчас лежал в изоляторе, привязанный к кровати, и бормотал что‑то про квантовые коды бессмертия. А его ноутбук покоился у меня на коленях – на тех самых, что давно утратили всякую чувствительность. И упорно не хотел открывать директорию с многообещающим названием «Проект Вознесение».

– Саша, ну может, хватит? – Лёха стоял у окна, нервно жуя очередной пирожок с капустой – их приносила Света. – Ты же сам еле живой после того, как этот псих тебе в шею вколол свою дрянь. Тебе отдыхать надо. Валерьянку пить. Или коньяк. Я могу принести коньяк из кабинета Дмитрия Борисовича – он всё равно сейчас не в себе.

– Коньяк потом, – буркнул я, пытаясь подобрать пароль. Пальцы правой, ещё послушной руки двигались по клавиатуре так, будто я играл на раскалённой сковородке. Левая рука – моя каменная, непокорная кувалда – лежала на подлокотнике и слегка подрагивала. Последствия разряда дефибриллятора и той экзекуции, которую я устроил собственному телу, давали о себе знать. – Мне нужно понять, откуда он взял эту дрянь. Титановые пластины, заражённые проклятием, просто так с неба не падают. И НИИ «Вектор‑7» – это не просто заброшка, где подростки курят. Это старый советский проект, в котором зарыто слишком много секретов.

Лёха сунул в рот остатки пирожка и тяжело вздохнул.

– «Вектор‑7»? Ты это серьёзно? Да там сейчас только крысы да бетонное крошево. Мой двоюродный брат там в девяностых телевизор нашёл, так потом говорил, что оттуда даже бомжи сбежали. Говорят, там фонит так, что стены светятся.

– Примечательно, что бомжи сбежали, а Козлов пошёл туда за товаром, – я прищурился, глядя на экран. Система внутри меня наконец очнулась от кратковременной комы и теперь услужливо подсвечивала алгоритмы шифрования. – Значит, там есть что искать. А фонарь у него, видимо, был. Или карта.

Я закрыл глаза, позволяя Системе просканировать структуру файла. Она ворвалась в код ноутбука, словно бульдозер в стеклянную витрину. Пароль слетел за три секунды. Директория открылась.

Внутри были счета, отчёты, схемы поставок. И, что важнее всего, старые сканы документов с печатями. Я начал листать, и у меня засосало под ложечкой. НИИ «Вектор‑7» занимался исследованиями аномальных материалов ещё в восьмидесятых. Его закрыли в девяносто третьем, когда финансирование окончательно схлопнулось. Но контракты на «утилизацию остатков сырья» переоформили на частное лицо в девяносто шестом. А спонсировала эту приватизацию, как вы думаете, кто? Наша славная клиника – под эгидой «развития инновационной хирургии».

– Вот же ж сукины дети, – прошептал я, листая сканы. Дмитрий Борисович, его предшественник… Они все были в доле. Покупали проклятую ткань по цене металлолома и пускали в оборот. Строили свой бизнес на костях.

И тут мой взгляд упал на служебную записку – старую, выцветшую, но отсканированную в высоком разрешении. «Инженер Ким С. В. – допуск к сектору 4. Утверждено». Мозг на секунду завис. Ким С. В. – Сергей Владимирович Ким. Мой отец.

Я знал, что отец работал инженером в каком‑то НИИ, когда я был маленьким. Он часто пропадал, приходил поздно, пах машинным маслом и странным, кислым озоном. А потом он умер. Сердечный приступ, так мне сказали. Мне было девять. Я помнил похороны, помнил мать, которая плакала навзрыд, помнил холодный гранит памятника. Но я не помнил, где именно он работал. Мать никогда не говорила, а я никогда не спрашивал – боль была слишком старой, чтобы её тревожить.

Но Система решила иначе. Она вдруг выделила ту строчку красным и выдала уведомление:

'ОБНАРУЖЕНО СОВПАДЕНИЕ В ПОДАВЛЕННЫХ МЕМУАРАХ НОСИТЕЛЯ.

ЗАПУСК ПРОТОКОЛА КОГНИТИВНОЙ РЕАБИЛИТАЦИИ? [ДА/НЕТ]'

Какого чёрта? Какая ещё когнитивная реабилитация? Я хотел нажать «нет», но палец дрогнул. Подавленные мемуары? Я ничего не подавлял. Я просто… забыл. Разве так не бывает – просто выкидываешь из головы то, что причиняет боль?

– Да, – прошептал я.

Мир вокруг исчез.

Я стоял в коридоре – старом, панельном, с крашеными зелёной масляной краской стенами. Пахло табаком, сгоревшей изоляцией и чем‑то сладковатым. Мне было девять. Я смотрел снизу вверх на отца. Он был в спецовке, усталый, с щетиной на щеках, но глаза горели лихорадочным блеском.

– Серёжа, ты же обещал! – голос матери, полный отчаяния. – Тебя перевели в безопасный отдел! Зачем ты туда ходишь?

– Маша, там прорыв, – отец говорил тихо, но в голосе была сталь. – Они не справятся без меня. Я должен запечатать четвёртый сектор. Если эта дрянь вырвется…

– А мы? А Саша? – она схватила его за руку. – Ты думаешь о нас?

Отец посмотрел на меня. Его глаза были полны такой тоски, что мне стало холодно.

– Я делаю это ради вас. Там… там такая энергия, Маша. Она может менять реальность. Если мы её освоим, Саша никогда не будет болеть. Никогда.

Он поцеловал мать, потрепал меня по голове и ушёл. Дверь хлопнула. И всё. Больше я его не видел. Воспоминание дёрнулось, пошло рябью, словно плёнка в старом проекторе, и я снова оказался в своей палате – в инвалидном кресле, с бешено колотящимся сердцем.

Четвёртый сектор. Пятый осколок. Система подтвердила это почти мгновенно, выкинув передо мной объёмную карту:

«ЛОКАЦИЯ: НИИ 'ВЕКТОР‑7», СЕКТОР 4.

ОБНАРУЖЕНА СИГНАТУРА: ОСКОЛОК_05.

СТАТУС: АКТИВЕН, ИЗОЛИРОВАН.

СОВПАДЕНИЕ С ГЕНОКОДОМ НОСИТЕЛЯ: 98 %'

Пятый осколок. Мой отец запечатал его там. И умер, вероятно, именно из‑за этого. А теперь Козлов раскопал эту могилу и начал таскать оттуда кости.

Я должен был идти. Это больше не было просто игрой на выживание. Это было наследием. Моим, чёрт бы его побрал, наследием. Но как я пойду? Ноги были словно мешки с картошкой – тяжёлые, чужие, не мои.

– Лёха, – позвал я, и голос прозвучал хрипло, как наждак по стеклу. – Сколько времени до утра?

– Четыре часа, – Лёха посмотрел на часы. – Саша, ты чего такой бледный? Тебе кислородную маску вызвать?

– Нет. Мне нужно в подвалы «Вектора‑7». Сегодня.

Лёха подавился воздухом. Он уставился на меня, как на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши без парашюта.

– Ты спятил. Абсолютно спятил. Как ты туда поедешь? На коляске? По лестницам? По битому стеклу? Тебя же там любая крыса съест! И вообще, ты же не ходишь!

– Я буду ходить, – сказал я. И сам не поверил своим словам.

Дверь в палату тихо скрипнула. На пороге стояла Света. В руках у неё был поднос с ромашковым чаем и тарелочка с пирожками. Глаза были красными от недосыпа, а на щеках играл нездоровый румянец.

– Александр Сергеевич… Я слышала ваши голоса… – она осеклась, увидев моё лицо. – Вам плохо? Вам больно?

– Света, иди сюда, – я мягко поманил её. Она подошла, словно загипнотизированная. Я посмотрел на неё – на эту добрую, нелепую девочку с её пирожками и розовыми очками, которая почему‑то считала меня героем. – Света, мне нужно кое‑что сделать. Опасное. Очень опасное. Если я не вернусь… ты должна будешь позвонить в Росздравнадзор. У меня в столе лежит флешка. На ней все документы на Дмитрия Борисовича и Козлова. Сможешь?

Она побледнела так, что веснушки на носу проступили, как чёрные точки.

– Нет. Не смогу. Потому что вы вернётесь, – её голос дрожал, но в нём была та самая абсолютная, нелепая уверенность, которая всегда меня обезоруживала. – Вы самый сильный человек. Вы встанете. Я знаю.

Она вдруг наклонилась и поцеловала меня в щёку. Её губы были тёплыми, влажными от слёз. А потом она развернулась и выбежала из палаты, уронив поднос. Чашка разбилась об пол, ромашковый чай растёкся по кафелю жёлтой лужицей, но я даже не посмотрел на неё.

– Лёха, – я повернулся к другу. – Выйди. И запри дверь. Никого не пускай. Даже Лизу. Особенно Лизу.

– Саша…

– Выйди, Лёха!

Он вздрогнул, кивнул и выскользнул за дверь. Я остался один. Один со своей сломанной спиной и внутренним демоном, который требовал жертв.

Я закрыл глаза.

Система ждала. Я знал, как это работает: один шаг – минус два месяца жизни. Налог за использование аномальной энергии для исцеления нервов. Идти так – значит умереть молодым. Мне тридцать пять. Если я пройду километр по подвалам НИИ, я превращусь в шестидесятилетнего старика к утру.

Я отказывался платить эту цену.

– Послушай меня, – прошептал я, обращаясь к Системе, к тому искусственному интеллекту, что жил в моей голове. – Я не буду платить. Ты слышишь? Я не буду сливаться с этой дрянью.

Система отреагировала мгновенно: «ОТКАЗ ОТ НАЛОГА НЕВОЗМОЖЕН. ПРОТОКОЛ ИСЦЕЛЕНИЯ ТРЕБУЕТ АССИМИЛЯЦИИ».

– Чушь. Ассимиляция – это когда ты пускаешь вирус в ядро. А я не пущу. Я хирург. Ты не будешь лечить мои нервы. Ты будешь держать их. Как аппарат Илизарова, только из проклятой энергии. Я вкачаю энергию в ноги, но не позволю ей стать частью моих клеток. Она будет внешним каркасом. Понимаешь? Внешний фиксатор!

«ИЗМЕНЕНИЕ ПРОТОКОЛА… ВНИМАНИЕ: РИСК РАЗРУШЕНИЯ ТКАНЕЙ – 99 %. ОТМЕНИТЬ ОПЕРАЦИЮ? [ДА/НЕТ]»

– НЕТ! – заорал я вслух. – Выполняй!

Я направил энергию из левой руки вниз. Боль пришла не сразу. Она ворвалась в меня через секунду, как цунами в узкий фьорд. Кости затрещали под давлением аномальной энергии.

«ВНЕШНИЙ ФИКСАТОР АКТИВИРОВАН. СТРУКТУРА СКЕЛЕТА: НЕСТАБИЛЬНА. РЕЗЕРВ: 15 ЧАСОВ АВТОНОМНОЙ РАБОТЫ».

Мои ноги дёрнулись. Я упёрся руками в кресло и рванул вверх. Ноги подчинились. Жёсткие, негнущиеся, залитые болью, но они стояли. Я сделал три шага до двери.

Оно работало. Я не платил годами. Я платил собой, но не временем.

Я схватил с вешалки свой старый кожаный плащ и накинул на плечи. Открыл дверь. Лёха подпрыгнул на месте.

– Саша… Ты… стоишь?

– Стою, – коротко ответил я. – Лёха, готовь машину. Мы едем в «Вектор-7» се…

Не успел я договорить, как в коридоре раздался топот. Из-за угла вылетел Дмитрий Борисович. Главврач был красным, потным, с безумным взглядом.

– Ким! – он бросился ко мне, чуть не сбив с ног. – Они приехали! Раньше на полгода! Сиамские близнецы! Сардаровы! Сепсис! Самолёт сел экстренно! Их везут сюда!

Я замер. «Вектор-7» подождёт. А вот жизнь двух девочек – нет. Я посмотрел на свои ноги, стоящие на полу. Пятнадцать часов. У меня было пятнадцать часов, чтобы спасти их и не рассыпаться на запчасти.

– Отменяй мою машину, – сказал я Лёхе. – Разворачивайте оперблок.

Глава 10
Ходячий мертвец

Надевать строгий костюм на мутанта – то ещё удовольствие, знаете ли. Когда твои ноги похожи на вымазанные дёгтем пни терминатора, впихнуть их в классические брюки – задача не из лёгких. Я сидел на кушетке в ординаторской, тяжело дыша, и пытался натянуть носок на левую ступню – чёрную, каменную, соскользнувшую с подставки инвалидного кресла. Внешний фиксатор держал. Система в голове молчала, лишь изредка выдавая тихие предупреждения о микротрещинах в берцовой кости, но меня сейчас волновало другое: как скрыть это безумие от чужих глаз?

Брюки со стрелкой на первый взгляд скрывали всё. Чёрная плоть не просвечивала сквозь тёмную ткань, а ботинки на шнуровке прятали отсутствие нормальной гибкости в голеностопе. Я встал – медленно, словно старик, сращивающий перелом шейки бедра. Кости хрустнули, мышцы натянулись, как струны, но я стоял. Прямо. На своих двоих. Живых или мёртвых – это уже философский вопрос, но для окружающих я был просто хирургом, решившим отказаться от костылей.

– Александр Сергеевич! – в дверь робко поскрёблась Света. – Вы там? Вам пора! Дмитрий Борисович уже орёт на весь этаж!

– Иду, – бросил я, глядя в зеркало. Оттуда на меня смотрел человек, который слишком долго не спал: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, впалые щёки. Но пиджак сидел идеально. И ноги… ноги стояли ровно.

Я вышел в коридор. Света замерла с подносом, полным заботливо нарезанных бутербродов, и её челюсть плавно поехала вниз.

– Вы… ходите? – прошептала она, округлив глаза так, что они стали размером с блюдца.

– Чудеса ортопедии, Света, – я криво усмехнулся, стараясь не делать резких движений. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью, будто я шёл по битому стеклу. – Протезы нового поколения. Или гипноз. Выбирай, что больше нравится.

Она хотела, что‑то сказать – наверное, снова предложить пирожки, – но я уже двинулся к оперблоку. Шёл медленно, размеренно, чтобы не споткнуться и не рассыпаться на запчасти прямо на глазах у персонала. Мимо пробежал Лёха: на ходу запихивал в рот бутерброд с докторской колбасой и едва не подавился, увидев меня в вертикальном положении.

– Ким⁈ Ты чего… на ногах⁈

– Лёха, если ты сейчас же не проглотишь этот химический реактор и не побежишь в оперблок, я заставлю тебя делать клизмы ординаторам, – ровно сказал я. Лёха икнул и рванул прочь со скоростью спугнутого зайца.

Дверь в предбанник оперблока распахнулась, и оттуда вывалился Дмитрий Борисович. Главврач выглядел так, будто его макнули в кипяток, потом высушили феном и долго били скалкой: красный, потный, с безумным взглядом.

– Ким! – он бросился ко мне и схватил за лацканы пиджака, чуть не свалив с ног. – Они приехали! Раньше на полгода! Полгода, понимаешь⁈

– Кто приехал? – я аккуратно, но настойчиво убрал его руки со своей груди. Под тканью пиджака напряглась моя левая, каменная рука, и Дмитрий Борисович побледнел, видимо, почувствовав неестественную твёрдость хватки.

– Сиамские близнецы! Сардаровы! – выпалил он. – Девочки! Им три года, их везли в Швейцарию на сепарацию, но у них начался сепсис! Самолёт сел экстренно! Их только что доставили в приёмный покой!

Я замер. Сардаровы. Семья нефтяных магнатов с Урала. Я читал их истории болезни – мы готовились к этой операции полгода. Сращение в области грудины и печени. Классический, но чертовски сложный случай, требующий ювелирной работы двух бригад – минимум часов двенадцать. А если сепсис…

– Сколько у нас времени? – спросил я, чувствуя, как внутри холодеет всё, кроме моих проклятых ног.

– Если не прооперируем сейчас – они умрут до утра! – Дмитрий Борисович вытер пот со лба рукавом. – Их отец уже здесь. Он сказал, что если мы их не спасём, он нас всех закопает. Буквально!

– Отлично, – я расправил плечи. Боль прострелила поясницу, но я лишь стиснул зубы. – Я иду мыть руки.

– Ким, ты же… – главврач осёкся, глядя на мои твёрдо стоящие ноги. – Ты же не можешь…

– Разговоры – в морге, Дмитрий. Мне нужна операционная, две бригады, аппарат ИВЛ и двадцать литров крови. Готовьте.

Я развернулся и пошёл к душевой. Каждый шаг давался с трудом, словно я ступал по минному полю. Система в голове лениво пискнула:

'ВНИМАНИЕ! ПРОДОЛЖИТЕЛЬНАЯ НАГРУЗКА НА МЫШЕЧНО‑СКЕЛЕТНЫЙ АППАРАТ.

ДЕГЕНЕРАЦИЯ ТКАНЕЙ: 2 %.

ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОГО ИЗНОСА: 14:00:00'.

Четырнадцать часов. Как раз столько, сколько потребуется на сепарацию. Какая ирония: мои ноги выдержат ровно столько, сколько нужно. Но что будет со мной?

Я встал перед раковиной, открыл кран и начал мыть руки. Холодная вода смыла пот, но не страх. В зеркале отражался человек, который готовился к марафону на выживание.

Операционная была готова через двадцать минут. Два стола, массивная бригада хирургов, анестезиологов и сестёр. И две крошечные девочки на общем столе – их тела сливались воедино, как сросшиеся ветви дерева. Кожа была жёлтой от желтухи, горячей от лихорадки. Время пошло.

– Скальпель, – сказал я, когда меня подвели к столу.

Мои ноги упёрлись в пол – твёрдо, надёжно. Я смотрел на операционное поле, и мой мозг, подстёгиваемый аномальной энергией, уже выстраивал трёхмерную модель их общей печени: две печёночные артерии, переплетённые так, что казалось, их рисовал пьяный Микеланджело.

Первый час прошёл как в тумане. Разрез, ретракция, тщательное отделение тканей. Я работал как машина, подавая команды Игорю Васильевичу и его команде, стоявшим напротив меня. Мои руки не дрожали. Зато дрожало всё остальное. Боль в ногах стала фоном – постоянным, гудящим, как трансформаторная будка. Я привык к боли: хирурги умеют её игнорировать. Но эта боль была иной – она выедала меня изнутри.

На третий час я почувствовал, как по виску скатилась капля. Не пота. Крови. Я поднял руку, чтобы вытереть её, и Лиза, стоявшая у меня за спиной, резко втянула воздух.

– Саша, – её голос был тихим, только для меня. – У тебя из носа кровь.

– Пересохло, – буркнул я, не отрываясь от работы. – Промокни.

Она молча протянула мне салфетку. Я уткнулся в неё на секунду и, когда опустил руку, увидел на белой ткани не алое пятно, а нечто тёмное, бурое. И ещё: на салфетке остался клок волос. Моих волос. Седых.

Я не посмотрел в зеркало – не мог позволить себе отвлечься. Но система услужливо выдала подсказку:

'СТАРЕНИЕ ТКАНЕЙ: УСКОРЕННОЕ.

ТЕЛОМЕРЫ: КРИТИЧЕСКОЕ УКОРОЧЕНИЕ.

ВОЗРАСТ НОСИТЕЛЯ: 45 ЛЕТ (ПРОГНОЗ: +1 ГОД ЗА ЧАС РАБОТЫ)'.

Мне тридцать пять. Или уже сорок? Чёрт с ним. Я резал, сшивал, перевязывал сосуды. Печень была кошмаром, но мой мозг видел каждый миллиметр, каждый путь кровотока. Я направлял руки Игоря, заставлял его двигаться быстрее, точнее. Мы работали как единый организм, и этим организмом управлял я – ходячий мертвец в дорогом костюме.

На пятый час мне стало трудно дышать. Лёгкие словно обросли мхом, каждый вдох давался с усилием. Ноги онемели ниже колен – не от паралича, а оттого, что проклятая ткань, служившая мне каркасом, вытягивала из меня жизнь, чтобы поддерживать их функции. Я сыпался по частям. Кожа на руках стала сухой, как пергамент, суставы хрустели при каждом движении. Анастасия, которая умудрилась пролезть в оперблок под видом наблюдателя из министерства, стояла у стекла визорной и смотрела на меня с тем специфическим голодом, от которого хотелось принять душ с хлоркой.

– Ким, – вдруг сказала она в переговорник. Голос был томным и довольным. – Ты выглядишь потрясающе. Эта седина у висков… эти морщины… Ты словно античная статуя, которую медленно разрушает время. В тебе столько смерти. И столько силы.

– Анастасия, пошла к чёрту, – прохрипел я, не поворачивая головы. – И если ты ещё раз откроешь рот, я попрошу Лизу вставить тебе вентиляционную трубку.

Лиза стояла рядом, её глаза были красными от напряжения. Она видела, как я старею на глазах: как мои пальцы, ещё вчера ловкие и быстрые, стали узловатыми и неповоротливыми. Она молча протянула мне стакан с энергетиком – тёмной, вязкой жидкостью, пахнущей жжёным сахаром и кофеином.

– Пей, – коротко бросила она.

Я сделал глоток. Гадость. Но сердце забилось быстрее, и туман перед глазами рассеялся – на секунду.

– Спасибо, – я кивнул ей, и в этот момент наши глаза встретились. В её взгляде не было жалости. Был страх. И отчаянное, глухое желание ударить меня, встряхнуть, заставить бросить всё и лечь. Но она знала: я не брошу. Пока на столе лежат живые люди, я буду стоять.

– Восьмой час, – объявил анестезиолог. – Давление у старшей падает. Мы теряем кровь.

– Компенсируйте, – скомандовал я, накладывая зажим на кровоточащий сосуд. Руки дрожали. Мои руки! Они никогда не дрожали! Я сжал челюсти так, что зубы заскрипели, и заставил их замереть. Ещё немного. Ещё чуть‑чуть.

Система перед глазами мигала красным:

'ДЕГЕНЕРАЦИЯ ТКАНЕЙ: 58 %.

ВОЗРАСТ НОСИТЕЛЯ: 52 ГОДА.

ОСТАТОЧНЫЙ РЕЗЕРВ ЭНЕРГИИ: 4 %'.

Пятьдесят два года. Мне пятьдесят два. Я чувствовал это: спина гнулась, как у старика, суставы горели, а в глазах периодически темнело. Лиза регулярно совала мне под нос нашатырь – видимо, стащила из приёмного покоя – и вливала в меня новые порции энергетиков. Она не говорила ни слова, но её руки, подававшие мне инструменты, дрожали почти так же, как мои.

– Десятый час, – голос Лёхи из‑за спины. Он был бледным, как мел. – Саша, может, перерыв? На пять минут?

– Ни секунды, – я шагнул ближе к столу, и в этот момент моя левая нога – каменная, нечеловеческая – издала тихий, противный хруст. Микротрещина. Система тут же залила её сгустком аномальной энергии, но я почувствовал, как пол под ногами качнулся.

– Стоять, – прошептал я сам себе. – Стоять, кусок мяса.

Одиннадцатый час. Я почти не видел операционное поле: перед глазами плыли цветные пятна, виски сжимало, словно в тисках. Я делал свою работу на автопилоте, полагаясь на инстинкты и подсказки Системы, которая теперь работала на последнем издыхании. Мои волосы были абсолютно седыми, кожа стала дряблой и покрылась пигментными пятнами. Игорь Васильевич смотрел на меня с ужасом, но молчал. Он знал: если я упаду, всё закончится.

Двенадцатый час. Мы разделили печень. Главный рубеж пройден. Девочки теперь были отдельными организмами, связанными только кожей и несколькими крупными сосудами. Ещё немного. Ещё шаг.

– Саша, – голос Лизы прорвался сквозь гул в моей голове. – Тебе надо сесть. Пожалуйста.

– Я не могу сесть, Лиза, – я обернулся к ней, и она ахнула. Моё лицо… оно было лицом старика: морщины, провалы, мертвенно‑бледная кожа. – Если я сяду, я уже не встану. Давай заканчивать.

Тринадцатый час.

Я накладывал последний шов на грудину первой девочки. Руки слушались всё хуже, но я упрямо вдевал нить в иглодержатель. Моя правая, человеческая нога дрожала – не от усталости, а от перенапряжения. Она несла половину веса моего стареющего тела, в то время как левая, каменная нога, медленно разрушалась изнутри, рассыпаясь в пыль. Баланс был нарушен.

– Почти… – прошептал я, затягивая узел. – Ещё один…

Я потянулся за инструментом, слегка перенёс вес на правую ногу, чтобы дотянуться до лотка, который пододвинула Лиза. И в этот момент система в моей голове взорвалась каскадом алертов:

'КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СКЕЛЕТА!

ПЕРЕЛОМ БЕДРЕННОЙ КОСТИ (ПРАВАЯ)!

КОМПЕНСАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА!'

Громкий, влажный, тошнотворный хруст раздался где‑то внизу, под тканью моих идеальных брюк. Словно ломали сухую ветку. Моя правая нога подломилась. Боль – белая, калёная, невыносимая – ударила по нервам, как молотом. Мир качнулся. Я потерял опору.

– Нет! – крикнула Лиза, бросаясь ко мне.

Но было поздно. Я падал. Прямо вперёд – на стол, на открытую грудную клетку маленькой девочки, чьё сердце только что начало биться самостоятельно. Мои руки инстинктивно выбросились вперёд, пытаясь зацепиться за край стола, но они были слабы, как у младенца. Скальпель, который я держал в руке, полетел в сторону. А я рухнул – прямо в операционное поле, прямо в открытые ткани.

Темнота.