Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Ударная волна выбила остатки стёкол на первом этаже хирургического корпуса, когда мы с Лизой влетели в кабинет на втором. Сирена выла, резала слух, сводила скулы. Система в голове отсчитывала секунды до обрушения сектора, но мы уже были на безопасном расстоянии. Кресло грохнуло о стену, я вцепился в подлокотники, борясь с тошнотой и резью в грудной клетке. Дренаж сместился. Это было ясно по характерному свисту при каждом сокращении лёгких – плевральная полость сообщалась с внешним миром сильнее, чем следовало бы.

Лиза бросилась к шкафу с медикаментами. Её пальцы дрожали, когда она вскрывала упаковку стерильной салфетки и антисептик.

– Саша, у тебя пневмоторакс может ухудшиться. Тебе нужен рентген. И перевязка.

– Позже, – я отмахнулся правой рукой. Левая, обсидиановая, лежала на коленях, и фиолетовые вены под чёрной кожей пульсировали в такт ударам из-под земли. – Сначала нам нужно убрать следы. Морозов прибудет через минуту. И если он увидит реальный отчёт о ДНК, нас ликвидируют прямо здесь, в этой перевязочной.

Дверь распахнулась. Морозов стоял на пороге, грудь тяжело вздымалась. Лицо покрывала серая бетонная пыль.

– Какого чёрта там произошло? – рявкнул он, вваливаясь в кабинет и захлопывая дверь за собой. – Морг разнёс в щепки. Детонация аномальной энергии. Мои люди не могут туда спуститься, фон такой, что счётчики Гейгера заходятся.

– Клон детонировал, – ответил я ровным голосом, глядя Морозову прямо в глаза. – Тот, кого мы нашли на секционном столе.

Морозов замер. Его ладонь легла на кобуру под мышкой.

– Какой клон? Я ставил задачу…

– Ты ставил задачу охранять периметр, – перебил я. – А внутри периметра кто-то построил лабораторию по выращиванию биологических копий. Тот, кто это сделал, использовал мой генетический материал. Мою кровь. Козлов был лишь пешкой, Морозов. Истинный кукловод сидит в этом здании, и мы его вычислим. Но для этого нам нужно скрыть правду о трупе.

Я жестом подозвал Лизу.

– Принеси пустой бланк нейрологического осмотра. И историю болезни матери.

Лиза метнулась к сейфу, достала пачку стандартных клинических формуляров.

– Что ты собираешься делать? – Морозов подошёл ближе, нависая надо мной.

– Фальсифицировать экспертизу, – я взял ручку. Пальцы слегка подрагивали от адреналина. – Официальная версия такова: у моей матери случился острый приступ сосудистой деменции на фоне стресса. Она спустилась в подвал, приняла свет аварийного освещения и пары хлорки за галлюцинации, увидела своего покойного мужа. Мы обследовали тело в морге. Там оказался не мой отец, а неизвестный бездомный, проникший в подвал через канализационные люки, который отравился техническим спиртом и хлорсульфоновой кислотой, разлив её на себя. Кислота уничтожила эпидермис. Сердечный приступ доконал его раньше.

– А аномальная рука? – Морозов сощурился. – Мои сканнеры засекли паттерн.

– Я ампутировал кисть и передал её в закрытый сектор для утилизации, – соврал я без запинки. Мой хирургический мозг выстраивал логическую цепочку с точностью швейцарских часов. Ложь должна быть скучной, рутинной, чтобы ни у кого не возникло желания проверять детали. – Морфологически ткани кисти были необратимо изменены кислотой, приняв вид некротического струпа, который сканер ошибочно интерпретировал как аномальный паттерн. Яркое свечение обусловлено химической реакцией пигментов с хлорсульфоновой кислотой.

Морозов изучал мое лицо. Лизу трясло, но она стояла за моей спиной, готовая подстраховать.

– ДНК-тест? – наконец выдавил он.

– Лиза, – я обернулся к ней, – результаты.

Лиза сглотнула. Но она была профессионалом. Она подала мне планшет с открытым окном базы данных клиники. Я быстро ввел команды. Стереть. Переписать. Заменить 100% совпадение на «идентификация невозможна ввиду деградации нуклеиновых кислот под воздействием агрессивных химических сред». Сохранил.

– Деградация ДНК, – я протянул планшет Морозову. – Кислота уничтожила костный мозг. Сличить не с чем. Идентификация невозможна. Мы оформляем его как Джона Доу. Труп направляется в общий морг при городской больнице.

Морозов взял планшет, пролистал файл. Напряжение в его плечах ослабло. Ему нужно было закрыть инцидент, чтобы не привлекать внимание тех, кто стоял над ним.

– Если всплывёт, что ты врёшь, Сашенька, – Морозов медленно убрал планшет за пазуху, – я лично просверлю тебе дырку в черепе.

– Не всплывёт, – отрезал я. – А теперь мне нужно поправить дренаж и отдохнуть. Если больше нет аномальных взрывов, я готовлюсь к операции на мэре.

Морозов криво усмехнулся, повернулся и вышел, тяжело ступая по коридору. Дверь захлопнулась. Я обмяк в кресле. Боль в груди стала тупой, ноющей.

– Саша… – Лиза положила руку мне на плечо. – Зачем ты это сделал? Клон. Твоя кровь. Морозов должен знать.

– Морозов и так знает, Лиз, – я посмотрел на свои руки. Правая – бледная, человеческая, с выступающими венами. Левая – чёрная, холодная, вибрирующая тёмной энергией. – Или догадывается. Он охраняет лабораторию. Он в курсе экспериментов. И если я скажу ему правду, он доложит тем, кто создал клона. А меня устранят как опасного свидетеля. Мне нужна эта операция на мэре. Мне нужен доступ к высшим эшелонам власти, чтобы понять, кто тянет за эти нити.

– Но кто мог вырастить клона из твоей крови? – её голос дрожал.

– Вопрос сложнее, – я смотрел в окно, на серое небо над городом. – Кем был мой отец? Кем был я? Система говорит, носителем был мой отец. Потом носителем стал я. Но что, если я всегда был носителем? Что, если отец не передал мне проклятие при рождении, а передал идентичность? Клон имеет сто процентов совпадения. Это не просто моя кровь. Это моя ткань. Мой мозг. Что, если отец не умер? Что, если он украл мою личность, пересадил своё сознание в молодое тело, а свою старую, изношенную оболочку сжёг кислотой? И эта оболочка, этот труп – на самом деле мой настоящий отец?

Слова повисли в воздухе. Лиза побледнела ещё сильнее. Её взгляд метнулся к моей чёрной руке. Я и сам ужасался этой гипотезе. Если отец в моём теле, то кто я? Кусок мяса, паразит, выращенный для пересадки сознания? Или отец стал мной, а я стал призраком в собственной плоти?

Но времени на экзистенциальный кризис не оставалось.

Я остался в кабинете на ночь. Лиза поправила дренаж, ввела мне порцию антибиотиков и ушла, бросив на прощание полный ужаса взгляд. Я сидел в темноте, слушая гул аппаратуры за стеной.

Система внутри черепа перебирала данные. Я вызвал на внутренний экран файлы НИИ «Вектор-7». Отец работал инженером. Он запечатал четвёртый сектор. Это значило, что он знал о Сердце Города. Он пытался остановить пробуждение. Но Система утверждала, что носитель погиб от острой аномальной интоксикации. Тканевого некроза. Если отец запечатал сектор, значит, он контактировал с аномалией напрямую. Матрица проникла в его ткани. В его руку.

А потом он вернулся домой. Молодой. Здоровый.

Я закрыл глаза. Мозг, усиленный проклятием, начал строить новые нейронные связи.

Если аномалия переписывает генетический код, стирая возрастные изменения, то отец мог сбросить двадцать лет за одну ночь. Его старое тело, поражённое некрозом, могло быть отторгнуто. Кукловоды из «Вектора-7» могли забрать его старую оболочку, залить ей лицо кислотой, чтобы скрыть пропажу, а молодого отца забрать в лабораторию. Для них он был идеальным носителем. А я? Я был резервным носителем. Копией. Сыном, выращенным с тем же генетическим багажом, на случай, если отец не справится с нагрузкой.

Моя рука. Моя чёрная, обсидиановая рука. Она начала расти после того, как я попал в аварию. Или меня намеренно заразили в той больнице? Кровь Козлова. Вспышка. Проклятие пробудилось.

«ГИПОТЕЗА ПОДТВЕРЖДЕНА, – Система вывела текст красными символами. – НОСИТЕЛЬ „ОТЕЦ“ ИМЕЕТ 100% ГЕНЕТИЧЕСКОЕ СОВПАДЕНИЕ С НОСИТЕЛЕМ „СЫН“. КЛОНИРОВАНИЕ ИЛИ ПЕРЕСАДКА СОЗНАНИЯ – НЕВОЗМОЖНО ОПРЕДЕЛИТЬ БЕЗ ДОСТУПА К АКТИВНОМУ ПАТТЕРНУ „ОТЕЦ“.»

– Чёрт бы тебя побрал, – прохрипел я, откидывая голову на подголовник кресла.

Я был либо сыном монстра, либо его клоном. И в том, и в другом случае моя человечность висела на волоске. А по ту сторону барьера меня ждала ещё одна встреча с аномалией.

* * *

Утро следующего дня началось с суеты. Клиника жила по расписанию, несмотря на вчерашний взрыв в морге. Морозов распорядился объявить аварию в канализации, строительную комиссию вызвали на завтра. Виноватых не было.

Меня перевели в палату, поставили капельницу. Дренаж в груди свистел при каждом движении, но опухоль в левом желудочке мозга не давала мне лежать спокойно. Она давила на подкорковые структуры, вызывая приступы микро-галлюцинаций. Иногда мне казалось, что стены палаты дышат, расширяясь и сужаясь в ритме Сердца Города. Аномалия подстраивала мой мозг под свою частоту.

В десять утра в палату вошёл Морозов. Он был в парадном костюме, свежий, выбритый. От него пахло дорогим одеколоном и уверенностью человека, контролирующего ситуацию.

– Подъём, элита, – он кивнул Лизе, чтобы та отключила капельницу. – Мэр готов. Анестезиолог ждёт. Ты опоздание не любишь.

– Я еду, – я снял с себя одеяло. Левая рука тяжело легла на кровать. Обсидиановая кожа блестела в утреннем свете.

Морозов посмотрел на руку, потом на меня.

– Спрячь эту дрянь под стерильное. Мэр не должен видеть монстров. Он пришёл на рутинную процедуру.

– А если он сам монстр? – спросил я, глядя, как Морозов бросает на кровать зелёный хирургический комплект.

– Тогда ты его зашьёшь так, чтобы он не разорвался, – ответил Морозов без тени улыбки. – И пулей в лоб, если что. Но ты знаешь, что живой мэр полезнее мёртвого.

Меня переодели, посадили в кресло, вывезли в оперблок. Холодные стены, бликующие лампы, запах хлорамина. В этот раз я был по ту сторону стола. Я был хирургом. И это придавало сил.

Мэра привезли в восемь тридцать. Владимир Иванович, глава городской администрации, лежал на каталке, укрытый белой простынёй. Толстый, обрюзгший мужчина шестидесяти лет. На его лбу блестели капли пота.

– Доктор Серёгин, – прохрипел он, глядя на меня мутноватыми глазами. – Морозов сказал, что вы лучший. Мне нельзя ложиться в городскую больницу. Журналисты… они как мухи.

– Не волнуйтесь, Владимир Иванович, – я подошёл к столу, глядя на монитор, где ровной линией бежал пульс. – Рутинная операция. Паховая грыжа. Мы заменим ткани сеткой, зашлём. Через неделю забудете, что резали.

– Надеюсь… – мэр закрыл глаза. – Давно не спал… кошмары. Будто подо мной что-то бьётся. Вибрация в полу. Я просыпаюсь, а сердце колотится в ребра так, словно изнутри кто-то стучит.

Моя левая рука, спрятанная под стерильным халатом, дёрнулась. Вибрация. Он чувствовал Сердце Города.

– Это нервы, – ровным, отработанным тоном ответил я. – Давайте, наркоз.

Анестезиолог, молодой парень из городской больницы, ввёл пропофол. Мэр закрыл глаза, обмяк, его дыхание перешло на аппарат. Я глянул на ЭКГ. Ровный синусовый ритм, но амплитуда была странной. Зубцы T имели неестественно острую вершину. Как игла.

«ОБНАРУЖЕНО ОТКЛОНЕНИЕ В КАРДИОГРАММЕ ПАЦИЕНТА, – Система мгновенно отреагировала на мой взгляд. – ПАТТЕРН СЕРДЦЕВОГО ЦИКЛА ИМЕЕТ ВТОРИЧНУЮ МОДУЛЯЦИЮ. ЧАСТОТА СОВПАДАЕТ С РИТМОМ „СЕРДЦА ГОРОДА“ НА 98%.»

Я замер, держа в руке скальпель. Лизой, стоявшей напротив, подающей инструменты, тоже стало не по себе. Она видела моё лицо.

– Саша? – тихо спросила она.

– Скальпель, – я сделал знак. Лезвие блеснуло.

Разрез. Кожа. Подкожная клетчатка. Апоневроз. Я входил в тело мэра, как в знакомую комнату. Хирургическая техника была идеальна, доведена до автоматизма. Но мой мозг, усиленный Системой, обрабатывал данные о каждом слое тканей. Клетки мэра были странными. Они были слишком плотными, насыщенными чем-то тёмным. Кровь в сосудах имела лёгкий фиолетовый оттенок, который исчезал при контакте с кислородом, оставаясь лишь иллюзией на дне ран.

Мэр был розеткой. Биологическим интерфейсом, через который аномалия под городом связывалась с политической системой. Каждое сокращение его желудочков совпадало с пульсацией под фундаментом здания. Он не просто управлял городом. Он транслировал ритм Сердца в каждое своё административное решение. Строительство новых кварталов над разломом. Перенос коммуникаций. Подготовка к пробуждению.

Я вырезал грыжевой мешок, подшил сетку. Рутинная операция. Но Система не унималась.

«АНАЛИЗ БИОРИТМОВ ПАЦИЕНТА. ПАЦИЕНТ ЯВЛЯЕТСЯ НОСИТЕЛЕМ АНОМАЛЬНОЙ МЕТКИ. РЕТРАНСЛЯТОР ВТОРОГО УРОВНЯ. ИНТЕГРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА НА 78%.»

– Подаю иглу, – Лиза вложила в мою правую руку иглодержатель. Я начал сшивать апоневроз. Пальцы работали чётко, завязывая узлы. Но меня не отпускала мысль о клоне. Кто-то создал копию из моей крови, залил ей лицо кислотой и подкинул в морг. Кто-то, кто имел доступ к лаборатории и к моему телу. Мозг перебирал варианты. Козлов? Он мёртв. Дмитрий Борисович? Тоже. Кто-то ещё? Кто-то, кто был рядом. Морозов? Или…

Голос отца в морге. «Тик-так, Доктор». Он знал, что я приду. Он ждал меня. И у него было моё лицо. Или моё лицо было у него. Эта мысль выедала мозг изнутри сильнее карциномы.

– Пульс падает! – внезапно выкрикнул анестезиолог, глядя на монитор. – Давление падает.

Я поднял взгляд. Линия ЭКГ заваливалась в прямую. Но не было фибрилляции. Желудочки просто перестали сокращаться с нужной частотой. Сердце мэра замедлялось, подстраиваясь под гул под землёй.

– Адреналин, – скомандовал я, не отрываясь от шва. – Внутривенно, один миллиграмм.

Анестезиолог воткнул шприц в порт капельницы. Пульс остался низким.

«ДЕСИНХРОНИЗАЦИЯ РЕТРАНСЛЯТОРА. СЕРДЦЕ ГОРОДА ТРЕБУЕТ ПИТАНИЯ. НОСИТЕЛЬ ПЕРЕГРУЖЕН.»

Я завершал шов. Нить стягивала края раны. Кровь почти не текла – сосуды были пусты. Кожа на шее мэра покрылась странной сеткой тёмных, фиолетовых вен. Точно таких, как на моей чёрной руке.

– Шов завершён. Обработка. Повязка, – скомандовал я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Анестезиолог потянулся к ручке подачи кислорода, чтобы вывести мэра из наркоза.

И в этот момент кардиомонитор взвыл. Не сигналом тревоги. Он издал звук, похожий на электронный скрежет, модулированный на низких частотах. Прямая линия на экране сменилась хаотичным зигзагом.

– Стоп! Не вводи налоксон! – рявкнул я на анестезиолога. – Пульс?

– Линия… нет, пульс есть, – растерянно пробормотал анестезиолог. – Он есть, но… я не могу его прослушать.

Я обошёл стол. Мэр лежал неподвижно. Грудная клетка вздымалась под управлением аппарата ИВЛ, но сердце не билось. Монитор показывал электрическую активность без механического сокращения. Электромеханическая диссоциация. Но Система трактовала это иначе.

«КРИТИЧЕСКАЯ КОНВЕРГЕНЦИЯ. СЕРДЦЕ ГОРОДА АКТИВИРУЕТ РЕТРАНСЛЯТОР.»

Мэр открыл глаза.

Я ожидал увидеть помутневшие от наркоза зрачки. Но зрачков не было.

Склеры, белки, радужка – всё исчезло. Глаза мэра стали абсолютно чёрными, бездонными провалами, поглощающими свет операционных ламп. Лиза отступила, выронив лоток с инструментами. Металл со звоном ударился о кафельный пол.

Рука мэра метнулась вверх. Она двигалась не по законам физиологии. Скорость была неестественной, ломая законы инерции. Пальцы, толстые, короткие, обросшие чёрными волосами, сомкнулись на моём горле. Хватка была стальной. Хрящи гортани заскрипели. Воздух перекрыло. Я попытался разжать его пальцы правой рукой, но плоть мэра стала твёрдой, как литая резина, под которой перекатывались тёмные, пульсирующие вены.

– Саша! – Лиза бросилась ко мне.

Мэр не шевелился. Тело оставалось расслабленным под наркозом, только правая рука вытянулась, держа меня за горло. Губы под маской шевельнулись.

Голос, вырвавшийся из его горла, не был голосом мэра. Это был синтезированный, механический звук, искажённый помехами. Голос из НИИ «Вектор-7».

– Система интегрирована, – прохрипел мэр чёрными глазами в моё лицо. – Пациент Ноль готов к выписке.

Система в моём мозгу взорвалась красными предупреждениями. Левая рука, примотанная к телу, рванулась вперёд, разрывая стерильные простыни. Обсидиановая плоть врезалась в запястье мэра. Кость хрустнула. Рука мэра разжалась. Я отшатнулся, хватая ртом воздух.

– Лиза, за мной! – прохрипел я, разворачиваясь к двери.

Мэр рухнул обратно на стол. Его чёрные глаза закрылись. Кардиомонитор снова начал выдавать ровный синусовый ритм, будто ничего не произошло. Но в этом ритме теперь звучала другая мелодия. Мелодия подземного Сердца.

Я вылетел из оперблока, придерживая разорванный халат. Лиза бежала следом. В коридоре нас встретил Морозов. Он стоял у двери, скрестив руки на груди.

– Операция прошла успешно? – спросил он, глядя на мой изодранный вид.

– Мэр – ретранслятор, – я выдохнул, не останавливаясь. – Он подключён к Сердцу Города. И он только что активировал Пациента Ноль.

Морозов побледнел. Его рука потянулась к рации.

– Охрану к оперблоку! – приказал он в динамик. – Мэра изолировать.

Я толкал кресло к лифтам. В голове стучали слова существа из морга: «Пациент Ноль готов к выписке». Пациент Ноль – это клон. Моя копия. И он сбежал. Или его кто-то забрал. Кто-то, кто знал о лаборатории.

– Саша, что теперь? – Лиза догнала меня, толкая кресло к лифтам.

– Теперь мы идём в мою палату, – ответил я, глядя, как закрываются двери лифта. – И запри дверь. Если Пациент Ноль имеет моё лицо, он может войти в любую дверь клиники. Включая мою.

Лиза испуганно посмотрела на меня.

– Ты думаешь, он придёт за тобой?

– Он придёт за тем, кто его создал, – я посмотрел на свою чёрную руку. Фиолетовые вены пульсировали всё быстрее. – А создатель – это мы ещё должны выяснить. Морозов охранял морг. Морозов подменил документы. Морозов знал о клоне. И Морозов только что отправил охрану к мэру, а не за Пациентом Ноль. Это значит, что Морозов либо дурак, либо он на стороне кукловода.

Двери лифта открылись на моём этаже. Я выехал в коридор. Палата была в конце. Дверь была приоткрыта. Я остановил кресло.

– Лиз, – я тихо позвал. – Позвони охране. Пусть проверят мою палату.

Но Лиза не успела набрать номер. Дверь палаты распахнулась. Из неё вышел человек. Он был в моём халате. С моим лицом. Он стоял в коридоре, глядя на меня моими же глазами. И улыбался.

– Тик-так, Доктор, – сказал он. – Я пришёл забрать своё наследство.

Глава 19

Коридор клиники никогда не казался мне таким длинным. Флуоресцентные лампы мерцали над головой, заливая стерильное пространство холодным, мертвенным светом, от которого белые стены казались свежевыстиранными саванами. Мой двойник стоял в десяти метрах от моей коляски. Он был одет в мой халат – тот самый, с монограммой на нагрудном кармане, который Лиза привезла мне из дома. Наглость этого создания не знала границ.

Его лицо было моей точной копией. Те же скулы, тот же прямой нос, та же линия подбородка. Но кожа выглядела иначе. Она была слишком гладкой, матовой, словно дешёвый силикон, из которого делают тренировочные манекены для интернов. И глаза. В них плескалась та самая маслянистая чернота, которую я видел у существа в морге. Глубокие, бездонные колодцы, лишённые радужки и белков.

– Ты неплохо выглядишь для покойника, – прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя дренажная трубка в плевральной полости отзывалась на каждое слово ноющей, тянущей болью. – Только халат ты мне испортишь. Я его только постирал.

– Тик-так, Доктор, – ответил клон. Его голос скрипел, как несмазанная петля, но интонации копировали мои с пугающей точностью. – Твоё тело разрушается. Я чувствую это. Твоё сердце бьётся неровно. Карцинома пожирает левый желудочек. Зачем цепляться за умирающую оболочку?

– Я хирург. Я имею привычку дышать до тех пор, пока не выпишут с диагнозом «здоров». А ты, я смотрю, торопишься занять моё место в очереди в ад.

Клон шагнул вперёд. Его движения были плавными, почти текучими, лишёнными привычной человеческой угловатости. Мышцы работали как идеальные поршни в цилиндрах дорогого двигателя. Он не собирался меня убивать. Я понял это в ту секунду, когда его правая рука метнулась вперёд. Он целился не в горло, не в лицо. Его пальцы, удлинённые и неестественно твёрдые, попытались сомкнуться на моём левом запястье, на границе между живой плотью и обсидиановой, аномальной тканью.

Он хотел слиться. Он хотел забрать мою энергию, потому что его собственное тело стремительно разрушалось. Вблизи я увидел детали, которые ускользнули от меня на расстоянии: на его шее, прямо под челюстью, проступала сетка чёрных, некротизированных вен. Кожа на висках шелушилась мелкой, пепельной пылью. Пациент Ноль был обречён. Биологический контейнер без человечности не справлялся с нагрузкой. Ему нужен был донор. И кто мог быть лучшим донором, чем оригинал?

Я дёрнул коляску в сторону. Левая рука, моя персональная кувалда, инстинктивно поднялась, блокируя захват. Чёрные пальцы столкнулись с чёрными пальцами. Контакт сопровождался тихим, противным треском статического разряда. Фиолетовые искры брызнули в стороны, оседая на белом кафеле сгоревшими пылинками.

Сила клона была чудовищной. Моё кресло жалобно скрипнуло, левое колесо оторвалось от пола. Он тянул меня к себе, словно магнит, пытаясь преодолеть барьер моей собственной аномальной плоти. Моя правая, живая рука судорожно вцепилась в подлокотник. Дренаж в груди свистнул, предупреждая о смещении иглы. Боль полоснула по рёбрам раскалённым лезвием.

Медицинские знания – единственное, что отличало меня от этого биоробота. Он был сильнее. Он был быстрее. Но он не знал анатомии так, как её знал я. Хирургия – это искусство находить слабые точки. Мозг хирурга – это база данных уязвимостей человеческого тела.

Я перестал тянуться левой рукой. Вместо этого я нанёс удар правой. Не в лицо, не в корпус. Я ударил его в шею. Точнее, в область грудинно-ключично-сосцевидной мышцы. Удар был коротким, но в него я вложил весь остаток физических сил. Мои пальцы прощупали через ткань халата плотный валик мышцы и вонзились в него, целясь в сонный синус.

Сонный синус – это рефлексогенная зона. Скопление барорецепторов. Резкий удар в эту точку у нормального человека вызывает мгновенное падение артериального давления, брадикардию и обморок. Клон не был нормальным, но его сосудистая система базировалась на моём генетическом шаблоне.

Разряд боли прошёл по его телу. Чёрные глаза моргнули. Хватка ослабла на долю секунды. Этого было достаточно. Я рванулся на себя, вырывая левую руку из его пальцев. Обсидиановая кожа покрылась сеткой мелких трещин, из которых сочился тусклый свет.

Клон отшатнулся, хватаясь за шею. Его дыхание сбилось. Сердечный ритм, который я теперь ощущал через аномальный резонанс, дал сбой.

– Лиза, ключ! – рявкнул я, не оборачиваясь.

Лиза не задала ни одного вопроса. Медсестра действовала на опережение. Она метнулась из-за моей спины, занося тяжёлый разводной ключ, который она таскала с собой с тех пор, как мы спустились в подвалы «Вектора-7». Инструмент со свистом рассёк воздух и обрушился на левое колено клона.

Хруст был глухим, влажным. Сустав не выдержал. Клон рухнул на одно колено, его идеальная биомеханика дала сбой.

– Дефибриллятор! – скомандовал я, разворачивая кресло лицом к упавшему двойнику. – Максимальный заряд!

Лиза бросилась к стене, где висел красный аварийный аппарат. Сорвала его с креплений.

Клон поднял голову. Чёрные глаза уставились на меня. На его губах расплылась гримаса, которая должна была означать улыбку, но выглядела как оскал мертвеца.

– Ты не сможешь вырезать то, что уже выросло, Доктор, – проскрипел он. – Семя уже в тебе. Оно ждёт.

Лиза приложила электроды к мокрой от пота шее клона. Аппарат взвыл, набирая ёмкость. Двести джоулей. Электрический разряд прошил биологическую ткань, целясь в ствол мозга. Клона подбросило. Мышцы свело жестокой тетанией. Он рухнул на спину, дёргаясь в конвульсиях, разбрызгивая изо рта чёрную, маслянистую слюну.

Мы тяжело дышали. Лиза стояла с дефибриллятором в руках, её пальцы побелели от напряжения. Я смотрел на лежащее тело. Клон был жив. Его сосуды пульсировали. Электричество вырубило его сознание, но аномальная ткань продолжала работать.

Из-за поворота коридора донёсся тяжёлый топот армейских ботинок. Не успел я издать звук, как воздух разорвали два глухих хлопка. Не выстрелы – хлопки газовых гранат. Белый дым мгновенно заполнил коридор.

– Не двигаться! – рявкнул усиленный мегафоном голос. – Оружие на пол!

Через дым проступили чёрные силуэты. Спецназ Морозова. Люди в тяжёлой штурмовой броне, с автоматами на изготовке, окружили нас полукольцом. Их визоры были опущены, стволы смотрели прямо на нас.

– Стоять, Ким! – Морозов вышел из-за спин бойцов. Он был в полевой форме, разгрузочный жилет туго обтягивал грудь. Лицо куратора было каменным. – Отойти от объекта!

– Объект чуть не придушил меня, Морозов, – я выплюнул слова вместе с привкусом крови. – Вы что, ждали у лифта, пока он меня прикончит?

Морозов проигнорировал мой сарказм. Он подошёл к лежащему клону, пнул его носком ботинка в бок. Тело не отреагировало.

– Надевайте смирительную рубашку, – приказал он бойцам. – И держите его под напряжением. Постоянный ток, десять миллиампер. Не больше, иначе убьём.

Двое амбалов в химзащите схватили клона, начали связывать. Морозов повернулся ко мне. Его глаза скользнули по моей обсидиановой руке, по дренажу в груди, по бледному лицу Лизы.

– Идёмте, – он сделал мне знак рукой. – В операционную. Нам нужно поговорить. Без свидетелей.

Нас сопроводили в пустой оперблок на третьем этаже. Морозов разогнал персонал, заявив, что идёт санитарная обработка. Двери закрылись. Внутри остались мы с Лизой и трое вооружённых охранников, занявших позиции у выходов.

Морозов сел на операционный стол, свесив ноги. Он достал из кармана разгрузки пачку документов, перетянутых резинкой, и бросил их на инструментальную тележку.

– Козлов был идиотом, – голос Морозова был лишён эмоций. – Он думал, что может контролировать аномалию, вводя себе концентрат. Но он был полезным идиотом. Он оставил нам наработки. И у нас были старые архивы «Вектора-7».

Я смотрел на документы. Там были схемы. Кукольные чертежи человеческого тела с вынесенными параметрами кровотока и резонансных частот.

– Проект «Сосуд», – я прочитал название на титульном листе. – Вы выращивали идеального носителя. Из моей крови.

– Идеального, управляемого носителя, – поправил Морозов. – Биологический контейнер без лишней человечности. Без жалости, без страха, без сомнений. Оружие, Ким. Мы пытались создать оружие против того, что растёт под городом. Козлов предоставил базовый материал. Твоя кровь, заражённая матриксом, была идеальным субстратом. Мы вырастили Пациента Ноль в инкубаторе. Он развивался в двадцать раз быстрее нормального эмбриона. Мы загрузили в его мозг базовые навыки, протоколы выживания, боевые программы.

– И что пошло не так? – Я горько усмехнулся. – Ваш биоробот решил, что он человек?

– Он унаследовал фрагменты памяти, – Морозов потёр переносицу. – В твоей крови, Ким, плавают не только аномальные клетки. Там плавают информационные отпечатки. Нейронные связи донора. Пациент Ноль начал «вспоминать» вещи, которые никогда не переживал. Он стал ссылаться на человека, которого никогда не видел. На твоего отца. Он вышел из-под контроля, потому что в его голове зазвучал голос мёртвого инженера. Он перестал быть нашим оружием. Он стал якорем, который мы не планировали строить.

– Якорём? – я резко подался вперёд, дренаж жалобно скрипнул. – Что ты знаешь о якоре?

– То, что Сердце Города требует носителя, – Морозов посмотрел мне прямо в глаза. – Огромное аномальное образование под нашими ногами генерирует разрушительный резонанс. Если не привязать его к биологическому объекту, подземная детонация разнесёт мегаполис к чёртовой матери. Мы искали якорь. Пациент Ноль должен был стать им. Но он сломался. А ты, Ким, ты ходячий метастаз. Твоя карцинома – это прямой провод к Сердцу.

Тут окна операционной содрогнулись. Вибрация прошла по полу, заставив хирургические лампы раскачиваться над столом. Лёгкий, едва заметный гул прокатился по стенам. Подземные толчки.

– Началось, – прошептал Морозов, глядя на потолок. – Резонанс нарастает. Мэр в операционной на втором этаже. Мы подключили его к аппаратам, как ты и просил, но его сердечный ритм синхронизировался с подземным пульсом. Он генерирует разрушительную волну. Стены клиники трескаются. Время вышло.

Дверь оперблока с грохотом распахнулась. Охранники вскинули оружие, но тут же опустили стволы. На пороге стоял Пациент Ноль. Он разорвал смирительную рубашку, как бумажную. Чёрная ткань висела на его плечах лохмотьями. Чёрные глаза горели неестественным светом.

Спецназовцы открыли огонь. Пневматические пистолеты выплюнули дротики с транквилизатором. Клон не обратил на них внимания. Дротики вонзились в его грудь, но застряли в плотной, обсидиановой коже, как в бетонной стене.

Пациент Ноль шагнул вперёд. Один из бойцов попытался ударить его прикладом. Клон перехватил оружие одной рукой, сломал его пополам, а затем нанёс ответный удар. Боец отлетел к стене, ударился головой о кафель и осел без сознания. Второй выстрелил из дробовика. Грохот выстрела оглушил всех. Картечь прошила левое плечо клона, но рана мгновенно затянулась чёрной, тягучей массой.

Клон прорвал оцепление. Он двигался стремительно, с пугающей, экономной грацией хищника. Его рука метнулась ко мне. Он обошёл Морозова, отшвырнув его в сторону мощным движением бедра. Куратор ударился об инструментальный стол, рассыпав документы по полу.

Пациент Ноль схватил меня. Не за горло, не за плечо. Он вцепился в мою левую руку. Пальцы клона сомкнулись на моём обсидиановом запястье.

Прямая нейронная синхронизация.

Мир вокруг меня взорвался. Звуки исчезли. Цвета выгорели, оставив после себя чёрно-белый негатив. Я больше не сидел в инвалидном кресле. Я вообще не чувствовал своего тела. Я смотрел на реальность глазами Пациента Ноля.

Я видел себя со стороны. Старый, седой, сломленный хирург в инвалидном кресле, с дренажом в груди и чёрной, блестящей рукой. Я видел Лизу, которая бросалась к нам с криком, который я не слышал. Я видел Морозова, тянущегося к пистолету. Но всё это казалось плоским, нереальным. Как проекция на экране.

А внутри, в самом центре этого нового восприятия, звучал голос.

«Саша».

Голос был тёплым, глубоким, прокуренным. Он принадлежал моему отцу. Сергею Владимировичу Киму. Инженеру из «Вектора-7». Человеку, который умер, когда мне было девять лет.

– Папа? – моя мысль прозвучала в этом пустом пространстве, как удар гонга.

«Я не умирал, Саша, – голос звучал спокойно, без тени безумия. – Интоксикация убила моё тело. Но разум не растворяется в аномалии. Я перенёс часть себя в пустую оболочку. В осколок. Я стал якорем для Сердца Города. Я сдерживал его тридцать лет, Саша. Тридцать лет я жил в темноте под землёй, питая эту тварь своей энергией, чтобы она не вырвалась на поверхность. Но я устал. Мой рассудок истончается. Я больше не могу держать этот ритм».