Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Тело клона начало светиться. Не аномальным, маслянистым светом проклятия. Другим. Чистым, белым, как утреннее солнце, пробивающееся сквозь тучи. Свечение шло из груди, из того места, где Семя прижилось к миокарду, и распространялось наружу, заливая операционную мягким, ослепительным сиянием.

Я чувствовал – не Системой, она была мертва, а каким-то первобытным, дочеловеческим чутьём – что поле, излучаемое клоном, гасит резонанс Сердца Города. Тот самый резонанс, который тряс клинику, который сводил с ума мэра, который грозил разорвать мегаполис. Он стихал. Угасал. Как радиосигнал, который глушили мощным белым шумом.

В соседнем оперблоке, за стеной, мэр – ретранслятор, биологический интерфейс Сердца Города – приходил в норму. Я не мог этого видеть, но я знал. Мониторы, которые Лиза подключила к системе наблюдения, показывали, как его кардиограмма выравнивается. Зубцы T теряли свою игольчатую остроту. Чёрные вены на шее бледнели. Он возвращался к человеческому состоянию.

Клон поднялся со стола. Рана на его груди затянулась сама – Семя залечило своего нового носителя, вплело его ткани в свою структуру, сделало единым целым. Он стоял посреди операционной, залитый белым светом, и выглядел… спокойным. Таким спокойным, каким я никогда не видел ни себя, ни отца в разблокированных воспоминаниях.

– Мне пора, – сказал он. – Сердце ждёт. Оно голодное. Злое. Но я укрощу его. Как укрощал тридцать лет.

– Папа… – я протянул руку. Правую, живую, дрожащую. – Я…

– Я знаю, – он улыбнулся. Моя улыбка на его лице, но без цинизма, без горечи. Чистая, тёплая, отцовская улыбка. – Ты – мой сын. Моё продолжение. Не проклятие, а наследие. Живи, Саша. Живи за нас обоих.

Свечение стало невыносимым. Я зажмурился, но свет прошёл сквозь веки, заливая череп изнутри белым, стерильным огнём. Когда я открыл глаза, клона в операционной не было. Он растворился. Не исчез, не телепортировался, не провалился сквозь пол. Он стал светом – чистой, концентрированной энергией, которая уходила вниз, сквозь бетон, сквозь фундамент, сквозь грунт, в самое сердце подземных коммуникаций города. Туда, где билось Сердце. Туда, где мой отец – Сергей Владимирович Ким, инженер, носитель, якорь – занял своё место навсегда.

Вибрация под полами прекратилась. Гул, который преследовал меня с того момента, как Система впервые заговорила в моей голове, исчез. «Тик-так» – этот мерзкий, навязчивый ритм, который стал саундтреком моего безумия, – замолчал. Навсегда.

Я лежал на операционном столе. Грудь была вскрыта, рана кровила. Левая рука – бывшая каменная, бывшая проклятая, бывшая моя кувалда – лежала рядом, слабая, человеческая, покрытая шрамами и язвами, как рука узника концлагеря. Правая рука сжимала край простыни так, что побелели костяшки. Лиза стояла надо мной, её лицо было мокрым от слёз, но руки двигались с привычной точностью – она накладывала швы на мою грудную клетку, стягивая края раны, закрывая то, что я сам себе открыл.

– Саша, – она наклонилась ко мне. Её голос дрожал, но был твёрдым. – Саша, ты живой?

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то язвительное, что-то про то, что вскрытие собственной грудной клетки без наркоза – не лучший способ провести утро, но что бывают и худшие варианты. Хотел пошутить про Морозова, запертого за бронированной дверью. Хотел попросить пирожок с вишней.

Но слова не шли. Гортань перехватило. Тело – сломанное, истощённое, состарившееся на годы за эти часы – отказывалось сотрудничать. Монитор показывал падение давления. Брадикардию. Контуры операционной расплывались, тускнели, словно кто-то медленно выкручивал реостат освещения.

Последнее, что я видел, – лицо Лизы. Её серые глаза, полные слёз, и губы, беззвучно шепчущие моё имя. Последнее, что я слышал, – глухой, далёкий удар. Тук. Один удар. Ровный, спокойный, лишённый аномальной модуляции. Удар моего собственного сердца, очищенного от проклятия, свободного, человеческого.

А потом – темнота. Тёплая, ласковая, безболезненная. Темнота, в которой не было ни Системы, ни проклятия, ни «тик-так», ни белого шума. Просто темнота. И тишина. И покой.

Я уходил в неё, как хирург уходит из операционной после четырнадцатичасовой смены: с тяжёлыми руками, пустой головой и смутным осознанием того, что завтра будет новый день. Новый пациент. Новая операция.

Но это – потом.

А сейчас – покой.

Глава 21

Свет. Белый, стерильный, лишённый агрессивных ультрафиолетовых примесей аномальных вспышек. Обычный больничный свет, который бил прямо в ресницы, заставляя мозг рефлекторно моргнуть и начать процедуру идентификации реальности.

Я лежал на спине. Это был первый факт, который мой аналитический аппарат обработал после долгой, вязкой темноты. Грудная клетка поднималась и опускалась в ритмичном, механическом темпе аппарата искусственной вентиляции лёгких. Но главное – я дышал. Без свиста, без хрипа, без противного скрежета дренажной трубки в плевральной полости. Лёгкие работали.

Потолок. Та самая трещина в форме высохшей реки, которая стала моим персональным ориентиром в этом больничном лимбе. Но теперь она не казалась зловещим предвестником апокалипсиса. Обычная трещина. Обычный штукатурный дефект, требующий косметического ремонта.

Я попытался пошевелить пальцами правой руки. Получилось. Указательный палец скользнул по натянутой простыне. Чувствительность на месте. Моторика восстановлена. Никакого тремора. Система, которая раньше стабилизировала мою кисть ценой выжигания нейронов, исчезла. Черепная коробка была абсолютно пустой. Ни зелёных строк, ни красных алертов, ни белого шума, ни этого мерзкого, сводящего с ума «тик-так». Тишина. Обычная, человеческая тишина в моей голове.

Левая рука. Моя персональная кувалда. Мой обсидиановый алтарь, на котором я приносил в жертву чужие жизни и своё собственное будущее. Я скосил глаза.

Тёмной, поглощающей свет плоти не было. Вместо неё на простыне лежала человеческая рука. Бледная, иссохшая, покрытая сеткой багровых шрамов и уродливых язв, оставшихся после отторжения аномальной материи. Она выглядела жалко. Она выглядела как конечность узника концлагеря, перенёсшего три приступа гангрены. Но она была живой. Я направил туда всю свою концентрацию. Указательный палец левой руки дрогнул. Движение было слабым, микроскопическим, но оно было. И вместе с ним пришла боль. Тупая, ноющая, пульсирующая. Настоящая человеческая боль.

– Живой, – констатировал я вслух, прислушиваясь к собственному голосу. Хрипотца, сухость в горле, но мой голос. Без металлических ноток, без искажений.

Я попытался сесть. Мышцы пресса отозвались тянущим сопротивлением, но шов на груди держал. Я спустил ноги с кровати. Тяжёлые, чужие, бесчувственные.

Мой хирургический мозг, вернувшийся к привычным клиническим алгоритмам, быстро выдал вердикт. Спинной мозг на уровне Th10. Тот самый разрез, который я когда-то сделал себе сам, чтобы остановить распространение проклятия. Внешний фиксатор, державший меня на ногах ценой сжигания теломеров, исчез вместе с Системой. Аномальная энергия, подпитывавшая мёртвые нервные окончания, испарилась. Некроз тканей, необратимая дегенерация, вызванная использованием проклятой энергии в качестве костылей. Ноги остались парализованными. Навсегда.

Я посидел на краю кровати, упираясь руками в матрас, и смотрел на свои ступни. Они были тёплыми на ощупь, кровь циркулировала, но сигналы от мозга туда не доходили. Ирония судьбы. Я вырезал из себя демоническое семя, спас город от подземной детонации, вернул отца в небытие, но не мог встать и дойти до туалета самостоятельно.

– Александр Сергеевич! – раздался сдавленный шёпот у двери.

Я повернул голову. В палату, стараясь не скрипеть ботинками по кафелю, просочилась Света. Её глаза были красными от недосыпа, впалые щёки покрылись нездоровым румянцем. Она несла перед собой поднос, накрытый полотенцем, с видом сапёра, несущего разминированную бомбу.

– Тише, тише, – она приложила палец к губам, подходя к кровати. – Вы только не пугайтесь. Лиза Андреевна строжайше запретила вас будить. Она два дня не спала, я её еле уговорила пойти в ординаторскую прилечь. А я тут дежурю. Пирожок с вишней принести не могла, тесто не подошло, но я бульон сварила. Куриный. Настоящий, из фермерской курицы, не из этих кубиков.

Два дня. Я отключился на двое суток. Моё тело, наконец избавленное от постоянного энергетического вампиризма, просто взяло паузу на реставрацию.

– Света, – мой голос был хриплым. – Если этот бульон хоть наполовину так же хорош, как твоя улыбка, я готов жениться на тебе прямо сейчас.

Она вспыхнула, как маковый куст в июле, и чуть не выронила поднос.

– Что вы, Александр Сергеевич, Лиза Андреевна меня убьёт! Она сказала, что если вы до утра не очнётесь, она… она такое сделает с реаниматологами!

– Лиза здесь? – я оглядел палату.

– В ординаторской. На диване. Она два дня стояла над вашей капельницей, меняла флаконы, проверяла диурез. Она даже есть отказывалась. Я ей бутерброды совала, она их как автомат жевала, не отрывая глаз от монитора.

– Светочка, будь добра, найди мне инвалидное кресло. И скажи Лизе, что я проснулся. И что я крайне голоден.

Через пятнадцать минут я сидел в кресле, укутанный больничным халатом, и медленно, глоток за глотком, пил горячий куриный бульон. Вкус был божественным. Обычный куриный бульон, соль, лавровый лист. Никакого привкуса озона, гнилых груш или жжёного мяса.

Дверь палаты открылась без стука. Вошла Лиза.

Она выглядела так, будто сама нуждалась в реанимации. Мятый хирургический костюм, волосы выбились из тугого пучка и свисали сосульками вдоль осунувшегося лица. Тёмные круги под глазами залегли так глубоко, что казались синяками от ударов. Но её спина была прямой, а взгляд – абсолютно собранным. Моя железная Лиза.

– Проснулся, – констатировала она, подходя ко мне. Её ладонь легла мне на лоб. Прохладная, сухая. Проверила пульс на запястье. Посмотрела зрачки фонариком. Профессиональный осмотр, доведённый до автоматизма. – Зрачки симметричные, реакция на свет живая. Как грудь?

– Дышится как на курорте, – я поставил пустой стакан на тумбочку. – Дренажи сняли?

– Ещё вчера. Плевральная полость чистая, расшилось отлично. Швы на миокарде… – она замолчала, и её профессиональная маска дала трещину. Нижняя губа дрогнула. – Я думала, ты не вылезешь, Саша. Ты потерял больше двух литров крови. Мы с Игорем Васильевичем тебя штопали четыре часа. Я держала твоё сердце в руках. Буквально.

– Ты лучший ассистент, который у меня когда-либо был, Лиз.

Она опустилась на колени перед креслом. Её ладони легли на мои колени – те самые, мёртвые, бесчувственные колени. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её серых глазах плескалось то, что она годами прятала за сарказмом и профессиональной холодностью. Отчаяние. Страх. И жгучая, невыносимая нежность.

– Ты идиот, – прошептала она. – Ты безответственный, саморазрушительный, чёртов идиот. Ты вскрыл себе грудную клетку скальпелем. Без наркоза. Ты мог умереть там, на этом столе. И что бы я делала?

– Ты бы нашла нового главврача, – попытался я отшутиться, но голос сорвался.

– Заткнись, Ким, – она ударила меня кулаком в бедро. Для неё этот удар ничего не значил, я не чувствовал его, но она отдёрнула руку, будто обожглась. Вспомнила, что мои ноги мертвы. Её лицо исказилось. – Саша…

– Лиз, – я накрыл её руку своей правой ладонью. Моя левая, изувеченная и слабая, лежала на подлокотнике, не в силах даже сжаться в кулак. – Я должен был это сделать. Для города. Для отца. И для нас с тобой.

– Ты сделал это для своего проклятого эго, – её голос дрожал. – Ты просто не умеешь проигрывать. Ты не мог позволить, чтобы какая-то там аномалия победила тебя. А я… я два дня сидела здесь, слушала этот проклятый писк кардиомонитора и думала, что если ты не откроешь глаза, я вырву эти провода из стены и лягу рядом с тобой.

– Лиза…

– Нет, дай мне сказать. – Она подняла голову. Слёз не было. Она смотрела на меня с какой-то яростной, первобытной решимостью. – Я люблю тебя, Саша. Не как коллега, не как медсестра, не как друг, который таскает за тобой инвалидное кресло. Я люблю тебя. Всегда любила. С тех пор, как ты в первый день ординатуры наорал на меня за неправильно поданный скальпель. И если ты ещё раз полезешь в такую авантюру без меня, я тебя отравлю. Медленно. Клофелином. Чтобы ты даже моргнуть не мог, пока я не разрешу.

Воздух в палате стал густым и тяжёлым. Я смотрел на эту женщину, которая прошла со мной через проклятия, мутантов, подземные бомжи и аномальные детонации. Которая зашивала мне шею на грязном полу лаборатории. Которая держала дефибриллятор, когда меня душил собственный клон. И которая сейчас стояла передо мной на коленях, признаваясь в любви так, как признаются в объявлении войны.

Я поднял правую руку. Медленно, опасаясь спугнуть это мгновение, коснулся её щеки. Кожа была шершавой от усталости. Я провёл большим пальцем по её скуле, стирая невидимую пыль.

– Ты – единственное, что удерживало меня от падения в бездну, Лиз, – сказал я тихо. – Каждый раз, когда я хотел всё бросить. Когда Система жрала мой мозг. Когда я резал себя, чтобы спасти других. Я делал это, потому что знал: ты рядом. Ты мой якорь. Не подземный, не аномальный. Просто якорь.

Она закрыла глаза, прижимаясь щекой к моей ладони.

– Ты калека, Ким, – прошептала она с кривой усмешкой. – Уродливый, седой, с мёртвыми ногами и рукой, похожей на обглоданную кость.

– Зато живой калека, – я улыбнулся. Улыбка вышла кривой, губы ещё не слушались как следует, но это была моя улыбка. – И, кажется, я только что понял, ради чего стоит жить.

Она потянулась ко мне. Её губы коснулись моих. Сухие, потрескавшиеся, солёные от пота и слёз. Но это был самый настоящий, самый человеческий поцелуй в моей жизни. Без привкуса адреналина и крови. Без страха, что завтра мы умрём. Просто мужчина и женщина в больничной палате, наконец-то нашедшие друг друга сквозь завалы собственных страхов и комплексов.

Мы просидели так, наверное, минут десять. Я перебирал её спутанные волосы, а она тихо лежала головой у меня на груди, прислушиваясь к ровному, спокойному стуку моего сердца.

Тишину нарушил деликатный стук в дверь. Лиза резко отстранилась, вытирая лицо рукавом халата, мгновенно возвращаясь в образ несокрушимой старшей медсестры.

– Войдите, – скомандовала она, поправляя волосы.

Дверь открылась. На пороге стоял Игорь Андреевич Морозов.

Государственная машина не знает выходных, но она умеет маскироваться. Куратор выглядел безупречно. Свежий костюм-тройка, идеально выбритое лицо, туго завязанный галстук. От него пахло дорогим одеколоном и канцелярскими чернилами. Он вошёл в палату мягким, пружинистым шагом хищника, вернувшегося в свою клетку.

– Доброе утро, Александр Сергеевич, – голос Морозова был ровным, лишённым какой-либо интонации. – Рад видеть вас в сознании. Позвольте присесть?

Он не дождался ответа и опустился на стул у окна, закинув ногу на ногу.

– Что там снаружи, Морозов? – я откинулся в кресле. – Город ещё стоит?

– Стоит, – Морозов достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил её мне на колени. – Газеты сегодня утром вышли с прекрасными заголовками. «Техногенная авария на старых очистных сооружениях». «Взрыв бытового газа в заброшенном НИИ». «Террористический акт предотвращён спецслужбами». Государственная машина списала все аномальные инциденты на протухшие трубы и радикальных студентов. Осколки собраны. Подземные коммуникации залиты бетоном. Сердце Города спит. Ваш отец… – Морозов чуть помедлил. – Якорь держит. Резонанс нулевой.

Я открыл папку. Внутри лежали официальные отчёты, подписанные начальником МВД, мэром (видимо, его уже успели вывести из наркоза и обработать) и каким-то генералом из ФСБ. Всё было подделано безупречно. Будто никаких мутантов, клонов и обсидиановых рук никогда не существовало.

– Проект «Сосуд» закрыт, – Морозов скрестил руки на груди. – Все наработки Козлова изъяты. Лаборатория в клинике демонтирована. Я пришёл признать поражение, Ким.

– Поражение? – я приподнял бровь. – Ты, кажется, впервые произносишь это слово.

– Мой проект провалился, – Морозов смотрел на меня не мигая. – Я вложил миллиарды в создание идеального носителя. Биоробота, лишённого человеческих слабостей. Управляемого оружия против аномалий. Клон был идеален. Он был быстрее, сильнее, выносливее вас. В нём не было страха, сомнений, жалости. Но он сломался. Знаете почему?

– Потому что в нём не было Лизы, – ответил я, глядя на свою медсестру. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и слушала нас с каменным лицом.

– Верно, – Морозов кивнул. – Человечность. Это единственная переменная, которую невозможно просчитать. Клон сошёл с ума, потому что у него не было якоря. А вы, Ким, инвалид с мёртвыми ногами и разрушенным организмом, победили. Вы доказали, что любая запрограммированная система уступает упрямому, иррациональному человеческому фактору.

– Я польщён, – хмыкнул я. – Теперь ты меня расстреляешь, чтобы я не разболтал тайну?

– Не смею, – Морозов впервые за всё время нашего знакомства улыбнулся. Улыбка вышла кривой, усталой, но искренней. – Мне больше нечем вас шантажировать. Система в вашей голове мертва. Резерв аномальной энергии нулевой. Вы обычный хирург. Очень хороший хирург, надо признать. Кстати, по этому поводу… – он достал из кармана телефон, набрал короткий номер. – Дежурный? Освободите пациента Костромина. Да, полностью. Аномальный фон стабилен. Выпишите его. И дайте ему денег на такси, он их наверняка пропил.

Я удивлённо посмотрел на куратора.

– Жека? Ты его отпускаешь?

– Симбиоз разорван. Нить вашей ткани мертва. Парень чист, насколько это вообще возможно в нашем мире. – Морозов поднялся, одёрнув пиджак. – Я уезжаю в Москву, Ким. Клиника переходит обратно под юрисдикцию Министерства здравоохранения. Охрану я сниму к вечеру. Больше тут никаких спецназовцев и бетонных блоков не будет.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

– Александр Сергеевич, – сказал он, не оборачиваясь. – Город всё ещё болен. Трубы гниют, подземелья кишат. Рано или поздно аномалия найдёт новую трещину. Если вам когда-нибудь понадобится… помощь. У вас есть мой номер.

Дверь за ним закрылась. Лиза шумно выпустила воздух из лёгких.

– Никогда бы не подумала, что скажу это, но я почти его полюбила, – буркнула она. – Пойду оформлять выписку этого гопника. Света! Присмотри за главврачом!

Лиза вышла. Я сидел в кресле, глядя в окно. За стеклом обычный, суетливый, серый мегаполис жил своей жизнью. Пробки на перекрёстках, спешащие пешеходы, голуби на карнизах. Никто из этих людей не знал, что ещё пару дней назад они были обречены. И что их спас калека на инвалидной коляске, вырезав из себя проклятие тупым скальпелем.

В дверь робко поскреблись. На этот раз стук был неуверенным, дрожащим.

– Да-да, входите, – крикнул я, ожидая увидеть Свету с добавкой бульона.

Дверь распахнулась, и в палату ворвался суетливый вихрь, сопровождаемый запахом дорогого парфюма, шампанского и цветочной пыльцы. Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач ворвался в реанимацию, держа в одной руке гигантский букет красных роз, а в другой – бутылку коллекционного «Кристала», обёрнутую в золотую фольгу.

Он выглядел фантастически. Полностью оправившийся от отравления пылью, со свежим загаром, в безупречно сидящем итальянском костюме. Его глазки сияли фанатическим, почти религиозным восторгом, который обычно бывает у людей, нашедших клад на собственном огороде.

– Саша! Александр Сергеевич! Живой! – Дмитрий Борисович бросился ко мне, чуть не споткнувшись о порог, и начал трясти мою правую руку свободной ладонью. Букет при этом угодил мне прямо в лицо, осыпав грудь лепестками. – Я молился за тебя! Каждый день! Свечи ставил!

– Дмитрий Борисович, – я брезгливо выпутался из цветочных объятий. – Поставьте бутылку. И розы. В реанимации вообще-то стерильная зона. Астматики задохнутся.

– Ой, прости-прости! – главврач засуетился, водрузил букет в кувшин с водой для ингаляций, а бутылку благоговейно пристроил на тумбочке. – Саша, я… я даже не знаю, как тебя благодарить. Ты спас клинику! Ты спас меня! Когда этот морфон с чёрными глазами чуть не придушил меня на техническом этаже, я думал, мне конец. А ты… ты его остановил. И мэра прооперировал!

– Мэр жив? – я приподнял бровь.

– Жив-жив! И, представляешь, – Дмитрий Борисович понизил голос до заговорщицкого шёпота, наклоняясь ко мне, – он совершенно ничего не помнит! Никакой чёрной ауры, никаких вибраций. Просто проснулся и потребовал, чтобы ему принесли его любимый йогурт и газету. Я слышал, как он по телефону ругался с женой. Абсолютно нормальный, здоровый мздоимец.

Я усмехнулся. Сердце Города заснуло. Ретранслятор отключился.

– Саша, – Дмитрий Борисович снова схватил меня за руку, его глаза заблестели. – Я тут подумал… ну, в смысле, мы с советом директоров обсудили… Твоя операция на сиамских близнецах, эта реконструкция лица Богданову, и вот теперь мэр… Ты – бриллиант. Наш главный актив. Я хочу, чтобы ты вернулся. Полностью. Как главный хирург.

– Дмитрий, – я покачал головой. – Я инвалид. У меня парализованы ноги. Левая рука едва двигается. Я не могу стоять за операционным столом.

– Ерунда! – главврач отмахнулся, как от назойливой мухи. – Мы закажем тебе самое современное кресло. С гидравликой! Будешь сидеть, руководить процессом. Игорёк будет твоими руками, Лиза – твоими глазами. Мы закупим новейший аппарат МРТ, ту швейцарскую биокерамику – сколько угодно! Бюджет не ограничен. Мэр подписал распоряжение о гранте на восстановление клиники. Сумма с шестью нолями, Саша!

Он смотрел на меня с таким собачьим обожанием, что мне стало не по себе. Дмитрий Борисович всегда боялся тех, кто умнее его. Раньше он боялся меня из-за моего характера. Теперь он боялся меня из-за того, что я видел его в момент абсолютной слабости, видел его содранную маску и трусливую суть. И теперь он готов был задобрить меня чем угодно.

– Неограниченный бюджет? – я протёр глаза. – И полный контроль над операционным блоком?

– Абсолютный! – он аж подпрыгнул. – Ты царь и бог в хирургии. Я только подписываю бумаги.

– Хорошо, – я кивнул. – Принимаю капитуляцию, Дмитрий. Только распорядись, чтобы мне принесли нормальный кофе. И убери отсюда эти розы. Я не покойник.

– Сию секунду! – главврач метнулся к двери, но остановился, повернулся и низко, по-восточному, поклонился. – Спасибо, Саша.

Он исчез. Я откинулся в кресле. Больница выживет. Мои интерны будут учиться. Лёха не спьётся. Света будет носить свои пирожки. Всё вернулось на круги своя. Без аномалий, без проклятий. Обычная медицина. Моя стихия.

Я закрыл глаза, наслаждаясь покоем, но продлилось это недолго.

– Ах ты мерзкий старикашка! – раздался от двери томный, вибрирующий голос. – Прятать от меня такое шампанское!

Я открыл глаза. Анастасия.

Она стояла на пороге палаты, опершись плечом о косяк. На ней был тот же лёгкий шёлковый халат, расстёгнутый на одну пуговицу больше, чем позволяла этика, распущенные рыжие волосы падали на плечи. Она смотрела на бутылку «Кристала» с откровенным голодом, а потом перевела взгляд на меня.

Но что-то в ней изменилось. Раньше, когда она появлялась в моей палате, воздух вокруг неё, казалось, звенел от напряжения. Её невроз, её извращённая сексуальность, её маниакальная одержимость «сломленными богами» – всё это подпитывалось аномальным фоном. Пылью в вентиляции. Шёпотом Сердца Города. Без этого фона она выглядела… жалко.

Её поза была театральной. Её взгляд – искусственным. Она играла роль соблазнительницы-психопатки, но пьеса уже сошла со сцены.

– Анастасия, – я вздохнул. – Вам полагается постельный режим. И большие седативные.

– О, брось, Саша, – она отделилась от косяка и медленно, покачивая бёдрами, поплыла ко мне. – Я слышала, ты вернулся с того света. Разрезал себе грудь, вытащил какую-то дрянь. Какой акт самоотречения. Какая жертва. – Она наклонилась ко мне, её духи, тяжёлые и приторные, ударили в нос. – Ты теперь ещё более сломлен, чем прежде. Эти шрамы… эта седина… эта инвалидная коляска. Ты идеален.

Она протянула руку, пытаясь провести пальцем по моему шраму на груди.

Я перехватил её запястье. Не левой, обсидиановой кувалдой, которой больше не было. А правой, живой, человеческой рукой. Хватка была слабой, но Анастасия замерла.

– Сядьте, Анастасия, – сказал я ровным, ледяным тоном. Тоном главврача, от которого интерны писаются в штаны.

Она моргнула, сбитая с толку моим равнодушием, но послушно опустилась на стул, который только что занимал Морозов.

– Что за грубость, доктор? – она надула губы. – Я пришла поддержать тебя.

– Вы пришли проверить, остался ли я вашей жертвой, – я отпустил её руку. – Но я больше не ваша фетиш-игрушка, Анастасия. И больше не ваш пациент.

Я потянулся к тумбочке, взял бланк назначений и ручку.

– Что ты делаешь? – в её голосе мелькнула первая, пока ещё слабая нотка тревоги.

– Выписываю вам направление, – я быстро заполнил графы. Печатные буквы, чёткий врачебный почерк. – Государственное бюджетное учреждение здравоохранения. Клиническая психиатрическая больница имени Владимира Бехтерева. Отделение пограничных состояний.

– Ты шутишь, – она усмехнулась, но усмешка вышла натянутой.

– Я никогда не шучу с психиатрией, Анастасия. У вас тяжёлая форма эротомании на фоне истерического расстройства личности. Ранее это подпитывалось внешними токсическими факторами, которые… – я замолчал, подбирая слова, – … которые больше не действуют. Сейчас вы находитесь в стадии декомпенсации. Без профильного лечения ваша мания перейдёт в стадию агрессии.

– Ты не посмеешь! – она вскочила, глаза метнули молнии. – Я не сумасшедшая! Я просто… я люблю тебя, Саша! Твою боль! Твою силу!

– Вы любите власть над слабым, Анастасия, – я протянул ей направление. – А я больше не слаб. Идите. Собирайте вещи. Скорая приедет через час.

Она смотрела на бумажку, как на смертный приговор. Её идеально накрашенные губы дрожали.

– Но… туда нельзя с телефонами, – прошептала она. – И там закрывают двери…

– Именно для этого, – я кивнул. – Это для вашей же безопасности. И для безопасности моего персонала, которого вы уже достали своими фокусами.

Анастасия постояла ещё секунду. Потом схватила направление, скомкала его в кулаке и, резко развернувшись, вылетела из палаты. Шёлковый халат метнулся за ней, как крылья рассерженной бабочки.

Я проводил её взглядом. Никакого сожаления. Никакой жалости. Хирург не жалеет раковую клетку, которую удаляет из здорового организма. Моя клиника очистилась от последнего аномального рудимента.

Я подъехал к окну. Колёса кресла мерно постукивали по кафелю. За стеклом шумел город. Машины гудели на светофорах, где-то вдалеке выла полицейская сирена, по тротуару спешили люди, укрытые зонтами от начинающегося мелкого дождя. Обычный, серый, живой город.

Я прислушался к себе. Раньше, стоя у окна, я слышал его. Гул подземных труб. Шёпот кабелей. Бульканье заражённой канализации. Аритмию мегаполиса. Тук. Тук.

Сейчас была тишина.

Город больше не шептал. Под асфальтом не билось чудовищное, аномальное сердце. Не было ни Системы, ни проклятия, ни обсидиановой руки, ни «тик-так». Был только обычный мегаполис, больной своими обычными, человеческими болезнями. И я, Александр Ким – стареющий, седой, парализованный ниже пояса хирург – был здесь, чтобы его лечить.

Дверь за спиной тихо скрипнула.

– Саша? – голос Лизы был мягким. – Ты как?

Я обернулся. Она стояла в дверях, держа в руках две пластиковые кружки с больничным кофе.

– Я в порядке, Лиз, – я улыбнулся ей. Улыбка далась легко. – Просто слушал тишину.

Она подошла, протянула мне кружку. Горячий, горьковатый запах дешёвого растворимого кофе защекотал ноздри.

– Костромина выписали. Поймал такси, ругался на таксиста, что тот не принимает биткоины. Обычный пацан, – Лиза села на подоконник рядом со мной. – Света печёт пирожки с капустой. Лёха спит в ординаторской, свернувшись калачиком. Дмитрий Борисович звонит поставщикам оборудования.

– Идеальная картина нормальной жизни, – я сделал глоток. Кофе был отвратительным. Идеально отвратительным.

Мы сидели у окна, плечом к плечу. Два уставших человека в белых халатах. Два выживших.

Город молчал. И в этой тишине было больше музыки, чем во всех аномальных резонансах мира.