Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Саша, ты плачешь? – голос Лизы ворвался в мои размышления, вернув в реальность.

Я открыл глаза. По моему виску скатилась слеза. Но это была не слеза от боли. Это была капля чёрной жидкости. Аномальная влага. Моё тело менялось. Проклятие прогрессировало.

– Нет, Лиз. Я слушаю.

– Что слушаешь?

– Город. У него аритмия. Систолическая дисфункция. Кровоток нарушен, аномальная энергия застаивается в периферических сосудах. Центральный узел пытается компенсировать, но не справляется. Если это не лечить, будет инфаркт. Инфаркт мегаполиса.

– Ты бредишь, Саша. Тебе нужен отдых.

– Нет. Система обновилась. У меня появился модуль. «Слух Аномалий». Я могу диагностировать город, как пациента. И диагноз неутешительный. Город заражён. Проклятие пульсирует под асфальтом.

Лиза посмотрела на меня. В её глазах читалось отчаяние. Она не знала, что сказать. Она была медсестрой. Она привыкла лечить людей. Но как лечить город? Она лишь крепче сжала мою руку, словно боясь, что я растворюсь в потоке аномальных звуков.

Фургон остановился. Мы приехали.

Клиника. Моя клиника. Но теперь она выглядела иначе. Периметр был огорожен бетонными блоками. Вооружённая охрана в чёрной форме патрулировала территорию. Стеклянный фасад здания темнел, лишь на верхних этажах горел свет. Морозов превратил больницу в крепость, в изолятор для аномальных явлений.

Нас выгрузили. Меня, на носилках, повезли в подземный паркинг, а оттуда на грузовом лифте подняли в реанимацию. Лиза шла рядом, не отпуская моей руки.

В реанимации меня встретила дежурная бригада. Интерны, анестезиологи, хирурги – все выглядели измотанными, напуганными. Но работали чётко, профессионально. Меня перевели на стационарную кровать. Подключили мониторы, капельницы, аппарат ИВЛ. Иглу из груди заменили на полноценный дренаж. Боль отступила, сменилась тупой, ноющей тяжестью.

Морозов вошёл в палату. Он был в свежем костюме, идеально выбрит, словно не провёл ночь в лесу на месте исчезнувшего НИИ. Он подошёл к моей кровати, окинул взглядом мониторы.

– Как он?

– Стабилен, – ответил дежурный врач. – Пневмоторакс дренирован. Но карцинома… она прогрессирует. Темпы роста невероятные. Мы не можем подобрать химиотерапию, препараты распадаются в крови. Метастазы в печени и костях.

– Оставьте нас, – приказал Морозов.

Врачи вышли. Мы остались втроём: я, Лиза и Морозов.

– Что за протокол изъятия? – спросил я, глядя в потолок. Мой голос был слаб, но твёрд.

– Это экспериментальный метод, Ким. Разработка наших закрытых лабораторий. Мы не можем вырезать опухоль скальпелем, она срослась с миокардом, проросла в проводящую систему сердца. Любое хирургическое вмешательство убьёт тебя. Но мы можем извлечь аномальную энергию из сердечной мышцы, используя саму аномалию. Для этого нужен носитель. Человек, чья кровь резонирует с матрицей.

– То есть я.

– Да. Ты – единственный, кто может провести эту операцию. На себе. Мы дадим тебе инструменты, доступ к Системе, поддерживающие препараты. Ты должен зайти внутрь опухоли, в её ядро, и извлечь аномальный зародыш. Иначе ты умрёшь через три дня. И город, возможно, вместе с тобой.

– Почему город?

– Потому что твоя опухоль – это метастаз городского Сердца. Пока она живёт в тебе, она питает подземный узел, создаёт резонансный контур. Если ты умрёшь, контур разорвётся, энергия высвободится, и произойдёт детонация. Мегаполис превратится в кратер.

– И когда мы начнём?

– Завтра утром. Тебе нужно набраться сил.

Морозов ушёл. Лиза осталась. Она сидела на стуле рядом, глядя на меня с выражением, в котором мешались любовь, страх и отчаяние. Я хотел сказать ей что‑то утешительное, но в этот момент двери палаты с грохотом распахнулись.

В проёме стояла Лиза. Она тяжело дышала, как будто бежала всю дорогу от самого паркинга.

– Саша! – крикнула она, бросаясь к кровати.

Лиза, сидевшая рядом, вскочила, перехватив её.

– Что с тобой? Ты же только что была здесь!

– Я… я выходила… – сбивчиво говорила вошедшая Лиза. – Я не могла… Саша, пока тебя не было…

Я смотрел на них. Две Лизы. Нет. Та, что сидела рядом, исчезла. Растворилась в воздухе, как мираж. Это был аномальный двойник, порождённый моим больным сознанием или городскими шёпотами. А настоящая Лиза стояла передо мной, заливаясь слезами.

– Лиз, что случилось? – я попытался сесть, но дренаж в груди напомнил о себе острой болью.

Лиза рухнула на колени рядом с кроватью, обхватив мою правую руку.

– Саша… – её голос прерывался от рыданий. – Твоя мама… Она пришла.

– Моя мама? – я не понял. Моя мать жила в другом городе. Она не знала о том, что со мной случилось.

– Она… она в шоке. Она внизу, в холле. Я не смогла её успокоить.

– Но что случилось? Говори!

Лиза подняла на меня заплаканные глаза. В них стоял абсолютный, животный ужас.

– Она говорит, что твой отец вернулся.

Слова прозвучали как приговор. Пульс в моей груди, больной, изъеденный опухолью, замер. Монитор рядом издал тревожный писк.

Мой отец. Сергей Владимирович Ким. Инженер НИИ «Вектор‑7». Человек, который запечатал четвёртый сектор и погиб от сердечного приступа, когда мне было девять лет. Я стоял у его гроба. Я видел, как крышка заколачивается гвоздями. Я видел, как опускают его в землю. Это было двадцать шесть лет назад. Пять лет назад мы перезахоронили его останки на новом кладбище, потому что старое сносили.

– Это невозможно, – прохрипел я. – Он умер.

– Я знаю, Саша. Но она клянётся. Она говорит, что он пришёл к ней домой. Он выглядит так же, как в день своей смерти. Он… он говорил с ней. Он сказал, что ждёт тебя.

В этот момент мой новый слух уловил нечто. Сквозь толщу бетонных стен клиники, сквозь асфальт подземной стоянки, из самой глубины городской земли донёсся звук.

Тук. Тук.

И в этом звуке я узнал ритм. Ритм сердца моего отца.

Глава 17

Моя мать стояла в дверях реанимационной палаты, и от неё несло страхом, старостью и чем-то ещё…

Она была в цветастом, вылинявшем халате, наброшенном поверх ночной рубашки, босая, в растоптанных шлёпанцах. Седые волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали во все стороны липким, неопрятным пухом. Она дрожала – мелкой, непрекращающейся дрожью, от которой тряслись даже отвислые щёки.

Лиза держала её под локоть, пытаясь усадить на стул у моей кровати, но мать сопротивлялась. Она не видела ни меня, ни аппаратуры, ни дренажной трубки, торчащей из моей груди. Она смотрела сквозь нас всех, в какую-то только ей видимую точку ада.

– Он не узнал меня, Саша! – выкрикнула она срывающимся, надрывным голосом, в котором звенела откровенная истерика. – Он был молодым! Слышишь? Молодым и здоровым! Таким, каким я его любила! Он стоял в коридоре, в своей старой спецовке, пах машинным маслом… а потом посмотрел на меня и спросил: «Кто ты, женщина?»

Я лежал на спине, прикованный к кровати болью и трубками, но мой хирургический мозг, этот проклятый аналитический аппарат, автоматически включил режим дифференциальной диагностики. Старческое слабоумие? Нет, мать всегда отличалась ясностью ума. Болезнь Альцгеймера исключалась – у неё не было проблем с кратковременной памятью, она помнила всё до последней мелочи.

Острый приступ шизофрении? Учитывая мой текущий статус носителя проклятия и то, что аномалия способна искажать восприятие реальности, это был бы логичный диагноз. Поздно начавшаяся шизофрения часто проявляется бредоподобными идеями, зрительными галлюцинациями, когда пациент видит покойных родственников, уверяет, что они вернулись с того света. Мозг в попытке справиться со стрессом мог генерировать образ отца из глубин подсознания.

Но было и другое: органическое поражение мозга. Опухоль височной доли часто даёт визуальные галлюцинации и эпилептические припадки, сопровождающиеся ощущением «уже виденного». Пациент с височной эпилепсией может описывать яркие, детализированные сцены, которые кажутся ему абсолютно реальными. Но мать не описывала абстрактную сцену. Она описывала конкретный факт: отец пришёл домой. Молодой. Здоровый. И не узнал её.

– Мама, – я хрипло позвал, пытаясь привлечь её внимание. Дренаж в груди жалобно свистнул, когда я слегка пошевелился. – Мама, послушай меня. Ты когда вышла из дома?

Она не слышала. Она закрывала лицо руками, размазывая слёзы по морщинистым щекам.

– Я испугалась, Сашенька. Я так испугалась. Он был как живой. Только рука… – она вдруг замолчала, и в её глазах мелькнул животный ужас. – У него была чёрная рука. Как обугленная. Он прятал её за спиной. Но я видела. Я видела, Саша!

Мой собственный пульс, до этого неровно стучащий в груди, вдруг сорвался на бешеный ритм. Боль прострелила левый желудочек – опухоль отозвалась на выброс адреналина. Чёрная рука. Молодой отец. НИИ «Вектор-7».

– Лиза, – я повернул голову к медсестре, – ввели ей седативное?

– Ещё нет, не давала, ты же говорил…

– Ставь реланиум. Немедленно. И выйди. Останься за дверью.

Лиза кивнула. Её руки двигались с отточенной точностью: шприц, игла, венозный доступ. Мать обмякла, уронив голову на грудь, её всхлипы стали тише, превратились в бормотание, а потом и вовсе сошли на нет. Лиза молча вывела её из палаты, оставив меня наедине с аппаратами, болью и внезапно рухнувшим осознанием.

Чёрная рука. Отец был первым носителем. Инженер, работавший с аномальными материалами. Он запечатал четвёртый сектор. И умер. Умер от инфаркта, как мне сказали. Я был на третьем курсе меда, когда мне позвонила мать и сказала, что отца увезли в больницу. Он скончался по дороге. Обычный инфаркт миокарда. Так было написано в заключении патологоанатома. Я видел это заключение своими глазами. Я был студентом, но уже тогда интересовался судебной медициной. Я заглянул в морг, чтобы проститься. И вот тут начиналось слепое пятно.

Я всегда думал, что помню лицо отца в гробу. Спокойное, восковое, с закрытыми глазами. Но сейчас, когда слова матери выбили клинья из моего сознания, память начала трещать по швам. Я закрыл глаза. Мой мозг, усиленный Системой, мгновенно откликнулся на попытку прорваться сквозь блокаду.

Система внутри черепа мерцала, как неисправный монитор, выдавая полосы белого шума. Я сосредоточился, пытаясь очистить канал.

«ЗАПРОС НА ДОСТУП К АРХИВНЫМ ДАННЫМ НОСИТЕЛЯ… ШШШ… ОБНАРУЖЕНА КОГНИТИВНАЯ БЛОКИРОВКА. ТРАВМАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ. МОЗГ ЗАБЛОКИРОВАЛ ВОСПОМИНАНИЕ ДЛЯ ЗАЩИТЫ ПСИХИКИ.»

– Разблокируй, – мысленно приказал я. – Чёрт тебя побери, открой этот файл. Я хочу знать правду.

«ВНИМАНИЕ. РИСК ПСИХОТИЧЕСКОГО СРЫВА: 40%. ВНИМАНИЕ, РИСК ОСТРОЙ КАТАТОНИИ…»

– Открой!

Боль ударила по вискам, как пуля. Я зашипел, вцепляясь здоровой рукой в простыню. Перед глазами поплыли красные пятна, а потом картинка резко сфокусировалась. Я снова был двадцатилетним студентом.

Морг. Холодный, кафельный, пахнущий формалином и гнилой капустой из больничной столовой, расположенной этажом выше. Меня впустил знакомый санитар, пожилой дядя Гена, сочувственно хлопнув по плечу. «Иди, Серёгин сын, посмотри в последний раз. Только недолго».

Я подошёл к столу, где лежал отец под мутной простынёй. Я уже знал, что у него инфаркт. Я был готов увидеть мертвенно-бледное лицо, закрытые глаза. Я откинул простыню. И закричал.

Лицо было отёчное, синюшное, с запёкшейся пеной в уголках губ. Но моя рука, моя правая, тогда ещё живая, человеческая рука студента, потянулась к его левому плечу. Простыня сползла ниже. Левая рука отца… она не была бледной. Она была чёрной. Абсолютно, космически чёрной, поглощающей свет. Текстура была гладкой, как обсидиан, а под кожей пульсировали тёмные, фиолетовые вены. Точно такие же, как у меня сейчас.

Тогда я не понял этого. Я подумал, что это трупные пятна. Странное, нетипичное изменение цвета из-за какой-то химической реакции, может быть, отравление на производстве. Но я был студентом-медиком. Я знал, как выглядят трупные пятна. Они синюшные, багровые, но не угольно-чёрные. Я закричал, выбежал из морга, и дядя Гена долго вливал в меня спирт.

А потом мой мозг стёр это воспоминание. Просто взял и спрятал в самый дальний угол, завалил хламом повседневности. Потому что осознать, что мой отец умер не от инфаркта, а от какой-то нечеловеческой дряни, растущей из его руки, было невозможно. Психика выжила, пожертвовав правдой.

Я открыл глаза. Пот катился по моему лицу, заливая подушку. Система в голове пульсировала, адаптируясь к новому знанию.

«КОГНИТИВНАЯ БЛОКИРОВКА СНЯТА. АНАЛИЗ ДАННЫХ ЗАВЕРШЁН. НОСИТЕЛЬ „ОТЕЦ“ БЫЛ ПЕРВЫМ ИЗВЕСТНЫМ НОСИТЕЛЕМ АНОМАЛЬНОЙ МАТРИЦЫ. ПРИЧИНА СМЕРТИ: НЕ ИНФАРКТ. ОСТРАЯ АНОМАЛЬНАЯ ИНТОКСИКАЦИЯ. ТКАНЕВОЙ НЕКРОЗ.»

Он не умер от сердечного заболевания… он сгорел изнутри, не справившись с проклятием. А теперь, когда под городом пробудилось Сердце, когда Система рушится, его носитель вернулся.

В этот момент Система выдала новое уведомление. Короткое, сухое, но от него мой пульс сорвался окончательно, и монитор рядом с кроватью возмущённо запищал.

«ОБНАРУЖЕНО АНОМАЛЬНОЕ ПОЛЕ. ПАТТЕРН: 'ОТЕЦ».

СТАТУС: АКТИВЕН.

ЛОКАЦИЯ: МОРГ №3.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО.'

Морг номер три. Наш старый клинический морг, находящийся в подвале хирургического корпуса. Тот самый, где я когда-то, студентом, увидел чёрную руку отца. Почему он там? Что он там делает?

– Лиза! – прохрипел я так громко, как только мог.

Дверь распахнулась. Лиза влетела в палату, готовая к реанимации.

– Лежи! Ты чего орёшь? У тебя пневмоторакс может…

– Морг, Лиз. Мне нужно в морг. Сейчас.

Она уставилась на меня, как на сумасшедшего. Её серые глаза стали огромными, а пальцы сжали край кровати.

– Ты лежишь с дренажом в груди, у тебя карцинома, которая растёт по часам, и ты собрался в морг? На сафари на коляске? Саша, это бред. Тебе нужен наркоз, покой и…

– Лиз, – я перебил её, и мой голос был настолько ледяным и твёрдым, что она осеклась на полуслове. – Мой отец. Он жив. Вернее, он активен. И он в морге номер три. Если я не спущусь туда прямо сейчас, мы все здесь умрём. Поняла? Не обсуждается. Дай мне коляску.

Она знала этот тон. Тон, которым я командовал в операционной, когда на столе умирал пациент, и любое промедление стоило жизни. Она не стала спорить. Лиза молча подкатила инвалидное кресло к кровати.

Пересаживаться было адски больно. Дренажная трубка в плевральной полости противно скрипнула, когда я перенёс вес. Ноги, неестественно тяжёлые, безвольно повисли на подножках. Левая рука – моя персональная кувалда – упала на подлокотник с глухим стуком. Я был похож на Франкенштейна, собранного на скорую руку из разных запчастей: каменная рука, чёрные вены, седая голова на плечах дряхлого старика.

Лиза накинула мне на плечи халат, спрятав обсидиановую плоть под белой тканью. Мы выехали в коридор. Клиника спала тревожным сном осаждённой крепости. Вооружённая охрана Морозова патрулировала этажи. Но мы знали служебные пути. Лиза толкала мою коляску к грузовым лифтам, избегая главных коридоров.

В голове пульсировал новый модуль «Слух Аномалий». Город дышал под нами, его артерии гудели от напряжения. А где-то в этом гуле, всё чётче и чётче, проступал другой ритм. Тук. Тук. Это был ритм моего отца. Сначала я слышал его только в воспоминаниях, но теперь он звучал реальнее, чем писк кардиомониторов.

Мы спустились на подземный уровень. Лифт открылся с лязгом. Подвал встретил нас влажным холодом и запахом хлорки. Здесь было темно, лишь аварийные лампы тускло горели над тяжёлыми металлическими дверями. Морг №3 находился в самом конце тупикового коридора.

– Лиз, свет, – скомандовал я.

Она щёлкнула фонарём. Луч прорезал темноту, выхватывая из неё покрытые рыжим налётом ржавчины стены. Мы двинулись вперёд. Колёса кресла гулко стучали по потрескавшемуся бетону.

Морг №3 был законсервирован лет пять назад после аварии в канализации, затопившей помещения биологических отходов. Дверь была заперта на массивный амбарный замок, опечатанная желтеющей бумагой с печатью. Но когда мы подъехали ближе, я увидел, что печати сорваны. Замок лежал на полу, разрубленный пополам чистым, хирургически точным ударом.

– Он здесь, – прошептал я, скорее себе, чем Лизе.

Моя левая рука, спрятанная под халатом, завибрировала, отзываясь на близость аномального поля. Фиолетовые вены под обсидиановой кожей начали пульсировать быстрее, в такт ритму, звучащему в моей голове. Я протянул правую руку, толкнул тяжёлую металлическую дверь.

Она со скрипом поддалась. В лицо ударил поток ледяного, промозглого воздуха. Пахло формалином, застарелой кровью и ещё чем-то. Чем-то неорганическим. Запахом кислоты. Озоном. И сладковатой вонью гниения, которая пробивалась сквозь химическую завесу.

Мы въехали внутрь. Морг представлял собой длинное помещение с кафельными стенами. Вдоль них стояли металлические каталки, покрытые жёлтыми простынями. В центре зала, под тусклой аварийной лампой, находился секционный стол. Изготовленный из нержавеющей стали, с желобами для стока крови, он был холодным алтарём патологоанатома. И на этом столе лежал кто-то.

– Саша… – Лиза инстинктивно схватилась за моё плечо. Её пальцы впились в ткань халата.

– Тихо, – я выехал вперёд, направляя кресло прямо к столу.

Тело на столе было накрыто белой, залитой чем-то бурым простынёй. Контуры были неправильными, скрюченными. Я подъехал вплотную и остановился.

– Система, сканируй, – мысленно приказал я.

«СКАНИРОВАНИЕ… ОБНАРУЖЕНА ВЫСОКАЯ КОНЦЕНТРАЦИЯ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ. ПАТТЕРН „ОТЕЦ“ ПОДТВЕРЖДЁН.»

Я протянул правую руку – она дрожала, пальцы сводило от слабости – и взялся за край простыни. Ткань была холодной, влажной, липкой на ощупь.

Я рванул простыню вниз.

Лиза за моей спиной издала сдавленный звук, прижав ладонь ко рту.

На столе лежал труп. Но это было не то, что я ожидал. Я думал увидеть отца, каким он был в моей разблокированной памяти: молодого, с чёрной рукой, с лицом, искажённым агонией. Но это был не мой отец. Вернее, это мог быть кто угодно. У трупа не было лица.

Кислота. Концентрированная кислота – то ли серная, то ли смесь хлорсульфоновой – полностью уничтожила эпидермис, дерму и подлежащие ткани. Лицо было залито едкой, бурой массой, которая застыла, как расплавленный воск. Глаза представляли собой пустые, выжженные глазницы. Нос и губы отсутствовали, превратившись в бесформенную, дымящуюся кашу. Кожа на шее и груди была обуглена, на ней проступали пузыри и некротизированные ткани. Одежда была сожжена почти полностью, оставив лишь растрёпанные, почерневшие лоскуты какой-то спецовки.

Это был один из тех трупов, которые невозможно идентифицировать визуально. Полное разрушение мягких тканей лица. И всё же Система упрямо твердила: «ПАТТЕРН „ОТЕЦ“».

Но почему кислота? Кто-то пытался скрыть личность покойного. Сжечь лицо, стереть отпечатки, удалить зубы – классика криминальной судебной медицины. Но здесь, в закрытом морге клиники, под охраной Морозова?

Я наклонился ближе, изучая тело. Левая рука трупа была спрятана под телом. Я потянулся каменной рукой, тяжёлой, как кувалда, и перевернул безжизненное плечо.

И тогда я увидел.

Левая рука покойного была чёрной. Не обугленной кислотой. Чёрной от аномальной ткани. Обсидиановой, гладкой, с пульсирующими тёмными венами. Она была точно такой же, как моя. Точно такой же, как у отца в моём забытом воспоминании.

– Боже мой… – вырвалось у Лизы. Она стояла рядом, бледная, как стена, фонарь в её руке нервно дрожал. – Саша, это… это твой отец?

– Не знаю, – прохрипел я, разглядывая обгоревшую ткань. – Лицо уничтожено. Но аномалия на руке идентична. Система говорит, что это он.

– Но почему кислота? Зачем уничтожать лицо?

Я не ответил. Мой мозг работал на пределе, пытаясь сложить пазл, в котором половина деталей была сожжена. Мать увидела отца дома. Он был молодым. А здесь лежит труп с уничтоженным лицом. Описание матери не совпадало с тем, что я видел перед собой.

И вдруг меня пронзило жуткое озарение. Мозг заблокировал не только воспоминание о чёрной руке в студенчестве. Мозг заблокировал всю правду о наследственности.

Я вспомнил слова матери: «Он был молодым и здоровым».

Если аномалия способна омолаживать ткани, как это было с Козловым и Дмитрием Борисовичем, если проклятая матрица переписывает биологический возраст носителя… значит, отец не просто вернулся. Он вернулся в том возрасте, в котором его прокляли. А труп на столе – это лишь оболочка. Тело, которое носитель сбросил, как змея сбрасывает кожу.

Или это был другой носитель. Тот, кто украл генетический код моего отца.

– Лиза, – я повернулся к ней, и мой голос прозвучал хрипло и отстранённо, как голос диктора, зачитывающего отчёт о катастрофе. – Мне нужен скальпель. И контейнер для биопсии.

– Саша, ты не можешь…

– Могу. И буду. Достань скальпель.

Она молча открыла стерильный пакет. Руки у неё тряслись, но она подала мне рукоятку так, как подавала в операционной. Я взял скальпель правой рукой. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

Я присмотрелся к обгоревшей коже на груди трупа. Кислота разъела верхние слои, но глубже ткань выглядела странной. Не было обычного трупного окоченения. Мышцы были мягкими, податливыми, словно тело умерло совсем недавно. И в то же время от него исходило слабое, едва уловимое аномальное свечение.

Я сделал надрез на неповреждённом участке кожи живота, чуть ниже рёбер. Лезвие вошло легко, без обычного сопротивления мёртвой плоти. Крови не было. Сосуды были пусты.

– Система, – мысленно приказал я, – бери образец ткани и крови из костного мозга. Проведи ДНК-анализ. Сравни с базой.

Я опустил лезвие глубже, выскабливая кусочек мышцы. Лиза держала контейнер, готовая принять образец.

«ОБРАЗЕЦ ПРИНЯТ. АНАЛИЗ…» – Система замолчала.

В этот момент труп дрогнул.

Лиза вскрикнула, выронив контейнер. Он со звоном ударился о кафельный пол, покатившись под стол. Я замер, скальпель застрял в плоти.

Нет, это был не труп. Вернее, не конвульсия. Это была аномальная пульсация. Чёрная рука покойного вдруг сжалась в кулак с мерзким скрежетом, а потом разжалась.

И одновременно с этой пульсацией, прямо под моими пальцами, держащими скальпель, плоть тела начала меняться. Бурая, обугленная кожа на груди вдруг пошла трещинами. Под ними проступила новая, гладкая, белая ткань. Тело регенерировало.

Я отпрянул, выдирая скальпель.

– Лиза, назад! – рявкнул я, отталкивая кресло одной рукой, пока Лиза подбирала упавший контейнер.

Труп на столе вдруг открыл глаза. Точнее, попытался. Там, где были выжжены глазницы, проступила новая слизистая, розовая и блестящая, как у эмбриона. Тело начало двигаться. Не рывками зомби, а плавно, упруго, как просыпающийся человек.

– Система! Что происходит⁈ – я мысленно заорал, чувствуя, как моя левая рука вибрирует всё сильнее, отзываясь на аномальный выброс.

«ВНИМАНИЕ. КРИТИЧЕСКОЕ СОВПАДЕНИЕ. ПРОВЕРКА ДНК… ЗАВЕРШЕНА.»

Я ждал приговора. Я ждал, что Система скажет: «Совпадение 99%. Носитель – отец».

Но Система выдала строку, от которой моя собственная реальность треснула по швам, как дешёвое зеркало.

'ДНК-АНАЛИЗ ОБРАЗЦА:

ГЕНОТИП: СОВПАДЕНИЕ 100%.

ГРУППА КРОВИ: I(O) RH-.

АНОМАЛЬНАЯ МЕТКА: ИДЕНТИЧНА.

ВЫВОД: ЭТО ВАША СОБСТВЕННАЯ КРОВЬ, НОСИТЕЛЬ.'

Я уставился на экран перед глазами, не в силах осмыслить прочитанное. Моя собственная кровь. Мой генетический код. 100%.

Но ведь я жив. Я сижу здесь, в инвалидном кресле, с дренажом в груди и каменной рукой. Как этот труп может быть мной?

И вдруг я понял всё. Озарение ударило по мозгам сильнее любой боли.

Система не просто сканировала труп. Она сканировала пустую оболочку. Тело, которое кто-то оставил. Это был не мой отец. И это был не я. Это был кто-то, кто использовал мою кровь, мой генетический материал, чтобы создать себе новое тело. Клонов? Нет. Копию. Биологического двойника.

А аномальная ткань на руке… это была не рука моего отца. Это была моя рука. Точнее, ткань, выращенная из моего генетического материала, заражённого проклятием.

Кто-то в клинике собирал мою кровь. Козлов. Козлов, который украл мою кровь и вколол мне, пытаясь стать богом. Но он был не один. Кто-то помогал ему. Кто-то, кто имел доступ к лаборатории, к моим анализам, к моему телу. Кто-то, кто знал о Системе.

И этот кто-то создал двойника. Создал тело, которое могло обмануть Систему, которое несло мой генетический код. А потом залил ему лицо кислотой, чтобы я не увидел правду. Чтобы я увидел своё лицо на трупе.

Труп на столе сел. Голова, лишённая лица, медленно повернулась в мою сторону. Новые, сформированные глаза открылись. Они были абсолютно чёрными, как у той девушки в «Векторе».

– Тик-так, Доктор, – раздался голос из горла безголового трупа. Звук был искажён, механистичен, но я узнал его.

Это был мой голос. Мой собственный голос, только искажённый, как пластинка, проигрываемая на неверной скорости.

Лиза закричала. Я развернул кресло, в кровь изодрав колени о металлический край стола.

– Бежим! – заорал я, толкая кресло к выходу.

Безголовое существо на столе вдруг выбросило руку – правую, человеческую, но с нечеловеческой силой. Оно схватило меня за край халата. Ткань затрещала.

Я ударил. Моей левой, каменной рукой, которая весила как наковальня. Я обрушил её на запястье существа, целя в суставные кости. Хруст разнёсся по моргу. Существо отпустило меня, издав булькающий звук.

– Лиза, к двери!

Лиза рванулась к выходу, таща моё кресло за ручки. Я выехал из морга следом, борясь с дикой болью в груди. Дренаж скрипел, предупреждая о смещении.

Мы вылетели в коридор. Я ударил по двери здоровой рукой, и она с лязгом захлопнулась.

– Давай, Лиз, быстрее! – прохрипел я, чувствуя, как пульсация в голове становится невыносимой. – В лифт!

Мы успели влететь в грузовой лифт за секунду до того, как из-за двери морга №3 раздался оглушительный удар. Существо билось в дверь. Металл гнулся под ударами.

Лиза вдавила кнопку этажа. Лифт дёрнулся, пополз вверх.

– Саша… – она стояла, прижавшись спиной к стенке лифта, её трясло. – Что это было? Это был ты?

– Нет, – я откинулся в кресле, тяжело дыша. Мой мозг анализировал данные Системы, которые всё ещё горели перед глазами. – Это не я. Это моя кровь. Мой генетический код. Кто-то создал биологическую копию. И залил ей лицо кислотой, чтобы скрыть правду.

– Какую правду?

– Правду о том, что в нашей клинике лаборатория по производству носителей работает на полную мощность. И что Морозов, со всей своей охраной и бетонными блоками, охраняет не нас от аномалии, а аномалию от нас.

Лифт остановился. Двери раздвинулись. Мы выехали в светлый коридор хирургического отделения.

– И этот кто-то, – я посмотрел на Лизу, – сейчас знает, что мы видели труп. И он знает, что я знаю.

Пульсация в моей голове сменилась оглушительным воем сирены.

'ВНИМАНИЕ! УГРОЗА ЦЕЛОСТНОСТИ КЛИНИКИ!

ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛЬНАЯ ДЕТОНАЦИЯ В СЕКТОРЕ «МОРГ №3».

ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОГО РАЗРУШЕНИЯ: 00:03:00.'

Три минуты. Существо внизу не просто ожило. Оно детонировало.

Я повернулся к Лизе.

– Вызывай эвакуацию. Всех наверх. Сейчас.

Моя левая рука, чёрная и обсидиановая, пульсировала фиолетовым светом, отзываясь на призыв подземного сердца.

И где-то в глубине клиники, за стенами, звучал голос, похожий на мой собственный, но лишённый всякой человечности.

– Тик-так, Доктор.