Текст книги "Проклятый Врач. Том II (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Работает… – прошептал Жека, глядя на побледневшее лицо Лизы. – Доктор, ты гений.

– Ещё нет, – я вытер пот со лба правой рукой. Левая, каменная рука, пульсировала, отзываясь на каждый удар сердца Жеки. Мы были связаны. – Главврач ещё там. И он не умрёт от гипоксии. Его сердце бьётся благодаря осколку.

– Тогда мы идём и вырываем его, – Жека сжал кулаки.

– Мы идём, – я кивнул. – Вези меня.

Жека снова взялся за ручки моего кресла. Лиза шла рядом, всё ещё сжимая в руке обжигающую металл зажигалку. Мы двинулись обратно в серверный зал. Газ там рассеялся, втянутый в вытяжку, но воздух оставался тяжёлым и горьковатым.

Мы въехали в зал. Мумия всё так же сидела в кресле. Только теперь он не смеялся. Белёсые глаза смотрели на нас с какой‑то странной, почти человеческой обречённостью.

– Ты готов пожертвовать всеми ради системы, – произнесла мумия, и её голос дрогнул. – Ты вырубил моих пациентов. Ты выжег кислород. Ты убил тех, кого я оберегал. Ты хочешь забрать осколок.

– Я хирург, – ответил я, глядя прямо в его бельмастые глаза. – Я не жертвую людьми ради систем. Я жертвую системами ради людей. Вы стали частью машины. Вы перестали быть врачом. Вы стали палачом.

– Я – якорь, – голос Главврача стал громче, а в нём прорезались истеричные нотки. – Без меня всё это рухнет! Без меня резонанс сойдёт с ума! Осколок нельзя вынимать! Если ты вытащишь его, я умру! И ты не сможешь им воспользоваться!

– Это мы посмотрим, – я кивнул Жеке. – Вытащи его из кресла.

Жека шагнул к помосту. Мумия не сопротивлялась. Жека схватил его

иссохшее тело одной рукой – своей человеческой – и поднял, как ребёнка. Провода, соединявшие Главврача с серверами, натянулись и с лязгом оборвались. Серверы взвыли, их гул перешёл в ультразвук. Красные лампы замелькали с бешеной скоростью.

– Тик‑так, доктор, – прошептал Главврач, его лицо было в дюйме от моего. Пахло от него пылью, антисептиком и гнилью. – Ты готов пожертвовать всеми ради системы?

– Ты повторяешься, – я поморщился.

И тут мумия дёрнулась. В её иссохшей руке, которую Жека не держал, блеснул скальпель. Откуда он его взял? Прятал в складках истлевшей рубашки? Но он был здесь, в его скрюченных пальцах.

– Нет! – закричала Лиза.

Но Главврач не нападал на нас. Его рука метнулась не ко мне, не к Жеке. Он всадил скальпель себе в грудь. Прямо в то место, где под рёбрами торчал продолговатый кардиостимулятор с чёрным кристаллом.

Раздался хруст. Мумия пронзительно, нечеловечески закричала, и из её рта брызнула тёмная, почти чёрная кровь. Скальпель вошёл глубоко. Он разрезал иссушённое сердце и сам осколок.

Кристалл в груди Главврача треснул.

Система в моей голове взорвалась. Боль, свет, звуки – всё смешалось в едином, оглушительном вопле. Красные лампы на серверах разом взорвались, осыпав нас дождём стекла. Зал погрузился во мрак.

Я смотрел, как тело Главврача оседает из рук Жеки. Скальпель торчал из его груди. Чёрный кристалл раскололся надвое, и из трещины брызнул ослепительный, мёртвенный свет, заливающий всё вокруг.

– Он… он убил себя, – прошептал Жека, глядя на тело у своих ног.

– Он убил систему, – я закашлялся, чувствуя, как левая рука пульсирует всё медленнее. Симбиоз с Жекой обрывался. Моя нить, вшитая в его сосуд, рвалась. – Он разрушил осколок.

Лиза бросилась ко мне, её лицо было белым от ужаса.

– Саша, что с тобой?

Я не мог ответить. Боль в левом желудочке вернулась, стократная, выжигающая. Опухоль. Без сдерживающего поля осколка она начала расти с немыслимой скоростью. Моё сердце билось неровно, судорожно, словно пыталось вырваться из грудной клетки.

– Осколок… – прохрипел я, указывая правой рукой на тело Главврача. – Возьми… обе половинки… не трогай голыми руками…

Лиза метнулась к телу. Она достала из кармана плотные медицинские перчатки, которые всегда носила с собой, и, не колеблясь, погрузила руки в чёрную кровь мумии. Её пальцы сомкнулись на расколотом кристалле.

Серверы вокруг нас затихали один за другим. Гул исчез. Воздух стал ледяным.

– Клади… в контейнер… – я указал на свинцовый ящик, который мы притащили с собой. – Жека, тащи меня… отсюда…

Но Жека не двигался. Он стоял на коленях, прижимая свою новую, чёрную руку к груди.

– Я… я больше не слышу тебя, Док, – его голос дрожал. – Сердце… оно останавливается.

Мой симбиоз разрывался. Я отдал Жеке часть своей проклятой плоти, и она поддерживала его жизнь, пока поблизости был осколок. Но теперь, когда кристалл раскололся, энергия исчезла. Моя нить в его сосуде чернела, истончалась, умирала. И вместе с ней умирал Жека.

– Лиза, – я схватил её за рукав, когда она уложила половинки осколка в свинцовый ящик. – Жека… его рука… зашей… вырежи нить… пока она не убила его.

– Что⁈ – Лиза обернулась, не понимая.

– Нить из моей ткани… она умирает. Если она останется в его сосуде, она свернётся и закупорит артерию. Он умрёт от тромба. Вырежи её!

Лиза метнулась к Жеке. Тот уже лежал на полу, его глаза закатывались.

– Я… не успею… – Лиза достала скальпель из своей сумки. – Саша, мне нужен свет!

– Саша⁈ – в дверях зала появилась Света с фонарём в руках. Она была бледной, но фонарь держала крепко. – Я слышала взрыв! Лёха отправил меня проверить!

– Свет, свети сюда! – скомандовала Лиза.

Света подбежала, заливая лучом тела на полу. Лиза склонилась над правым боком Жеки.

– Я вижу её! – крикнула Лиза. – Она чернеет!

– Вырезай! – рявкнул я. – Иначе он труп!

Лиза вогнала скальпель в плоть Жеки. Тот закричал от боли, но Лиза работала быстро и точно. Она подцепила умирающую нить моей ткани и рванула её. Чёрная полоска выскользнула из сосуда с противным хлюпающим звуком. Кровь Жеки хлынула из раны, но это была обычная, алая кровь. Аномалия ушла.

Жека обмяк. Его чёрная рука вдруг рассыпалась в прах. Она осыпалась с его плеча, как сгнившая ветка, оставив лишь обрубок – тот самый, который был у него изначально, только теперь зашитый обычными нитями.

– Он будет жить, – Лиза выдохнула, прижимая тампон к ране. – Саша, он жив!

– Отлично, – я откинулся в кресле. Боль в сердце стала невыносимой. Я посмотрел на свинцовый ящик, где лежал расколотый осколок. Система молчала. Белый шум исчез, но вместе с ним исчезли и подсказки.

– Мы забрали осколок, – Лиза посмотрела на меня. – Но что с тобой?

– Я… не знаю, – прохрипел я, чувствуя, как темнота наползает на края зрения. – Опухоль…

– Поехали, – Лиза схватила ручки кресла. – Света, помоги мне тащить Жеку!

Мы выбрались из сектора. Кататоничные пациенты лежали в коридорах, как мёртвые. Но при свете фонаря Лизы я заметил, что их грудные клетки еле заметно вздымаются. Живы. Гипоксия погрузила их в глубокий сон, но не убила.

– Они… живы, – прошептал я.

– Тебе сейчас о них думать не надо, – Лиза толкала кресло по коридору, почти бегом. – Думай о себе.

Мы выбрались к «уазику». Лёха выскочил нам навстречу, его трясло.

– Вы живы⁈ Я слышал взрыв!

– Гони в клинику, – Лиза забросила меня на заднее сиденье, как мешок с картошкой. – Срочно.

– А этот? – Лёха уставился на Жеку, которого Света волокла по земле.

– В багажник его. Он выживет.

Мы помчались по ночному шоссе. Я лежал на заднем сиденье, прижимая правую руку к груди. Левая, каменная рука, лежала рядом, холодная и инертная. Система молчала. Полностью. Ни единой строки, ни единого звука.

– Лиз, – прохрипел я. – Осколок… в ящике…

– Я знаю, – её голос звучал напряжённо. – Мы довезём его.

– Нет, – я покачал головой. – Он раскололся. Половинки… они не работают.

– Что это значит? – Лиза обернулась, её глаза блестели в свете встречных фар.

– Это значит… – я закашлялся, и на губах выступила кровь. – Что мне нужен новый осколок. Или… я умру.

Машина неслась сквозь ночь. Я закрыл глаза. Темнота поглотила меня, но где‑то в её глубине, там, где раньше жил белый шум, теперь мерцала крошечная, едва заметная точка.

«СИСТЕМА… ПЕРЕЗАГРУЗКА… ШШШ… НОСИТЕЛЬ… ТРЕБУЕТСЯ… НОВЫЙ… ИСТОЧНИК…»

– Тик‑так, Доктор, – прошептал я в темноту. – Тик‑так.

Глава 16

Темнота, в которую я провалился на заднем сиденье несуществующего «уазика», оказалась липкой и обманчивой. Мой мозг, отчаянно цепляющийся за жизнь, сконструировал иллюзию спасения – побег по ночному шоссе, холодный ветер в лицо, руки Лизы на руле. Но реальность вернулась оглушительным треском, разорвав эту удобную ложь на мелкие клочья. Я очнулся. Мы всё ещё были в серверном зале сектора номер четыре. Никакой машины. Никакого шоссе. Только гул падающих перекрытий и запах горелой изоляции, мешающийся с тошнотворной сладостью аномальной энергии и тело…

Которое лежало у подножия помоста. Иссушенная оболочка стремительно теряла форму, осыпаясь серой пылью, напоминающей пепел от сжигания старых газет. Скальпель торчал из его груди под невероятным, неестественным углом. Но самое страшное было не это. Расколотый чёрный кристалл, в который он всадил лезвие, не рассыпался на половинки, как мне привиделось в бреду. Он расплавился. Стекло аномальной материи потекло, словно густая смола под жарким солнцем, и с противным влажным шорохом закапало на бетонный пол.

Но бетон не впитал эту субстанцию – он её выпил. Пол под телом он пошёл рябью, как поверхность грязной лужи, в которую бросили камень. Чёрные капли погружались в серую толщу, оставляя за собой расходящиеся круги. Чем больше осколок впитывался, тем прозрачнее становился бетон. Серая строительная масса утрачивала плотность, превращаясь в нечто, похожее на мутное стекло, а затем и вовсе растворяясь в абсолютной, пугающей прозрачности.

– Лиз, назад! – просипел я, пытаясь оттолкнуть кресло, но колёса намертво застряли в потрескавшемся полу.

Реальность вокруг нас начала раскалываться. Буквально. Стены серверной, ещё секунду назад облицованные панелями и опутанные проводами, покрылись тонкой паутиной чёрных трещин. Раздался звук, похожий на звон бьющегося хрусталя, только многократно усиленный. Панели осыпались, и под ними открылась не кирпичная кладка и не бетон. За стенами была пустота. Абсолютная, первобытная, обдающая космическим холодом бездна, в которой не было ни звёзд, ни света, ни времени. Стены стали прозрачными, как стекло, но за этим стеклом не было ничего. Только удушающее ничто, готовое ворваться внутрь. Вид этой бездны вызывал тошноту. Мозг отказывался обрабатывать информацию об окружающем пространстве, потому что пространства там не было. Глубина отсутствовала. Перспектива ломалась, вызывая нестерпимое головокружение и рвотный рефлекс.

Серверы взрывались один за другим. Искры осыпали нас фейерверком, но они тут же гасли, едва коснувшись пола. Система в моей голове не просто молчала – она визжала на ультразвуковых частотах, выдавая сплошной поток красных ошибок, которые сливались в единое кровавое пятно на моём внутреннем экране. Граница между миром и небытием стиралась на наших глазах.

– Бежим! – крикнула Лиза. Она схватила ручки моего кресла и рванула к выходу из зала.

Но НИИ «Вектор-7» умирал вместе со своим создателем. Потолок над нашими головами просел. Стыки плит разошлись с тяжким скрежетом, и вниз полетел дождь из бетона и арматуры. Лиза толкнула кресло с такой силой, что я влетел в дверной проём, а сама отпрыгнула в сторону, уклоняясь от падающей бетонной глыбы. Путь назад оказался отрезан. Между нами выросла стена из обломков, проводов и едкой пыли.

– Лиза! – я обернулся, но пыль застилала всё вокруг.

– Живи! Иди! – донесся до меня её приглушённый голос сквозь грохот. – Я выберусь! Вывози его, Жека!

Жека Костромин стоял рядом, пошатываясь. Симбиоз был разорван, его правая рука вновь превратилась в кровоточащий обрубок, но адреналин и близость смерти делали своё дело. Он бросил на меня дикий, остекленевший взгляд, подхватил под мышки и рванул вперёд, волоча по полу. Кресло застряло в завале. Жека рявкнул, рванул сильнее, пластик хрустнул, и я вывалился из инвалидного сиденья прямо на раскалённый бетон.

Коридоры НИИ превратились в сюрреалистический кошмар. Пол проваливался под ногами, стены становились то твёрдыми, то проницаемыми, как марево в жаркий день. Мы продирались сквозь обломки, а пустота за прозрачными стенами дышала нам в затылок. Жека тащил меня на себе, закинув моё бесчувственное тело на спину, как мешок с цементом. Его левая рука цеплялась за выступы, ноги скользили по осыпающемуся кафелю.

Мы пробирались через технические помещения, мимо труб, которые лопались от давления, выплёскивая кипяток и пар. Я вцепился правой рукой в его плечо, стараясь не отключиться. Боль в левом желудочке, отступившая было после разрыва симбиоза, вернулась с удвоенной силой. Но к ней добавилось нечто новое, куда более острое и физическое.

Потолок над нами издал протяжный, скрежещущий стон. Жека рванул вперёд, но не успел. Огромный кусок бетонной плиты, усиленный ржавой арматурой, рухнул вниз. Жека успел отпрыгнуть, но меня на его спине отбросило взрывной волной воздуха. Я ударился о стену, а следом на меня обрушилась часть перекрытия. Острый, рваный обломок арматуры, торчащий из куска бетона, пробил мою грудную клетку справа.

Удар был настолько чудовищным, что лёгкие перестали работать мгновенно. Боль не пришла сразу – сначала был только холод. Ледяной дискомфорт внутри правой половины груди. Я рухнул на спину, придавленный тяжестью, глядя в потолок, который медленно растворялся в чёрной пустоте.

Жека заорал, бросился ко мне, попытался оттащить обломок. Бетон сдвинулся, арматура с мерзким влажным хрустом вышла из раны. Кровь хлынула на пол, но проблема была не в кровотечении. Повреждение плевральной полости. Воздух из окружающей среды хлынул внутрь, туда, где должен был создаваться вакуум для расправления лёгкого. Правое лёгкое схлопнулось, как проколотый воздушный шарик. Грудь наполнилась воздухом под давлением. Травматический пневмоторакс. Напряжённый пневмоторакс.

Каждый вздох стал пыткой. Воздух не выходил, он скапливался в плевральной полости, сдавливая здоровое левое лёгкое и смещая средостение. Моя грудная клетка раздувалась, как кузнечные мехи. Губы посинели от гипоксии. Я задыхался. Буквально задыхался на глазах у гопника, который не имел ни малейшего понятия, что делать.

– Док… Док, ты чего⁈ – Жека тряс меня за плечи, его лицо было белым, как бумага. – Не сдыхай, слышишь! Я тебя не дотащу! Вставай!

Я открыл рот, но из горла вырвался только хриплый, булькающий звук. Воздух просочился под кожу, и теперь моя грудь и шея неестественно хрустели при прикосновении – подкожная эмфизема. Пальцы правой руки немели. Гидродинамика моего тела ломалась на глазах. Трахея отчётливо отклонялась влево, перетягивая за собой сосуды. Венозный возврат к сердцу падал. Пульс на шее вздувался, синюшные вены проступили под кожей, готовые лопнуть от давления.

Мой мозг хирурга, проигнорировав панику, выдал сухой, клинический диагноз: декомпрессия. Немедленная. Если не выпустить воздух из плевральной полости в ближайшие минуты, давление на сердце остановит его. Тампонада. Смерть.

– Жека… – просипел я, едва шевеля губами. – Игла…

– Какая игла⁈ Откуда тут игла⁈

– Толстая… в аптечке… или… в шкафу…

Жека метнулся к стене, где из разбитого стекла торчали останки советского медицинского шкафа. Он судорожно рылся в обломках, отбрасывая пустые коробки из-под бинтов и стерилизаторы. Моё зрение мутилось. Перед глазами плыли серые круги. Сердце билось всё медленнее, спазмируя в сдавленной грудной клетке.

– Нашёл! – Жека подскочил ко мне, сжимая в дрожащей руке длинную, толстую иглу. Это был троакар из старого набора для плевральной пункции, советский, хромированный, размером с вязальную спицу. Идеальный инструмент для спасения жизни в полевых условиях.

– Давай… – я вытянул правую руку, взял иглу. Пальцы дрожали так сильно, что я едва удерживал металл. – Подними мне… голову…

Жека подложил под мой затылок свою здоровую ладонь. Я нащупал на своей груди второе межреберье. По среднеключичной линии. Правая сторона. Кожа здесь была отёчной, раздутой скопившимся воздухом.

– Держи меня… – прохрипел я Жеке.

Он схватил меня за плечи, вжимая в пол. Я приставил острие иглы к коже. Мозг кричал: «Не промахнись! Под иглой – лёгочная артерия, перикард, аорта!» Вслепую, ориентируясь только на пальпацию и анатомические ориентиры, я надавил.

Металл проткнул кожу с тихим сопротивлением. Дальше – фасция, мышечный слой. Я продвигал иглу миллиметр за миллиметром, слушая собственное тело. Прокол париетальной плевры. Лёгкий щелчок, который я скорее уловил кончиками пальцев, чем услышал.

И в тот же миг из иглы с громким, свистящим шипением вырвалась струя сжатого воздуха. Кровавая пена брызнула мне на руки. Давление в грудной клетке спало мгновенно. Левое лёгкое, освобождённое от сдавления, расправилось, втягивая кислород. Я закашлял, выплёвывая сгустки крови и слизи. Боль была адской, но я снова мог дышать.

– Что это было, Док⁈ – Жека отпрянул, глядя на торчащую из моей груди иглу с отвращением и ужасом.

– Декомпрессия… – я жадно втягивал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. – Выпустил… воздух… лёгкое расправилось…

Мы не могли оставаться. Стены вокруг нас стали абсолютно прозрачными. Бетон растворился, оставив только каркас из аномальной энергии, который тоже истаивал. За этим хрупким контуром клубилась первобытная пустота, готовая поглотить нас.

– Вставай… – я потянул Жеку за рукав. – Неси меня. Надо… выбираться.

Жека подхватил меня, как ребёнка. Моя левая, каменная рука безвольно болталась, правая судорожно цеплялась за его куртку. Игла в груди свистела при каждом вдохе, выпуская излишки воздуха, но хотя бы позволяла дышать.

Он тащил меня на себе через рушащийся лабиринт. Коридоры удлинялись, лестницы изгибались под немыслимыми углами. Физика пространства нарушена. Мы ползли, карабкались, падали. Пустота дышала нам в затылок. Я ощущал её холод на своей шее. Она была разумна. Она хотела нас поглотить.

Наконец, бесконечный кошмар переходов закончился. Жека вышиб плечом остатки парадной двери, и мы вывалились наружу, на заросшую траву. Ночная прохлада ударила по лицу, как пощёчина. Я упал на спину, глядя в тёмное небо, где холодно мерцали звёзды. Жека рухнул рядом, тяжело дыша, его футболка насквозь промокла от пота и крови.

– Лиза… – просипел я, поворачивая голову. – Она…

– Она выберется, – Жека прохрипел, отворачиваясь. – Она же железная, Док. Ты сам говорил.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. За нашими спинами раздался звук, не имеющий аналогов в физическом мире. Не взрыв, не обрушение. Звук, похожий на щелчок огромного выключателя. Я перекатился на бок, игла в груди скрипнула, причиняя острую боль.

НИИ «Вектор-7» не рухнул. Он не рассыпался, не загорелся, не превратился в руины. Он просто исчез.

Массивное бетонное здание, панельные корпуса, ржавые ворота с красной звездой – всё это мигнуло, как сломанная голограмма, и растворилось в воздухе. На его месте осталась идеально ровная поляна. Круглая, как блюдце, окружённая высокими соснами. Трава на ней была примята, словно что-то тяжёлое стояло здесь десятилетиями, но самого объекта не было. Только плоская, пустая земля. Как будто институт был нарисован на холсте, а кто-то взял ластик и стёр его одним движением.

Звук растворения стих. Мы остались втроём – я, Жека и появившаяся из ниоткуда Лиза, которая, оказывается, выбралась через окно первого этажа и теперь бежала к нам, спотыкаясь и крича моё имя.

Но я не слышал её крика. Мой слух был занят другим звуком.

Глубоко под землёй, под корнями сосен, под слоем глины и камня, кто-то бил в огромный барабан.

Тук.

Глухой, низкочастотный удар, от которого задрожала земля под моей спиной.

Тук.

Звук не был похож на землетрясение. Он был ритмичным, размеренным, живым. Я приложил левую, каменную ладонь к земле. Вибрация передалась в плоть, и она отозвалась знакомым фиолетовым свечением. Моё тело, проклятая ткань, резонировало с этим звуком.

– Саша! Саша! – Лиза упала на колени рядом со мной, обхватила моё лицо ладонями. Её глаза были полны слёз, губы искусаны в кровь. – Ты ранен! У тебя игла в груди!

– Не трогай… её… – я перехватил её руку. – Это дренаж. Без неё… я задохнусь.

Жека сидел на корточках, тупо глядя на пустую поляну. Он тоже ощущал вибрацию. Его обрубок правой руки дёргался в такт подземным ударам.

– Док… – его голос дрожал. – Что это? Что там стучит?

Я посмотрел на идеально ровную поляну. На примятую траву. На место, где секунду назад стоял рассадник кошмаров. Осколок всосался в бетон и исчез вместе с институтом. Но аномальная энергия никуда не делась. Она ушла вниз.

Система в моей голове, до этого молчавшая, вдруг вспыхнула белым текстом. Чётким, без помех, без белого шума. Как будто она обрела новый источник питания.

'УТЕЧКА АНОМАЛЬНОЙ МАТРИЦЫ: ПОДТВЕРЖДЕНА.

ПЕРЕХОД В АКТИВНЫЙ РЕЖИМ.

ИНСТИТУТ 'ВЕКТОР-7": ДЕМОНТИРОВАН.

ПОЛУЧЕНА ИНФОРМАЦИЯ ОТ КОРНЕВОГО УЗЛА.'

Я уставился на строки. Корневой узел. Сердце. Огромное сердце, бьющееся под городом.

'ОСКОЛКИ – ЭТО СЕМЕНА.

НОСИТЕЛЬ ВЫПОЛНИЛ ФУНКЦИЮ РАСПРОСТРАНЕНИЯ.

ЗАРОДЫШ АКТИВИРОВАН.'

– Что это значит? – просипел я, обращаясь не к Лизе, не к Жеке, а к самому небу.

Лиза не слышала моих слов. Она уже рвала на себе халат, готовя импровизированную повязку, чтобы зафиксировать иглу в моей груди. Жека молчал, вжавшись в землю.

Тук.

Земля вздрогнула снова. Я закрыл глаза. Огромное Сердце Города билось под нами. Мы думали, что осколки – это артефакты, инструменты, проклятия. Мы резали ими людей, вживляли их в сердца, прятали в свинцовые контейнеры. Но это были семена. А НИИ «Вектор» – теплица.

И теперь семя проросло. Прямо под нашими ногами.

* * *

Игла, торчащая из моей груди, издавала тихий свистящий звук при каждом вдохе. Это было монотонное шипящее сопрано, аккомпанирующее гулу моторов. Чёрные бронированные внедорожники Морозова рассекали ночной лес, вырываясь с поляны, где ещё минуту назад стоял НИИ «Вектор‑7». Институт испарился, оставив после себя идеально ровный круг примятой травы, но его отсутствие весило больше, чем любое физическое присутствие.

В салоне первого джипа я лежал на импровизированных носилках, собранных из задних сидений. Рядом, на полу, примостилась Лиза. Она прижимала к моей ране стерильные салфетки, которые стремительно пропитывались алой кровью. Моё правое лёгкое, проколотое арматурой, функционировало лишь на треть, а декомпрессионная игла, торчащая из второго межрёберья, едва спасала меня от напряжённого пневмоторакса. Травматологи называют это состояние клапанным: воздух входит в плевральную полость, но не выходит наружу, сдавливая сердце и здоровое лёгкое. Каждое дыхание давалось с трудом, сопровождалось влажным хрипом и привкусом меди во рту.

Морозов сидел впереди, отдавая приказы по рации. Его голос был сух, лишён эмоций, как протокол вскрытия. Он координировал зачистку территории, отправлял команды геологов и специалистов по аномальным явлениям к месту исчезнувшего института. Я слушал его краем уха, улавливая обрывки фраз: «засечки радиации», «магнитная аномалия», «эвакуация населения не требуется». Они будут отрицать всё. Государственная машина умеет заметать следы.

Конвой остановился на окраине леса. Здесь, вдали от городских огней, их ждали дополнительные силы. Сотрудники в штатском, люди в военной форме без опознавательных знаков и два массивных серых фургона без окон. Машины спецперевозок. Транспортировка конвоируемых лиц. Кого они везли до нас? Террористов? Мутантов? Теперь список пополнился гопником с обрубленной рукой и хирургом с каменной клешней.

Морозов вышел из машины, распахнул дверь нашего джипа. Холодный ночной воздух ворвался в салон, принося с собой запах хвои, бензина и чего‑то неуловимо тревожного – запах аномального фона, который теперь пропитал саму атмосферу.

– Этого – в карантин МВД, – Морозов указал на Жеку.

Два дюжих оперативника в защитных костюмах химзащиты, напоминающих скафандры, уже подходили к нашему джипу. Жека Костромин сидел на корточках у заднего колеса, прижимая к груди культю правой руки. Кровотечение остановилось благодаря грубому шву, наложенному Лизой, но его лицо было белым, как молоко, а на губах запеклась кровь. Симбиоз разорван. Моя аномальная ткань, вшитая в его сосуд, мертва, вырезана скальпелем в подвалах «Вектора». Но след остался. В его крови, в его клетках отпечатались следы проклятой материи. Система тела Жеки изменилась. Он больше не был обычным человеком, но ещё не стал носителем. Он находился в серой зоне, которая пугала бюрократов больше всего.

Жека поднял голову. Его глаза, мутные от боли, уставились на меня.

– Док? Ким? – его голос дрожал, ломался на высоких нотах. – Что происходит? Куда меня тащат?

– Тебя изолируют, Жека, – ответил я, пытаясь придать голосу твёрдость, хотя сам едва держался в сознании. Боль в левом желудочке пульсировала, отдаваясь в челюсть. Опухоль росла, питаемая выбросом адреналина и близостью пробуждённого подземного источника. – Это стандартная процедура. Карантин. Тебя обследуют, возьмут анализы.

– Карантин? – Жека дёрнулся, когда оперативники схватили его за плечи. Их хватка в толстых резиновых перчатках была неумолимой. – Да вы чего, мужики! Я же не заразный! Я не кусал никого! Док, скажи им! Нить вырезали! Я чистый! Я обычный пацан!

Морозов шагнул к нему.

– Ты подвергся прямому контакту с тканью носителя высшего класса. Твоя сосудистая система интегрировала аномальную материю на клеточном уровне. У нас нет протоколов на этот счёт. Значит, ты – объект повышенной эпидемиологической опасности. Изоляция на неопределённый срок.

– Да вы не имеете права! – Жека попытался вырваться, но оперативники держали крепко, применяя болевые приёмы. – Я человек! Я живой! Я гражданин!

– Ты – носитель фрагмента, – отрезал Морозов. – Гражданство тут ни при чём. Везите его.

Жеку потащили к серому фургону. Он сопротивлялся, упирался ногами в землю, кричал. Но его крики быстро растворились в гуле моторов и захлопнувшихся дверях фургона. Я смотрел ему вслед. Мой случайный симбионт, брат по проклятию, исчез в чреве государственной машины. Мне было жаль его. Он был просто гопником с района, который попал в жернова системы, не понимая, что происходит. Но система не прощает ошибок. И не терпит свидетелей. Зная методы людей Морозова, я сомневался, что Жека выйдет оттуда прежним. Если выйдет вообще.

Морозов вернулся к нашему джипу. Он кивнул Лизе, затем посмотрел на меня, оценивая моё состояние беглым профессиональным взглядом.

– Везите его в клинику. Ким, тебе нужна интенсивная терапия. Твой пневмоторакс дренирован кое‑как, но карцинома… она не ждёт.

– Я знаю про карциному, – прервал я. – Она растёт. Отслеживаю каждое деление клеток. Очаг пульсирует, захватывая новые участки миокарда.

– Вот именно. Тебе нужно срочно начать лечение. Протокол изъятия мы запустим в клинике. Это единственный шанс.

– Протокол изъятия?

– Узнаешь на месте. Поехали.

Нас пересадили в медицинский модуль – тяжёлый бронированный фургон, оснащённый по последнему слову реаниматологии. Внутри пахло озоном, пластиком и дорогим антисептиком. Лиза осталась со мной, а Морозов сел в головную машину.

Фургон тронулся, плавно покачиваясь на неровностях дороги. Я лежал на носилках, уставившись в потолок. Игла в моей груди тихо свистела. Лиза сидела рядом, держа меня за правую руку. Её пальцы были ледяными, и она то и дело украдкой вытирала слёзы. Моя левая рука, тяжёлая, обсидиановая, лежала поверх простыни. Она не болела, но вибрировала, отзываясь на каждый толчок машины. Проклятая плоть была чувствительна к вибрациям. И сейчас она резонировала с чем‑то огромным, невидимым, скрытым под слоем асфальта и бетона.

– Саша… – прошептала Лиза. – Мы выжили. Мы выбрались оттуда.

– Да, – ответил я. – Но цену мы заплатили высокую. И мы только в начале пути.

– О чём ты?

– Город, Лиз, он живой. И он болен.

В этот момент Система внутри меня, которая молчала с тех пор, как НИИ исчез, поглощённый собственной аномалией, вдруг ожила. На внутреннем экране замелькали строки. Текст был белым, стерильным, словно выведенным лазером на сетчатке.

СИНХРОНИЗАЦИЯ С КОРНЕВЫМ УЗЛОМ: 15 %

ОБНАРУЖЕНА НЕСТАБИЛЬНОСТЬ НОСИТЕЛЯ

ПРОТОКОЛ ИЗВЛЕЧЕНИЯ: ИНИЦИИРОВАЦИЯ

ОБНОВЛЕНИЕ ИНТЕРФЕЙСА…

ДОСТУП К НОВОМУ МОДУЛЮ: СЛУХ АНОМАЛИЙ

«Слух Аномалий». Термин вспыхнул в моём сознании, мгновенно распаковываясь, словно медицинский протокол. Это была аускультация. Выслушивание нетрадиционных ритмов. Моя левая рука – мёртвая, обсидиановая, пульсирующая фиолетовым светом – была антенной. А опухоль в моём левом желудочке – приёмником. Система обновила свои протоколы, адаптировавшись к новому источнику энергии – Городскому Сердцу.

Я закрыл глаза. И мир вокруг меня изменился.

Звук двигателя фургона отдалился, стал глухим, как будто я погрузился под воду. Шум шин на асфальте превратился в монотонный гул. А сквозь эти привычные звуки пробился другой. Глубокий, низкочастотный, вибрирующий гул. Тук. Тук. Это был ритм Города.

Я слушал.

Фургон выехал на шоссе, вливаясь в спящие артерии мегаполиса. И мой новый слух уловил то, чего не мог уловить ни один медицинский прибор. Город дышал. Его артериальная система – водопроводы, магистральные теплотрассы – неслась под давлением. Потоки воды звучали, как кровь в аорте. Но в этом потоке был шум. Брюит. Аномальный сбой. Жидкость несла в себе примесь тёмной энергии, разъедая трубы изнутри. Я слышал, как в глубине водоканалов бурлит заражённая вода, как она точит металл, как прорывается в подвалы жилых домов, неся заразу.

Электрические кабели, проложенные под землёй, пели высоким, нервным контральто. Токи бежали по ним с бешеной скоростью, но ритм сбивался. Фибрилляция. Линии электропередач дрожали, выбрасывая в окружающую среду избыточные заряды, которые резонировали с пробуждённым подземным сердцем. В этих импульсах я слышал голоса. Шёпот. Тысячи голосов, бормочущих на непонятном языке. Голоса тех, кого поглотила аномалия.

Глубже. Вены города. Канализация, ливневые стоки, забытые бункеры времён холодной войны. Там звук был тягучим, медленным, как гной в воспалённой ране. Застой. Тёмная энергия скапливалась там, гнила, порождая новые формы жизни. Я слышал, как в глубине туннелей что‑то скребётся, что‑то ползает, что‑то шепчет. Семена осколков прорастали, давая жизнь монстрам. Каждый подземный переход, каждая инженерная коммуникация были поражены метастазами аномалии.

И в самом центре, под толщей бетона и гранита, билось Сердце Города. Тук. Тук. Огромное, неестественное, сотканное из аномальной материи и человеческих грехов. Оно качало по улицам проклятую кровь.

Моя карцинома завибрировала в такт. Боль вспыхнула с новой силой. Очаг опухоли резонировал с городским пульсом. Мы были связаны. Я – метастаз этого гигантского организма. И моя болезнь была отражением болезни мегаполиса. Город умирал, и я умирал вместе с ним. Или же я был ключом к его исцелению. Система не давала ответов. Она лишь констатировала патологию.