Текст книги "Три сестры. Диана (СИ)"
Автор книги: Дина Сдобберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
Высокий, но то ли я отвыкла, то ли из-за того, что он очень сильно похудел, он казался выше.
– Не мужик, а сергэ, – обозвала Генку местная мастерица.
– Почему Сергей? – не расслышал её он. – Гена я.
– Не Сергей. Сергэ. Высокий такой столб, который мы ставим, чтобы предки могли спуститься с небес и привязать своих коней. Чем выше столб, тем легче его увидеть, – объяснила она с улыбкой.
Я в разговор не встревала, только наблюдала со стороны. И замечала новые, чужие для меня черты. Шрам, рассекающий густую бровь. Уставший взгляд, какой был у папы. Синяки под глазами, проступившие скулы, разбавленная на висках сединой рыжина. А ведь ему всего тридцать, я даже старше его на полгода. Да и одну руку он странно держит, словно привык носить на перевязи.
– Драться будешь? – и смотрит так, какими-то осоловевшими глазами.
– Была нужда, руки оббивать. – Отвернулась я.
– Плохой знак, – вздохнул он за моей спиной, а я всё равно знаю, что сейчас этот гад улыбается.
– С кем поздравить? Геннадьевич или Геннадьевна? – задала я вопрос, который мучал меня всё это время.
– Мальчик. Тётя Шура его Мишкой назвала. – Тихо ответил он. – Фамилия у него бабушкина. Я официально признать не могу, но деньги отношу, играю. Выселить из части не дал.
– Что значит, тётя Шура? А мать где? – удивилась я.
– Мать отказалась. Она спустя четыре месяца после рождения Мишки уехала за одним из солдат, что с ней и где она никто не знает, домой она не пишет. Тётя Шура ко мне сразу пришла, мол дочь в городе живёт, чтобы здесь бабы поедом не съели, там рожать будет, но забирать ребёнка не собирается. А она на свою зарплату не потянет. Я сразу сказал, что буду помогать. – Встал он рядом и смотрел на искрящийся под солнцем лёд. – Понимаю, тебе это знать не за чем, но иначе я не могу.
– И сколько отдаëшь? – спросила я.
– Половину вам отправляю, половину от оставшегося отношу, с остального платежи всякие, взносы, ну и сам живу. – Просто ответил он.
– Там же ничего не остаётся в итоге, – прикинула я в уме.
– А мне много и не надо. – Знакомо хмыкнул Генка.
– Сюда какими судьбами занесло? Точнее, кто вызвал, мать или Тося? – прямо спросила я. – И стоило оно, весь отпуск и столько денег, ради пары дней?
– Стоило, Дин. В этот раз я бы и к тебе доехал, а тут ты считай рядом, – улыбнулся он до ямочек на щеках. – Я вообще ещё три дня за госпиталем числюсь, а потом ещё отпуск по ранению.
– По какому ранению? – сердце вдруг сдовно на стену наткнулось и пропустило несколько ударов.
– Осколком зацепило, да не в этом дело, время у меня теперь есть, – отмахнулся он.
– Покажи! – я резко сделала шаг к нему.
– Дин, – начал он.
– Просто покажи! – рявкнула я, дергая его за шинель.
– Да чего ты, смотреть там не на что, – отнекивался он.
Но мне показалось, что я поняла, почему весь этот год не могла найти себе места и постоянно ощущала смутную тревогу.
– Тише, тише ты, – фыркает он со смехом. – Вот прям понадобилось тебе.
Но послушно распахнул шинель и китель. Край воротника тельника я отвела сама. Через всю грудь, уходя к плечу был огромный шрам, ещё не зарубцевавшийся, ещё с заметными проколами от швов… Небо и земля кажется стремились поменяться местами, уши заложило.
– Дина, Дина! – неслось издалека.
Когда я пришла в себя, то первое, что увидела, был Генка, склонившийся надо мной на фоне потолка, подбитого досками.
– Ты чего это? Как себя чувствуешь? Воды? Голова как? – засыпал он меня вопросами.
– Ген, дай в себя прийти, – отвернулась я к стене.
В голове костяшками счёт складывались куски головоломки. Я не старалась себе объяснить осколок, прилетевший в грудь Генке, каким-нибудь случайным взрывом при переносе снарядов или внезапно найденном с войны. На Кубани регулярно попадались. Ранение, внезапный рост зарплаты Перунова и новые звания, его уставший вид, словно он только из окопов. Да и то, что он перестал просить вернуться, и последнее письмо, словно он знал, что может случиться.
– Что происходит? – повернулась я к нему.
Гена вздохнул и вытянулся рядом, притягивая мою голову к себе. Со стороны, просто муж обнимает жену. Но в тот момент я не думала о том, как всё выглядит со стороны. Я слушала всё то, что быстро и тихо рассказывал Гена.
Ещё в тысяча девятьсот девятнадцатом году Европой и Америкой во время Парижской мирной конференции было принято новое правило установления границ между государствами. Таким образом, если границей является река, то граница устанавливается по фарватеру основного течения. России там конечно не было. У нас шла гражданская война, а американско-европейские стервятники глумливо заявляли с высоких трибун, что не стоит мешать русским убивать друг друга. Эти слова американского президента Вильсона нам часто приводили на заседаниях партии, чтобы мы понимали, какое на самом деле отношение к гражданам Советского Союза за границей.
У нас же, фактическая граница по Амуру и Уссури проходила по правому берегу, то есть обе реки были советскими, со всеми островами, расположенными в дельте этих рек и по течению. В полном соответствии с Пекинским трактатом от тысяча восемьсот шестидесятого года.
Но, правительство Ленина одним своим декретом отменяло и признавало недействительными все договора царской России, в том числе и тот самый договор с Китаем о границах, который носил название «Пекинского трактата».
Мой отец к Ленину относился со злостью и подозрением, считая виновным в начале Гражданской войны. Папа искренне считал, что этого человека в истории нашей страны не должно было быть. Может поэтому и я унаследовала это восприятие. Но сейчас я получала лишнее подтверждение тому, что тот факт, что Ленин прорвался к власти был катастрофой. Злобный, недальновидный, попросту неграмотный в вопросах внешней политики и внутреннего государствостроения, не понимающий страну и народ. Это был палач, а не борец за справедливость. Хотя, а собственно, чего мы ждали и хотели от брата террориста и участника таких же террористических ячеек?
Пока Китай не мог конкурировать, он не предъявлял претензий. Потом была война, в которой мы были союзниками, а Китай боролся с Японией. Тося рассказывала, как японцы нагоняли тысячи китайцев на строительство военных крепостей, вроде Харбина, а потом всех строителей уничтожали. Лидер Китая, Мао Цзэдун, восхищался Сталиным и его политикой во время войны и последующего восстановления страны. Китай считался не только союзником, но и младшим братом Советского Союза, и регулярно подтверждал передаваемые нашими дипломатами договора о границах. С момента создания Китайской Народной Республики в сорок девятом году это была страна с общей с Советским Союзом идеологией и целями.
Конец этому положил двадцатый съезд партии в феврале пятьдесят шестого года. Хрущёв, фатальные ошибки которого уже начинали обсуждать в партийных кулуарах, выступил со своей разоблачительной речью о культе личности Сталина, заявил о том, что партия не пойдёт далее по этому пути и резко осудил внешнюю политику Сталина, в том числе и помощь Китаю.
С того момента началось резкое охлаждение между руководством двух стран, дальнейшая политика Хрущёва привела к тому, что Китай объявил причиной своих внутренних неудач следование по пути Советского Союза. И впервые заговорил о территориальных изменениях.
Не смотря на то, что ещё продолжались совместные экономические проекты, огромное количество студентов и аспирантов обучалось у нас, на границах начались столкновения. Постоянно, по всей протяжённости были нарушения, когда вдруг появлялась группа китайских крестьян или рыбаков, ставили свои тростниковые хижины и делали вид, что они тут уже давно. Пограничники выправаживали их палками и прикладами. В конце пятьдесят шестого года в попытках пересечения границ участвовали отряды переодетых китайских пограничников до сотни человек. А в самом Китае начала раскручиваться тема, что Россия незаконно владеет Амурским и Уссурийским краем, собственно и Благовещенск с Хабаровском это китайские города. Начались и первые столкновения с применением оружия.
Всего чуть больше пяти лет оставалось до того момента, когда СССР в Китае приобретёт образ врага, чуть больше десяти до столкновения на острове Даманском, когда боевые действия на советско-китайской границе уже невозможно будет скрывать. И новость о бое, в котором мы потеряли почти шестьдесят солдат, а ранения получили почти сотня, китайская сторона объявила траур о семиста погибших солдатах, облетит советский союз. И никто не задастся вопросом, а почему на мирной, как считалось' границе в боевой готовности целая стрелковая дивизия, бронетанковые войска и миномётчики?
Но тогда, на Байкале в пятьдесят восьмом мы этого не знали. Я в ужасе слушала о почти не прекращающемся боевом дежурстве артиллерии и танкистов на границах.
А Генка… Генка, не смотря на то, что я никаких жалоб не подавала, был проштрафившимся. И собрание в части по поводу этого инцидента, на котором пропесочили и Перунова, и его любовницу, и повариху тётю Шуру заодно, тоже было. На упреждение так сказать. А то жена партийная, всё выше пробивается, кто знает, какая блажь ударит? Уехала-то молча, а письмо написать руководству и с Кубани могла.
Квартиру Генке оставили, вдруг вкреусь, ведь документы на развод не приходили, да и я была беременна. Но и Перунов узеал много нового о своих сослуживцах-офицерах. Те, кто снисходительно хмыкал, перелавая ему, что девка его ищет, на собрании свидетельствовали против него, охотно подтверждая аморальное поведение, порочащее честь офицера, гражданина и семьянина заодно.
– Ну, что? Послушала? – курил с довольной улыбкой после собрания тот самый наш сосед по конюшне, что в первый вечер принёс нам рыбы. – А то всё «Гена то, Гена сë, и за полевые премия, и квартира, и вокруг жены всегда, и не курит, и не пьёт». Ага, только баб чужих еб@т. Прям в рифму. А то только приехал, а ему и должность, и жильё. Вот теперь пускай побегает, как все, пример наш.
Подобных обрывков разговоров по части хватало. Разговаривать с кем-то Генке не хотелось. Особенно зная, что злорадствуют за спиной, а ему пока не подтверждают, что я прибыла по направлению.
Его начали ставить на дежурство. Которое фактически превратилось в постоянное. И это было не дежурство в части у телефона. Перунов почти всё время проводил на линии соприкосновения, жил на батарее.
Как бы оно пошло дальше неизвестно, но в дело вмешалась моя мама. Живя у меня, она отправляла ему письма и телеграммы. Причём от моего имени. Идиотов в части не было, понимали, что вернуться обратно не так просто, как уехать. А общение восстанавливается. Да и пресловутых документов всё не было. По почтовым штампам было явно видно, что письма идут с Кубани.
И командование подприжало хвост. У них офицер, с отличными показателями бессменно не вылезал с боевого дежурства. А весомой причины, почему раз за разом назначался Перунов, вместо других офицеров не было. А тут того и гляди жена вернётся. И тогда вопросы неминуемы. Очень неприятные вопросы.
Поэтому и получал Генка зарплаты, премии и повышение в звании.
Ситуация на границе накалялась, и Генка уже сам радовался, что я уехала. Диверсионные группы китайцев иногда вылавливали далеко от самой границы. Да и на выход на дежурство он просился сам. Оставить своих солдат из расчётов орудий он не мог. Он сам их обучал, сам с ними наравне обустраивал укреплённые места положения орудий, сам пристреливал местность. Он был их командиром.
Есть такие случаи, когда человек выбирает себе профессию по призванию. С Генкой был именно тот случай. В окопах, рядом с орудиями он был в своей стихии. Да и о чём говорить, если там вся семья из поколения в поколение посвящала себя военному делу?
Весь прошедший пятьдесят седьмой шёл под знаком нарастания напряжённости. С границы пошли раненые, а подъём по тревоге офицеров боевых расчётов артиллерии и экипажей танков уже перестали кого-то удивлять. Вот только офицеры и солдаты стали обязаны подписывать документы о неразглашении. За этот рассказ, если он где-то всплывёт, Генке снесли бы голову.
В декабре, под вечер, разведчики срочно донесли о передвижениях в сторону пограничных пунктов большого отряда замаскированных солдат НОАК. Среди которых были замечены и миномётчики.
Перунов по тревоге поднял свои расчёты. Наперерез китайцам пошли и наши танки. Но враг словно не обращал на танкистов внимания, лишь вяло огрызаясь. Их основной удар был направлен на сопки, как на господствующие высоты. И захват орудий также явно был одной из важных составляющих их плана.
– Там такой натиск был, мне приказ пришёл, отступать. – Рассказывал, вытирая с моих щёк слëзы, Генка. – А как отступать? Под шквальным огнём? Да у меня половину солдат положили бы. И уступи мы сопку, китайцы бы ударили по нашим бронетанковым. Они бы парней-танкистов как в тире бы расстреливали. Я принял командование на себя и упёрся. Благо заранее телефонный провод от командного пункта велел опустить под землю на два метра и укрыть бетоном. А то они первым делом провода режут. И снарядов у нас чуть больше трёх норм было. Ну и положили мы их там почти всех, обратно хорошо если десяток ушли. Но они когда отступают, опаснее, чем когда идут в атаку. Потому что огрызаются и стараются добить как можно больше раненых, причём и своих, и наших.
И у нас прямо у подножья сопки танк встал, разулся и дымит. А экипаж внутри. Или контузило, или есть тяжёлые, или заклинило что-то. Без посторонней помощи не выбраться. Заметил их не только я, рядом с танком прилёт был. А я ж здоровый, если что и люк рвануть могу, если заклинило. Передал командование и вниз к танку. Ребята изнутри выбить люк не могли. Мы уже отходили, когда рядом снаряд разорвался. Дальше я плохо помню. Но ничего, живой. И у меня теперь три награды, но документы на них со штампом. Награды есть, а рассказывать о том, откуда и за что, нельзя. Представляешь? Ну чего ты плачешь? Ничего же страшного не случилось.
– Ген, ты дурак? – спросила я поднимая на него взгляд.
– Дурак, Дин, конечно, дурак, – улыбается он.
Его рука скользнула по моей спине вниз, прижимая к нему крепче.
– Тебе врачи наверняка запретили нагрузки, – отчего-то чувствую, что стесняюсь и краснею.
– Много они понимают, – фаркает он прежде, чем поцеловать.
Мысли о том, что нужно было остановить, что раскисла я непонятно почему и отчего, пришли потом. А в тот момент, я хотела только подтверждения, что мои страхи были напрасны.
Глава 14
Дурное и голодное, какое-то инстинктивное, словно у животного, чувство прошло. Я не ощущала себя виноватой, что набросилась на мужика, да и чувства, что совершила ошибку тоже не было. Шрам на его груди и долгий период тревоги пробудили страх, тот самый, что намертво впечатался в нас. Тех, по чьей судьбе прокатилась война. Мы знали, как легко можно лишиться любого из близких. Мы помнили, что дороже всего время рядом, и как легко это время упустить.
Генка всегда был рядом, с того момента, когда я вместе с отцом приехала в Лопатино. Он был рядом всегда и не смотря ни на что. Даже после наших драк, после моих свиданий, после любых ссор. Ни мать, ни сëстры никогда не были так близки ко мне и не понимали меня настолько, как Генка. И такое явное напоминание о возможной потере меня напугало до ужаса, до состояния истерики. Мне физически было необходимо понять и ощутить, что живой, что всё хорошо. Отсюда и такая дикая потребность одного человека в близости с другим.
Я это понимала, и понимала свои чувства. И совершенно не ощущала себя уступившей, проявившей слабость или тем более использованной. Но и прошлое никуда не делось. И кажется, что тот момент, о котором говорила мама, что мне всё равно придётся однажды решать, наступил. Вот только, не смотря на прошедшее время, я оказалась к этому моменту не готова.
Я молча одевалась, а он стоял у двери, оперевшись спиной о косяк, и наблюдал. Потом подошёл и сел рядом на корточки, так, чтобы зажать мои ноги между своими. Положил локоть мне на колено, подперев кулаком щëку.
– Ты ведь понимаешь, что я тебя не отпущу? – спрашивает, а сам глаз не сводит.
– Да ладно? – хмыкаю в ответ. – Отпуск закончится, и тебе возвращаться обратно в часть. Или тебя комиссовали? Или под сокращение попал?
– Нет, в часть я вернусь ненадолго. С моим допуском секретности из-за всех дел на границе, меня из армии отпустят только глубоким стариком или с прощальным залпом. – Я ещё до поездки знал, что в часть приеду за присвоением звания. В тридцать лет майором буду. И, Дин… Переводят меня. В Москву. Командиром части ставят.
– Вроде, как никто и ничего знать не будет? – опустила я голову. – Всё, там уже сëстры наверное, вернулись.
– Я провожу, – поднялся он.
Дойти от домика, который снял Генка, до того, где остановились мы короче всего было вернувшись к Шаманке и пройдя вдоль берега к пирсу. Заодно и вид открывался на озеро очень красивый. Только ветер очень мешал. Набрасывался, продувая насквозь зимнее пальто, которое хорошо мне служило в холода на Кубани, но оказалось слишком лёгким для января на Байкале. Очередной порыв заставил зажмуриться и крепче прижать к шее ворот.
– Давай переждëм, – развернул меня Гена так, чтобы ветер дул ему в спину, а я была со всех сторон от ветра загорожена.
Генка скрестил свои ручищи у меня под грудью, и упёрся подбородком в мой затылок. Впереди сверкал льдом в лучах уже начавшего путь к горизонту солнца Байкал. Даже набегающие время от времени тучи не могли закрыть небо. Вокруг с гудением и прорывающимся свистом выл ветер, а мне было тепло.
– Зачем? Вот зачем, Ген? – вырвалось у меня.
– Устал, потерял веру, а потом глаза открыл, а уже в трясине по уши, и выбраться невозможно, – он прекрасно понял о чём я спрашиваю. – Я влюбился в тебя ещё в школе, просто понял однажды, что соседка по парте, язва, зазнайка и драчунья мне не просто нравится. И что я готов тебя бесконечно выводить из себя, лишь бы всё твоё внимание было сосредоточено только на мне. А я для тебя был только Генкой, соседом и другом, с которым можно даже ухажёров своих обсудить и тех, кто тебе самой нравился. Ты же во мне парня никогда не видела, даже когда тебе уже твоя мама прямым текстом сказала и то не помогло. А потом, это я решил, что ты со мной встречаешься, я поставил тебя перед фактом, что мы женимся. И непонятно, а нужен я тебе вообще был или нет? Мне казалось, что ты просто привыкла, просто был сосед, одноклассник, друг, ну а вот теперь муж. Да и вроде женаты, а у тебя вечно дела, вечно какие-то занятия, просто со мной побыть и времени нет. Всегда есть что-то важнее. То собрания, то лекции. Дин, ты ведь мне о беременности и то, запиской сообщила. Как сейчас помню: «макароны отварила, за сосисками сходить не успела. Потри сыр. Буду поздно. И да, была у врача, я беременна».
– Я не думала, что так… – с его стороны и правда звучало как-то не так.
Но у меня то и в мыслях не было, что ему внимания оказывается не хватает. С Генкой я всегда была собой, а подстраивался он. Кто бы мог предположить, что у него такие мысли?
– А я устал быть ненужным и вечно навязываться, – вздохнул он за моей спиной. – А тут мужики ещё зудят, что мол чего это за нужда такая так часто по делам партии ездить, мол ты б сам наведался и тому «партии» все дела бы поотрывал, пока рога фуражку не приподняли, – признался он.
– И ты решил на опережение действовать? – невесело усмехнулся я.
– Галька за мной с самого приезда бегала, её мать и запирала, и лупила. Во время дежурства на кп пробиралась, у Васильевича в кузове пряталась. Мол, всё знаю, но хоть увидеть. – Он ненадолго замолчал, и только потом продолжил. – Помнишь, нашу годовщину? Я тогда отпросился, вечер готовил, ты должна была с работы прийти. А уже и вечер, а тебя нет. Я в школу пошёл. Мне там и сказали, что мол лектор заболел, тебя попросили, если ты не занята. А ты сказала, что можешь, вечер вообще ничем не занят и сорвалась даже не предупредив. Я тогда злой был, домой пришёл, спирт, что у тебя для растирки стоял выпил, взял перчатки и в спортзал пошёл. А тут Галька…
– А меня дождаться? Да хоть раз бы сказал! Да хоть бы скандал устроил за эти поездки! Нет, всё молчал! – развернулась я к нему лицом. – Да если бы мы хоть раз об этом поговорили…
– Что я должен был сказать? – нахмурился он.
– Что я веду себя так, как тебя не устраивает! Что ты чувствуешь себя на втором месте, что тебе не хватает внимания и заботы от собственной жены! – тыкала я ему пальцем в грудь.
– Опять унижаться и выпрашивать крохи, – скривил он губы в усмешке.
– А меня значит унизить на всю часть можно было? – закипела в душе обида.
– Дин, я не тебя унизил, я сам опустился, – мгновенно погасил этот пожар он.
– Видела я, – всё равно отвернулась от него.
– Видела она, – крепче сжал меня он. – Не было к тому дню ничего уже. И Гальке я уже сказал, что женат и всё, хватит. Да я от неё по части, как от чумной бегал и прятался, пятой дорогой обходил. Дома жарко, окно открыл, сам спать завалился. Тебя же знаю, что не будет, а я, если помнишь, только утром с дежурства снялся после ночи. Просыпаюсь от твоего голоса, а под боком Галька.
– И ты без порток, – хмыкнула я, вспоминая. – А я тебе говорила! А ты всё «в одежде тело не отдыхает». Хорошо отдохнул? А теперь как? Из части переведут, я на Кубани тоже не особо прижилась. Мне местные твои переводы простить не могут. Но сами-то всё равно помнить будем. Да и… А сын как?
– Пока деньгами буду помогать. Там дальше видно будет, – ответил мне он. – Дин… Ты если решила вернуться…
– Ты чего это как семафор красным залился? – обернулась я, удивившись тому, как это у Перунова и слов не находилось.
– Дин, у тебя если появился кто, то ты мне сразу, здесь скажи, – смотрел муженёк куда-то над моей головой.
– А что, разведка в лице твоей тёщи ненаглядной, не донесла? – начала звереть я.
– Ты мою тёщу не трожь, она у меня святая женщина и надёжный товарищ. Просто сказала, что если и завела кого, то право на это имеешь, и не мне на твою верность надеяться. – Ответил он.
– Завела, Перунов! Как от тебя уехала, так под новый год и завела! Когда твоя тёща, тебя кобеля защищая, предложила представить, что похоронка на тебя пришла! Я от этого и родила. Идиот! Я живу у всех на виду, в одном доме с хозяйкой, у меня мама с ребёнком со мной в одной комнате спят, да я если поговорю с кем больше пяти минут, уже косые взгляды в спину, а если б прошлась с кем, или как к тебе в окно лазили… Да меня бы местные бабы на вилы подняли! А ты мне тут всё простить готовишься? – с каждым словом я зверела всё больше.
– Так их понять можно. Ты красивая, фигуристая. По тебе в жизни не сказать, что ты из деревни, – начал улыбаться Генка, чем разозлил ещё больше. – А в то, что там полный колхоз слепых мужиков я не поверю.
– Ты не поверишь? – сорвала я платок с головы, как в детстве.
Откуда-то неизвестно, из под вороха обид и рамок педагогического и партийного образования вылезла оторва Динка.
– Ну наконец-то! – заржал рыжий. – А то и не узнать, вся такая тихая и грустная.
– А мне веселится повода нет! У меня муж кобель! – налетала я на него с кулаками.
– Дин, – хохотал минут десять спустя Генка, свалившись со мной вместе в снег. – А ветер-то стих совсем!
Глава 15
Отпуск на Байкале пролетел незаметно. В этот раз я с сёстрами была меньше, чем с Геной. Даже переселилась к нему под добродушные шутки сестëр.
– У нас с тобой такого никогда не было, чтобы тихо, спокойно и только мы двое, – улыбался Генка, ведя меня за руку вдоль берега.
– Смотри какая собачка пушистая, – заметила я любопытного зверя.
– Какая же это собака? Это же лиса, чернобурка. Местные говорят, что на остров по льду зимой много разного зверя приходит. – Остановился муж.
– Не уходит, как будто нас рассматривает, – заметила я.
– Ну и пусть смотрит, – хмыкнул он в ответ. – Вчера надо было приходить смотреть.
– Это когда ты из бани бегом до прорубя голышом бежал? – ехидно спросила я.
– Не голышом, а в кальсонах. И после бани прорубь самое оно. А ты шумела на всю округу, – напомнил Генка.
– Потому что место незнакомое, глубина аховая, ты только из госпиталя! А утянет течением под лёд, как бельё во время стирки? Ну голову ты исключительно, чтобы фуражку носить используешь или там кроме таблицы твоих угломеров для стрельбы ничего нет? – ворчала я. – И кстати, мне ты в прорубь окунуться не разрешил.
– С ума сошла? – возмутился Генка. – Куда тебе-то? Застудишься же!
В таких разговорах, вроде ни о чём, и в то же время таких важных для нас двоих, сгорало время. На Кубань я возвращалась с полным осознанием, что ненадолго. И это чувство, знание того, что скоро всё закончится, окрашивало всё вокруг в новые краски. И то, что придётся всё начинать заново в тридцать лет, уже не пугало.
Я не могла этого объяснить, но эти два с половиной года я себя чувствовала словно полотнище флага, которое трепет ветер. И в тот день, когда мы с Геной впервые стояли на берегу Байкала, и я ощущала его за своей спиной, мне как будто вернули опору.
– Уууу, Матрёна, ты посмотри, как глазищи-то блестят, – встретила меня Мария Борисовна.
– Как отдохнула? – хитро улыбалась мама.
– А то ты не знаешь, – закатила я глаза.
– Судя по твоему виду, дочь у меня всё-таки мужняя жена, а не разведёнка, – пожала плечами мама. – Вот оно и хорошо. А то уже извелась вся, как туча грозовая вечно. Мужика наказать нужно, не так, что самой от того наказания хуже становится.
– Ты поэтому Генке не говорила есть у меня кто или нет? – спросила я.
– А и ничего страшного, с твоим Генкой не случилось. Ревность, она если в меру, дурную башку хорошо прочищает, – мама даже и не пыталась скрыть того, что очень довольна итогом.
От Генки шли телеграммы. Короткие, но знаковые для будущего. «Перевели в Москву. Принимаю часть». Или короткая, всего в одно слово " Жди'. А я поняла, что он едет. А значит, пора завершать дела. О том, что уеду по новому месту службы мужа, я предупредила сразу по возвращению. Секретаря райкома, председателя и Марию Борисовну. Остальные и так всё узнают.
И всё равно приезд Генки стал неожиданностью. Я была в школе, заполняла журнал после уроков, когда после короткого стука в дверь в класс вошёл муж. В парадной форме, с наградной планкой и медалями.
– Где тут можно забрать домой самую красивую учительницу? – улыбался он.
– Ген, – засмеялась я.
– Давай ещё поспорь со мной, – обнял меня он.
Шла я с ним домой под ручку, уверенная, что самое большее, через четверть часа знать о приезде моего мужа, будет знать весь колхоз.
– Ты смотрю домой особенно не торопишься, – наклонился к моему уху Генка.
– Ну как же? А обеспечить соседкам тему для разговоров напоследок? – злорадно улыбнулась я.
То собрание, я надолго запомнила.
Когда мы вошли в дом, мама с Игорем сидела за столом, рассматривая книгу с картинками. Сын поднял голову и внимательно рассматривал Генку, округлившимися глазками.
– Папа! – громко заявил он. – Ба, папа!
– Правильно, папа. – Кивнула ему мама.
– Знает, – расплылся в блаженной улыбке Генка.
– Конечно, а для чего твоя фотография-то понадобилась? Мне что ли? – засмеялась мама.
– Диверсантка, – покачала я головой.
Но глядя на Генку, была благодарна маме. Сама я не додумалась.
– Давай знакомиться, Игорь Геннадьевич? – присел рядом со стулом на корточки Генка и протянул руки.
Игорь решил, что папа хочет играть в ладушки, и засмеявшись начал хлопать отца по ладошам.
– Забавный такой, – странно изменившимся голосом произнёс Генка.
– Держите, папа. А я пойду-ка ужин приготовлю, а то с дороги, устал поди и голодный, – вышла из комнаты мама, а следом за ней и Борисовна.
– Ген, ну, осторожнее! Награды не игрушка, а Игорь тебе сейчас медаль открутит, – заметила я интерес сына.
– Да ничего страшного он не сделает, – улыбался Генка, наблюдая за тем, как Игорь пробует его медаль на зуб.
– Как вовремя, сегодня кино привезли. Вам надо сходить, – ехидно улыбалась Борисовна.
– Прям надо? – с открытой улыбкой переспросил её Генка. – Достали своими языками?
– А он понятливый, – засмеялась хозяйка.
В кино нас выпроводили, но правильность этого совета, я оценила, когда лично поздоровалась с Евдокией. Не уверена, что она вообще поняла, что я с ней здороваюсь, так пристально она рассматривала Генку.
Потом погулять у нас времени не было. Вроде и жила скромно, понимая, что на птичьих правах, и не покупала ничего, и комнатка у меня небольшая, а сборы заняли два дня. Часть забирала с собой мама, часть оставляли Марии Борисовне. Хозяйке мы несколько раз обещали, что будем писать и приезжать в гости.
Но в итоге прощания остались позади, как и тяжелая дорога, особенно с учётом ребёнка на руках. Из Москвы нас забирала машина. К счастью, большую часть дороги Игорь проспал. Зато к тому моменту, когда Гена сказал, что мы скоро будем на месте, сын проснулся и с любопытством крутил головой по сторонам. Я тоже осматривалась, но со всё больше наростающим беспокойством.
Потому что даже полевое расположение на Дальнем Востоке казалось более обжитыми.
– Да ты не переживай, часть вытянута по расположению. Гражданская часть в том конце. Здесь в округе до революции были три немецких керамических завода, глину добывали вручную. Здесь остались здания конторы, для работников, пилорама, отгрузка, кузня. Даже своя железнодорожная ветка есть с пунктом погрузки. – Рассказывал Генка, легко неся на руке Игоря и ещё огромный чемодан, который я и сдвинуть не могла, во второй. – Часть зданий переделали под многоквартирные дома. Канализацию провели, водопровод. Это наш зампотех, он сам из немцев, инженер коммунальных систем. Он тут уже и две водонапорных вышки устроил, основную и резервную. И очистные такие, что его чуть в Москву не забрали. Но здесь решили стратегический склад резервов устроить. А значит, и своя пожарная служба нужна. Вот наш Коперник и остался.
– Коперник? – удивилась я.
– Зовут его Бруно, Шильдман Бруно Вильгельмович. Ну, Бруно сразу Джордано, и по ассоциации Коперник. – Объяснил мне сложную мужскую логику муж. – Контора теперь штаб, бараки жилые дома, дом бывшего хозяина одного из заводов, где он останавливался, когда с проверкой приезжал, стоит пока брошенный и заколоченный.
– Перунов, то конюшня, то бараки. Я смотрю, умеешь жильё подбирать. – Хмыкнула я.
– Дин, ты б иначе говорила, если бы их видела. Мне местный сторожил рассказал, что здесь всё деревни стоят на залежах глине. Из-за этого, здесь все строения ставят на серьёзном фундаменте, иначе все стены потрескаются и посыпятся. Ещё и фундаменту дают отстояться. Чтобы потом здание, как здесь говорят, не играло. – Начал защищать местное жильё Генка. – Под этими бараками фундамент в мой рост. А стены такие, что они не просто с дореволюционных времён отстояли и ещё лет сто отстоят. Полы перекрыли, стены оштукатурили поверх кирпича, и домики как игрушки. В каждой квартирке свой туалет, и своя ванна. И отопление здесь центральное. Котельную сдали только осенью, правда задействована она едва ли на десятую часть, но так и часть только строится.
