Текст книги "Три сестры. Диана (СИ)"
Автор книги: Дина Сдобберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)
– Геннадий Михайлович, вы уже не офицер, и не командир части. Всё, наслаждайтесь отдыхом на пенсии. – Зло поджал губы новый командир, когда мы с Геной встретили его на улице, и муж, не сдержавшись начал задавать вопросы. – Это вас жена, чиновник от партии покрывала, поэтому вам и не задавали неприятные вопросы. А так, по факту, у вас посторонние люди, регулярно приходят в часть, выписываются пропуска, солдаты отсутствуют в части.
– Что значит «покрывала»? – удивилась я. – Не было такого. Да таких разговоров даже и не было.
– Потому что смысла их начинать не было, – с неозвученным, но явно витавшим в воздухе обращением «старая дура» ответил мне новый командир.
– А договор с совхозом тоже ради восстановления дисциплины разорвали? – не обращал ни на что внимания Гена. – Вместо мяса, овощей, свежей молочки с какого-то непонятного склада чуть ли не с соседней области везут почти просроченные продукты солдатам и в детский сад. Вы как это принимаете? Это уже не под дисциплинарку, это под трибунал пойдёте. Я сейчас может и не командир части, но офицером быть не перестану, даже если придётся заново родиться! И звание своё я заслужил не задницу протирая по кабинетам.
– Да неужели? – оскалился вдруг командир. – А знаете, Геннадий Михайлович, я вот думаю, а не пора ли вам квартиру, что вы получили как командир и отец троих детей, а ваша жена, как высокопоставленный член партии, вернуть?
– По выходу на пенсию я имею право проживать в части, – отмахнулся от угрозы Генка.
– Вот именно. Проживать в части, вот и будете проживать в малогабаритах, – кивнул он в сторону бараков, в которых мы жили, когда только приехали в часть. – Сменили должность, будьте любезны, сдать и должностное жильё. Как положено!
– Да неужели? – мы и не заметили, как к нам подошёл Костя.
Тёмные брюки с такой острой стрелочкой, что казалось, что об неё можно порезаться. Спортивных штанов или джинсы он в принципе не признавал. Тëмно-синий свитер с высоким горлом и сшитый на заказ кожаный плащ чёрного цвета. Обручальное кольцо, печатка и часы. Браслет давно другой, а сами часы те самые, заработанные одним далёким летом.
– А бумагу с инструкцией на этот случай покажешь? Пока тебя самого не сменили, – Костя говорил спокойно, едва заметно улыбаясь.
Но у меня мороз пошёл по коже от его взгляда и тона.
– Вы кто вообще такой и что вы себе позволяете? Это угроза? Я командир части… – почувствовал что-то такое и новый начальник.
– Да все вы командиры, пока в чужих руках обсераться не начинаете, – лениво и очень нехорошо усмехнулся Костя. – А на экскурсиях в Туменских оврагах и не такие терялись. Пока никого не нашли.
– Это что было? – спросил сына мрачно хмурясь Гена, когда новый командир почти сбежал.
– Рыкнул на падальщика, – пожал плечами Костя. – Нет у него такой возможности, взять и выселить вас. Только если обманув. А я дал понять, что лучше не надо.
И подобные моменты были лишь первыми из многих и многих других. К удивлению, началась вырубка леса на большом участке прямо по границе с частью. С ещё большим удивлением мы узнали, что там идёт стройка. И в качестве строителей там солдаты, а строится особняк для командира. При этом ежегодный ремонт в части отменился, хотя каждый год согласовывали комиссию, которая обходила с проверкой каждый склад, каждую постройку. В части даже не побелили бетонные основы под клумбы, бордюры и колонны клуба, штаба и медчасти.
Генка бушевал, но сделать ничего не мог. По ведомствам и министерствам места занимали непонятно откуда и как появившиеся люди.
– Пап, ну если командующий ВДВ теперь Грачёв, то чего ты хочешь? – возмущался Мишка по телефону. – Я учился с ним в одно время, как он погоны получил загадка.
Генка всё чаще хмурился и молча смотрел в окно.
В девяносто первом у нас появилась привычка включать новости только с утра. Чтобы к вечеру хоть немного успокоиться. К счастью, Эдик Елизаров смог добиться служебной проверки, и нового командира сняли с должности за растрату. И не просто сняли. Он был уволен в запас с понижением в звании. Для тех, кто хоть немного понимал, подобная запись фактически была маяком, что человек почти сел. Часть, сначала временно, а потом на постоянной основе передали молодому майору, приехавшему лет восемь назад из Ашхабада. Генка возлагал на него большие надежды и именно его готовил на своё место. Так что новый командир стал частым гостем у нас дома.
От него мы и узнавали подробности происходящего.
– Как так? Финансирование срезали почти на сорок процентов! – возмущался наш бывший начфин.
Но на какое-то время удалось поймать обманчивый баланс. Но это был тревожный покой. Когда вроде всё хорошо, но даже отпуск через два месяца боишься планировать. В таком состоянии мы прожили два года. Вроде уже на пенсии, а всё равно вся жизнь крутилась вокруг дел части. Хотя постепенно в нашу жизнь стали приходить и другие увлечения.
Гена пристрастился сидеть летом на берегу небольшой, но рыбной речушки, до которой нужно было ещё два километра идти пешком.
– Вот думал в детстве так нарыбачился, что и за даром не надо, и с доплатой не пойду. А в старости что-то потянуло, – смеялся он двадцать пятого июля девяносто третьего года.
– Вы сегодня надолго? – спросила я, кивнув на уже ждущего у двери Баюна.
Наш кот преданно и верно ходил на рыбалку с Генкой, получая свою часть улова.
– Да нет, что-то в висках ноет. Сейчас в сарай зайдем, вторую удочку возьму. И часа три посидим. Может голова пройдёт, а нет, так раньше придём. – Обнял меня Генка перед уходом.
А через полчаса я услышала, как кот дерёт когтями дверь и истошно орёт.
– Баюн? – удивилась я такому поведению кота. Но Баюн в дом не пошёл, а отбежал к лестнице. Я догадалась, что он меня зовёт. Не передеваясь, я побежала за котом.
– Дина? Что случилось? – спросила меня Полина, встретив у подъезда.
– Не знаю, кот вон прибежал и зовёт за собой, – ответила я.
– Погоди-ка, – встал со скамейки её муж. – Вместе пойдём. Не ладно что-то похоже.
Глава 33
Наш сарай мало походил на сараи в привычном понимании. Скотину мы давно не держали. Полы Гена давно сменил. Там внизу была залитая бетоном основа, на которой лежал керамзит, и сверху доска. В погреб, где хранились овощи и закрутки на зиму, вела прочная и широкая лестница. Здесь был обязательный для Гены порядок. Инструменты, ведра, банки, всякие болтики, гвоздики, лопаты. Отдельно лежали старые комплекты постельного белья. Как говорил муж, на ветошь.
Здесь, на всегда чисто выметенном полу, на растеленном старом пододеяльнике Гена и прилёг. Видно голова сильно закружилась или резко усилилась боль, на которую он жаловался с утра.
Где-то в душе, так глубоко, что и сама я этих закоулков не знала, родилось понимание произошедшего. Но сердце, пламенно и яростно, отрицало саму мысль об этом. Володя Елизаров присел рядом с Геной, поднял голову, взглянул на меня, и опустив взгляд отрицательно покачал головой.
– Почему? – только и смогла произнести я.
Этот вопрос бился в голове почти весь день. Я смутно понимала, что происходит вокруг. Старательно удерживая себя на каких-то необходимых делах. Милиция, врачи…
– Никаких признаков насильственной смерти. – Опустил голову наш участковый, передавая мне копию протокола осмотра. – Врачи говорят кровоизлияние… Но ведь крепкий ещё и молодой…
– Мы с Геной двадцать восьмого года рождения, – зачем-то сказала я. – Я даже старше на несколько месяцев.
Наш участковый, совсем молодой парень. Из тех, кто и родился, и вырос в части. У него вся жизнь прошла при командовании Генки. Для них мой муж был и силой, и властью. Такой своеобразной постоянной величиной. И таких в части было очень много.
– Дина Тимофеевна, может в штаб? – спросил меня Генкин приемник. – Многие захотят прийти, проститься.
– Пусть приходят. Это его дом, и он будет здесь, – не согласилась я.
– Дина, может Аля лучше у нас побудет? – тихо спросила Рита.
Они с мужем сегодня возили девочек в зоопарк, и новости узнали только вернувшись. Я в этот момент стояла перед шкафом, думая, чтобы выбрал для последнего пути сам Гена.
– Я никуда не пойду! – внучка с Баюном на руках стояла, прижавшись к дверному косяку.
– Спасибо, Рит. Видишь? – ответила я.
– Да, – кивнула Рита. – Упрямая. Тяжело, но может и правда она должна быть здесь.
Я всхлипнула, хотя умудрялась держаться. А может дело было в уколе, что сделал мне врач, приехавший с Игорем. Я не позволила забрать мужа в морг, не позволила чужим людям готовить его к прощанию. Как заведено было у нас в деревне, обмывала сама, холодной водой.
– Вот, – хмурая Аля подошла к шкафу и дёрнула за вешалку, обмотанную белой простынëй.
– Да, – обняла её я. – Иначе я его и не представляю.
Парадная форма, алые погоны с тремя полосами золотого галуна и тремя золотыми звёздами, скрещенные пушки на петлицах. Награды, заслуженные Генкой за его долгую службу. Мундир был в идеальном порядке. Впрочем, форма для Гены была не просто одеждой. Поэтому и висела она сейчас наглаженная, начищенная, завëрнутая в простынь, чтобы не пылилась и не выгорала. Уже перед тем, как надевать китель, я по наитию сунула руку во внутренний карман. Небольшой кожаный кошелёк из двух переворачивающихся половин. Я таких давно уже не видела, думала, что их и делать перестали из-за неудобства. Генка вот сохранил. Правда использовал, как обложку для двух фотографий. На одной он сам с внучкой на плечах. С тех самых, первых в жизни внучки, учений. А вторая была сделана сорок лет назад, двадцать пятого июня, в день нашего выпуска и нашей свадьбы. Я тогда сильно волновалась, что из-за того, что мы два часа ждали, когда будет готово это «моментальное» фото, опоздаем на поезд.
Я думала, что та фотография давно потерялась с нашими переездами и жизненными перипетиями. И ведь не сказал за столько лет!
Все разошлись, и уже никто не смел тревожить наш дом до завтрашнего утра. Я сидела в зале, рядом с гробом мужа и держала его за руку. Молча разглядывая черты лица. Те, кто его видел сегодня, тихо шептались, что словно помолодел и улыбается во сне. Я не замечала, хоть и смотрела не отводя взгляда. Но видела совсем другие картины, события и время.
Рыжего долговязого и улыбчивого мальчишку, помогавшего нам, когда мы с отцом приехали в Лопатино.
Язвительного одноклассника, приятеля по дракам, хмурого соседа, взрослого не по возрасту, помогавшего нам в войну. Столько страниц в моей жизни было накрепко связаны с Генкой.
Резкий грохот словно заставил меня очнуться.
– Гроза, – произнесла Аля. – Утром было солнце, а потом весь день собиралась и вечер.
К десяти годам она начала меняться. Ещё сильнее похудела, вытянулись ноги и руки, удлинилась шея. Сейчас они с подружкой напоминали двух журавлят. А вот привычки не изменились. Аля сидела на подоконнике, положив подбородок на согнутые колени. Напротив неё сидел Баюн. Света я не включала, и каждая вспышка молнии очерчивала их силуэты.
– Знаешь, – глядя в окно произнесла внучка. – А наши предки считали молнию и гром, то есть грозу, знаком бога Перуна, покровителя воинов. Всполохи огня, гром, от которого дрожит земля под ногами… Похоже на залп артиллерийского орудия. Как будто Перун сам был артиллеристом. И гроза эта не просто так. Дедушку встречает.
– Вряд ли, – вспомнила я давнюю историю. – Твой дедушка к славянам себя не относил. Мама его была из Шамаханских выселок, поселение, куда ещё при царях переехали в поисках мирной жизни люди из шамаханского ханства. Вообще-то правильно говорить Ширванское, но звали все по столице, городу Шемаха. А вот отец…
Я долго рассказывала. Почему-то начала со своей семьи, со своей бабушки, с дедушки, которого не видел даже мой отец. О папе, о переезде в Лопатино. О первом знакомстве с Генкой и его братьями.
– Валашское княжество было отдельным государством. До тех времён, когда от одного упоминания турок, в Европе начинались истерики, было уже рукой подать. Отец Влада Цепеша заключил договор с турками, в залог своей верности он отправил двоих своих сыновей к османскому двору. Вместе с ними была отправлена дань. Дерево, серебро и мальчики в возрасте до десяти лет для службы в янычарских отрядах. Из них султан собирался вырастить преданных ему воинов, основу своей армии. Отец Влада не ценил жизнь своих младших сыновей. Он неоднократно нарушал договор, и даже участвовал в военных столкновениях с турками на стороне венгров. Влада обучали военному мастерству, владеть клинком он научился раньше, чем овладел грамотой. И рос он в казармах янычар. Говорят, что его склоняли принять другую веру. В том числе и пытками. Да и ребёнку постоянно жить в тех условиях… Неудивительно, что у него был такой сложный характер. Но когда он узнал, что его отца и старшего брата убили, он бежал. Вместе с ним бежали и несколько мальчиков-валашцев, что остались верны ему, тому кого считали сыном своего правителя. Один из них, всё время старался держаться так, чтобы закрывать собой Влада. В жизни валашского господаря было много всего, но верных людей он ценил. Тот мальчик стал сотником в его личной охране. И после долгих лет войн с Венгрией, с другими претендентами на валашский престол и турками, Влад доверил своему сотнику охрану дальней башни, в которой жила его жена. По одним источникам, она была валашской боярышней, но кто, сказать не могут. Другие утверждают, что она была одной из Батори, в родстве с которыми Басарабы и так давно состояли. Она должна была вот-вот родить. Кто-то свидетельствует, что ребёнок родился мёртвым. Кто-то говорит, что был в младенчестве пострижен в монахи, чтобы не мог претендовать на престол. Ведь тогда Влад уже погиб, как уверены в семье Гены, от рук предателей бояр. И эти заговорщики, поддерживаемые венграми, устроили настоящую охоту за родственниками и приближёнными Влада. В любом случае, судьба того младенца не известна. Понимая, какая судьба его ждёт, сотник Цепеша бежал в Московию. На Руси тогда служивым и мастеровым из Европы при переселении выдавали из казны деньги на живот. То есть на то, чтобы обжиться. Вот Сотник с совсем малолетним сыном, почти младенцем и пришли служить на Русь. С тех пор и служат.
– А откуда ребёнок взялся? И где жена? – удивилась Аля.
– Да кто же знает? Там в истории самого Влада не разберёшься что к чему. Утверждают, что он был обласкан султаном, и тот даже давал ему войска. А тут сотник, – пожала плечами я.
– И опять турки? – приподняла бровь внучка в Генкином жесте. – Мдааа, мать у меня начальник карьера, отец экскаваторщик, а чуть копни и вот тебе. Претензии аж к Османской империи.
Проговорили мы до утра. Я пересказывала нашу с Геной жизнь. Без утайки, без умалчиваний, мол внучка маленькая ещё. Я говорила и говорила, глядя в темноту и держа мужа за руку.
– Твой дедушка как-то сказал, что он офицер. И что он всё равно выбрал бы этот путь, даже если придётся заново родиться. А я могу сказать, что я его жена. И, прожив с ним целую жизнь, осталась бы ею, сколько бы раз не рождалась. – Вытерла я щёки. – Когда ты вырастешь, то возможно услышишь многое о нас. Найдутся и те, кто осудит меня за то, что вернулась, что приняла его сына от другой. Аня и Тося ведь Мишу так и не приняли, и племянником не считают. И в тот момент, вспомни то, что я сейчас тебе сказала. Я ничего не потеряла, я любила и была окружена заботой и вниманием любящего меня мужа. Я получила в дар ещё одного сына. И к сожалению, я только сейчас понимаю, насколько я была женщиной. Но смогла я ею быть только потому, что рядом был мой мужчина.
– И как же теперь быть? – спросила Аля.
– Не знаю, Лисёнок. Скоро прощаться… А я не смогу. Никогда не смогу его отпустить, – заплакала я.
– И я тогда не отпущу, – соскочила с подоконника и обняла меня внучка. – Пусть теперь сидит на тучке и ждёт нас, да?
Глава 34
Только после ухода мужа, я ощутила, что в моей жизни начался закат. Ещё ощутимее это чувство становилось от того, что происходило вокруг. Военные конфликты вспыхивали повсюду, и между бывшими союзниками, и внутри наши границ. Рушилось всё, что казалось незыблемым. Рушилось государство, погребая под собой сотни и тысячи жизней тех, кто верил в это самое государство.
Вставало производство, разрывались связи поставок и товарооборота, теряли финансирование жизненно важные для страны отрасли. Законы переставали действовать, армия из элиты превратилась в позорище. А спорт стал конвейерной фабрикой кадров для криминала. Денежная реформа, окончившаяся в результате таким обвалом рубля, что проще было сказать, что рубль просто перестал существовать.
Танки в Москве, война на Кавказе, бандитская вольница по всей стране, обесценивание всего, за что наши родители погибали, а наше поколение щедро жертвовало своей жизнью ради восстановления из послевоенных руин и процветания. Мы верили, что передадим детям и внукам огромную, богатую и сильную страну. Но уже мы сами видели, как превращают итог нашей жизни в ржавый, изломанный остов.
С девяносто четвёртого я каждый день смотрела все выпуски новостей, ожидая страшной новости о приказе о вводе дополнительных войск в Чечню. Я ждала и боялась услышать о Псковской дивизии ВДВ, где офицером служил Миша.
Репортажи из Чечни слились в одну страшную картину. А я не могла перестать их смотреть, боясь, что сын скроет от меня своё участие.
В тот день был большой репортаж из какого-то госпиталя, и я внимательно вглядывающаяся в экран, заметила, что на столе за врачом, бодро рассказывающем о том, как всё хорошо, и что раненные бойцы идут на поправку, высокой кучкой лежат военные билеты. Все в крови. Как жена военного я знала, что военники носятся во внутреннем кармане гимнастёрки, под бушлатами и бронежилетами. И состояние этих военных билетов красноречиво опровергало ложь врача.
Экран телевизора погас. А эта залитая кровью кучка документов стояла перед глазами. Звонок телефона заставил испуганно вздрогнуть. Звонил Миша, как много лет назад сообщая о том, что отправляется в горячую точку.
– Мам, ты чего? Ты плачешь что ли? – спрашивал он. – Зря я позвонил.
– Нет, Миш, всё хорошо. И ничего не зря, – каждый вздох почему-то давался с трудом. – Ты должен был мне об этом сказать! Мы тебя ждём. Я и Аля.
Пообещав обязательно обнять за него Алю, я повесила трубку. И почувствовала, как просто упала вдоль тела рука, а сама я начала заваливаться на бок, потому что перестала ощущать одну ногу.
– Бабушка! – подскочила ко мне из кухни Аля. – Ты чего? Плохо? Болит?
С ужасом я понимала, что губы и язык онемели и не слушаются. Мимо пронеслась Ксана. Почти сразу появилась Полина и следом Рита.
– Тише, сейчас фельдшер из медчасти придёт, – успокаивала меня Полина. – За ним Ксана побежала.
– В пинки пригонит, она у нас такая. – Добавила Рита, вызывая скорую.
И фельдшер, и скорая появились очень быстро. Да и подруги, обе медики, помощь начали оказывать сразу. Старое, измученное тревогами и страхом, сердце не выдержало. Я оказалась на несколько месяцев прикованной к кровати. И всё это время, кроме переживаний за Мишу, у меня были ещё две постоянные темы для размышлений. Незаметно для меня, но неоспоримо, Аля выросла. Не важно, что в сентябре только тринадцать лет стукнет. Мы никогда не учили её, что когда она станет взрослой, то должна будет заботиться о нас. Но для неё это оказалось само собой разумеющимся. Она убиралась во всей квартире, готовила есть. Прибегала домой через лес, потому что так она дома была на два часа раньше. Пока я не начала потихоньку подниматься хотя бы в туалет, убирала за мной. Помогала мыться. Сама следила за приёмом лекарств, делала мне уколы и массаж от пролежней. Уколы они с Ксаной навострились ставить на курсах подготовки, что проводили в медчасти для детей. А как проминать мышцы её научила наш фельдшер.
А вот куда менее радостными и более тревожными были мысли о том, что я, как и все люди, могу внезапно умереть. Опека оформлена на меня, и в случае чего, девочка может оказаться в детском доме.
Такие мысли посещали не только меня. С этим же разговором пришёл и Костя. Восстановить родительские права сына и снохи было проще всего. Но нужно было уговорить саму Алю. Когда Костя озвучил ей наш с ним план, Аля встретила его в штыки и резко отказала.
– И зачем мне это счастье? Я не из тех, кто радуется, что его обосрали, заявляя, что это к деньгам, – сложила она руки на груди.
– Так надо, – сказал ей Костя, проигнорировав резкие выражения.
– Кому? Мне нет. Я если что, на кухне, – внучка развернулась и ушла.
Уговаривать её пришлось мне и долго, подробно объясняя, зачем это надо и для чего.
– То есть, это как бы гарантия, что я не попаду в детдом, и ты перестанешь переживать? – хмурилась внучка.
– Да, – ответила я.
– Мне ведь придётся с ними жить? – уточняла Аля.
– Недолго, опека будет проверять только в первый год, – объясняла я.
– Недолго? Бабушка, пять лет! У нас в стране, между прочим, столько дают за преступления средней тяжести! А тут ещё и с этой, – Аля очень серьёзно была намерена становиться прокурором во взрослой жизни.
А вот мать она терпела, но не принимала. Я опасалась, что с этим будут большие проблемы, но даже не представляла насколько.
– Рит, Ксана ничего про Алю не рассказывает? – спрашивала я уже спустя полгода, после возвращения Али к родителям.
Её радостная улыбка и заверения, что всё нормально, меня не обманывали. Но иного ответа от неё я и не надеялась получить. Внучка похоже решила меня не волновать, и ради моего спокойствия умолчала бы даже о серьёзных проблемах.
– Ксана. Про Алю. – Хмыкнула Рита. – Сама-то поняла, что спросила?
Зато потом новости посыпались, как из решета. Сначала, в конце мая девяносто седьмого Аля вдруг устроилась на работу. Разнорабочей, а позже уборщицей на завод.
– Мам, я приеду, и сам башку ему сверну! – рычал в трубку Миша, к счастью вернувшийся из Чечни уже в сентябре девяносто шестого. – Ну, явно Алька не просто так за тряпку взялась. Тринадцать лет! У нас что? Война и трудовой фронт?
Сама Аля объяснила своё решение тем, что раз она получает зарплату, и сама платит свою часть коммунальных платежей и даёт на продукты, помимо выполнения перечня работы по дому, то она имеет право голоса и с ней придётся считаться. Лучше всего проговорившись о проблемах в семье сына.
А потом посыпалось. Участие в поисковых отрядах, давние занятия и соревнования по борьбе. Аля и борьба у меня вообще не складывались. Внучка принесла своё кимоно и пояс. Да и одевалась она так, что я уже и не помнила её в платьях. И вдруг, внезапный отъезд внучки в монастырь к Тосе.
В историю, что Аля соскучилась по Тосе я не поверила, да и что надо помочь двум старушкам, Тосе и Курико, тоже. А вскоре состоялись два случайных разговора, которые и приоткрыли для меня эту тайну.
Сначала я встретила на улице во время прогулки нашего участкового. Он спросил про Алю, как идёт перевоспитание. Я не подала виду, что удивлена.
– Да хорошо идёт, – улыбнулась я.
– Ну и отлично! А то девочка, и дерётся, как будто с малолетки только выпустили. Да и честно сказать, наша же девочка, своя. Я каждый раз, что привод оформлял, сердце кровью обливалось, – признался он.
– Ну, прямо дерётся, – усмехнулась я, внутренне холодея.
– Да вы даже не представляете как! – вывалил на меня ворох подробностей участковый.
А спустя пару дней, во время моей ежевечерней прогулки по главной дороге части, ко мне подошла Нина, мама одного из одноклассников Али.
– Дина Тимофеевна, мне очень неловко… Но и молчать больше я не могу. И так пару месяцев себя уговариваю, – заметно волнуясь начала Нина. – Понимаете, мой отчим был очень жестоким человеком. И побои в семье были делом привычным. Бил он нас, маму и нас с сестрой, всём, что попадалось под руку. А тут Дима рассказал, что Аля ходит перед физкультурой переодеваться в туалет, а не со всеми вместе в раздевалке. Но девочки случайно заметили, что у неё синяки по ногам и спине полосами. И все думают, что это из-за тренировок. Насмотрелись фильмов про своих каратистов. Но знаете… У меня, судя по описанию, такие же синяки были. Только не от тренировок, а от ремня и резинового шланга, которым воду в стиральную машину наливали. Простите… Я может, лезу куда не надо…
– Спасибо, Нина. И вам не нужно было сомневаться, – погладила я по плечу взволнованную женщину. – Лично я, очень вам благодарна, за ваше решение.
Вечером я позвонила сыну и попросила прийти. После частичной парализации я ходила, опираясь на палочку. Хорошую такую, сделанную от души, нашими столярами.
Глава 35
– Мам, что случилось? – спросил Костя, заходя в квартиру.
– Сейчас, – ответила я, со всей имеющейся силой перетянув его по плечам своей палкой. – Нужно срочно воспитательные долги отдать!
– Ма, ты чего? – отскочил от меня.
– Как это чего? – притворно удивилась я. – Я тут ознакомилась с прогрессивной педагогической методикой. Оказывается, детей надо бить! И так, что синяки прям были. А тебя, скотину двухметровую, пальцем ни разу не тронули! Вы кроме шлепков полотенцем за все свои художества ни разу не получили! Вот и навëрстываю упущение! Руки как, не болят?
– А если по-другому никак? – спросил сын. – Если огрызается, капризничает, если велят что-то сделать, а в ответ, а почему я должна это делать? Вечно пакостит, не слушается, велишь убраться, приходишь, а она даже тряпку не намочила. Костю затравила. Что жирный, что неповоротливый, что мамин прихвостень. Мам, ты знаешь, почему Ольга так трясëтся над младшим сыном. А дочь именно по этому и бьёт! Всегда, в самое больное место. Язвит. Ольга сына Барсиком зовёт, дочь во всеуслышание заявляет, что Барсик это странная кличка для моржа. Дома из-за неё постоянный перманентный скандал! И ведь она не затыкается. Ввалишь ей ремня, через час, когда Ольга предлагает чаю попить с булочками или бутербродами, Алька смеётся, мол да, а то второй подбородок воротничком на грудь пока ещё не ложится. Ты знаешь, что твоя замечательная внучка вытворяет?
– Ты про уличные драки? – знания об этом сын от меня не ожидал.
Разговор был тяжёлым. Аля, крепко-накрепко запомнив, что мне нельзя волноваться, скрывала слишком многое. И от всех И ситуация со временем только накалялась. Если в первый год определённым сдерживающим фактором были проверки опеки, то сейчас Костя уже обратился за помощью к Тосе.
– Потому что, что ещё с ней делать я не знаю. К Ахату отправить и замуж выдать? Так она меня с другом насмерть поссорит и себе навредит уже так, что дальше некуда. Голову вообще не включает. Драки, разборки, приводы. Моего примера видно недостаточно. Там и переломы и всё на свете. – Закончил сын. – И по хорошему, там уже статья.
– По хорошему, сынок, ты привезёшь внучку от Тоси домой! И ты, вместе со своей женой, будете держаться от девочки подальше. Жить Аля вернётся ко мне. Я помню, что это моя внучка и моя родная кровь, а не бесплатная рабсила, на которую можно повесить и огород, и уборку с готовкой дома, необходимость нянькаться с твоим младшим сыном, и ещё вынудить пойти работать. Мне интересно, тебя не коробило от того, что твоя дочь фактически платит за то, чтобы жить в твоём доме?
– Она хочет самостоятельности, требует, чтобы мы спрашивали её мнения. И она уверена, что мы обязаны относится к ней как к взрослой. Ничего страшного, если она поймёт, что быть взрослой это трудно и сложно, и совсем неплохо, если все эти сложности берёт на себя кто-то другой. Да, решает за тебя, но и все твои проблемы и сложности тоже решает этот кто-то. – Не согласился со мной Костя.
– Главное, чтобы ты и твоя семья не стали главной проблемой и сложностью для Али. А то ведь она её решит. Молча, резко и жёстко. – Предупредила я.
– Мам, она упёртая! Она притворяется, никогда не поймёшь, что у неё на уме. Да, она никогда не жалуется, никому. Но она и никогда не уступит, даже ради своего блага. Она у нас как-то восемь с лишним часов простояла в углу, но не пошла просить прощения. Ни разу ни подошла! Всё и всегда должно быть по её! – возмущался Костя.
– Это называется, сынок, умение ставить цель, обладание чёткими моральными ориентирами и принципами и наличие характера. – Рубила я. – А ещё способность сохранять верность себе вне зависимости от цены. И мне горько от того, что ты этого не понимаешь. Воспитывали ведь вас одинаково. Всех вас, троих сыновей и внучку. Но воля, характер и стойкость, вдруг отросли у девочки!
– Это твёрдолобость и упёртость! Мам, ты реально думаешь, что она сможет выжить, не научившись уступать, подчиняться и лавировать? – вздохнул Костя.
Но вот ехать пришлось не за Алей, а на похороны моей старшей сестры, Анны. Я не видела внучку несколько месяцев. А увидев, усмехнулась. Время у Тоси с Курико Лисёнок провела не зря. А может сыграл свою роль возраст. Всё-таки пятнадцать. Уже считай девушка. Курико смогла за очень недолгий срок сделать невозможное. Аля перестала агрессивно ввязываться в любой спор с отцом. По крайней мере, она больше не смотрела на соперника в упор, зло прищурив глаза. Она едва заметно улыбалась и опускала взгляд вниз, пряча его за ресницами.
– Что-то не так, мам. Совсем не так, – делился со мной сын уже в первый вечер. – Я нутром чую… Словно в узком коридоре должен пройти мимо бойца с заточкой. Вот и она такая же.
– Кицунэ, как и любое дитя, была подобна солнцу, – прозвучал за нашими спинами голос Курико. – А теперь она взрослеет.
– И перестала всем светить? – насмешливо хмыкнул сын.
– Почему? Просто свет может быть разным. Вы знаете, во время извержения вулкана, никто не жалуется на темноту. Значит света достаточно. – С хорошо слышимой гордостью и ехидством ответила ему Курико. – Ну, или желающие пожаловаться не выживают.
А вскоре, почти сразу за Аней ушла и Тося. В день её похорон закончился и путь её Тени, как мы звали между собой Курико.
– Простите, сëстры. Но я пока не могу. Мне нужно дотянуть девочку хотя бы до восемнадцати. – Тихо произнесла я над могилой Тоси перед отъездом.
Правда приехала я сразу в больницу. Две таких поездки сильно меня подкосили. И Игорь слышать ничего не захотел, уложил меня в ведомственную клинику на профилактику инфаркта. На его сторону встала и Аля. Она жила на два дома. Будни у отца, из-за близости школы, работы и более удобной дороги до спортклуба, а выходные и каникулы у меня. Компанию ей составлял алабай, быстро превращающийся из умилительного пухлого комочка в крупного и опасного зверя. Дарс не терпел повышенных тонов рядом с хозяйкой, и сыну со снохой пришлось учиться ругаться шёпотом. Про замахи и вовсе пришлось забыть. Сноха чуть не осталась без руки, рискнув попытаться дать Але пощёчину.
