Текст книги "Три сестры. Диана (СИ)"

Автор книги: Дина Сдобберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Annotation

Дина Тимофеевна, младшая из сестер Сдобновых, прожила долгую и насыщенную жизнь. И свой путь в этом мире заканчивала с чувством благодарности к судьбе. Но мудрая Старуха с косой решила, что для столь яркой души найдется еще много очень важных дел.

Тайна древней королевы и юной графини, тайная служба империи и старший йерл, неугодный муж и целый приют прилагаются. Но главное, кто такие на самом деле фрау Анна и графиня Таисия?

Три сестры. Диана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Эпилог

Эпилог

Эпилог

Эпилог

Три сестры. Диана

Глава 1

Уже завтра ночью должен наступить новый две тысячи второй год. Хотя, если учесть, что через несколько минут пробьёт полночь, то уже сегодня. И давно бы пора идти спать, но я чувствую, что бесполезно. Старость бессонницей не удивишь, старость встречает её, как давнего друга. Только вместо долгих задушевных разговоров, мысли и воспоминания. На широком подоконнике, только наполовину заставленном горшками с геранью, лениво потянулся крупный чёрный кот. Покрутил головой и громко, тягуче замурчал. За это мурлыканье я его и назвала Баюн.

Уже больше тринадцати лет прошло с тех пор, как мы с сёстрами нашли троих полузакопанных кем-то котят. Я взяла мелкого, худого и длинноногого котёнка для пятилетней внучки. И помню удивлённый взгляд мужа, когда он встретил меня в аэропорту с котом в птичьей клетке в руках.

И внучка уже выросла, студентка факультета аналитики национальной экономики, совсем недавно вернулась с полугодовой стажировки из Лондона. Ради этого ей пришлось сдавать летнюю сессию досрочно и брать отпуск почти на весь первый семестр второго курса. Зато сейчас сидела и готовилась к зимней сессии.

Да и Гена давно ушёл, и сëстры… Остались вон я и Баюн. Задержались уже, но мне было важно дотянуть до восемнадцатилетия внучки. Определённый рубеж. Ей конечно и раньше сам чëрт был не указ, но теперь для этого есть законные основания. Вспыльчивая, дерзкая, не желающая молчать вообще не перед кем. Такой характер бы, да мальчишке! Но достался вот, Чернобурке.

И хотя новый год я всегда отмечала у одного из сыновей, где решали собираться, дома пахло хвоей и мандаринами. Алька позавчера прилетела прямо после экзамена и полдня генералила и украшала квартиру. Сбегала на войсковую пилораму, притащила несколько сосновых кругляшей с дырой посередине. В это отверстие насовала еловых веток, а под дно поставила специально оббитые по краям и отмытые жестяные банки из-под селёдки с водой. Их для этой цели и хранили. Это её Генка приучил, он так делал ещё в детстве. Сколько этих ёлочек было потом высажено вокруг части! Свежие еловые ветки умудрялись пускать корни, и порой новогоднее украшение не осыпалось и не выносилось на мусор, а пересаживалось и переселялось на балкон. А через несколько лет высаживалось на новую делянку.

Сейчас в еловой зелени прятался штаб, казарма, старый пожарный пруд. Ели украшали дорожку к военторгу. Настоящим еловым бором был окружён детский садик. Когда-то мы с женой начфина части просто своровали саженцы прямо от Кремля. Там как раз обновляли аллею. Забили багажник и салон служебной «Волги», и отправили солдата-водителя в часть. А сами, компанией на четверых, отправились домой на электричке.

Высаживали мы их широко, вольготно. Вон и сейчас ветки голубых " кремлёвских' елей опускаются почти до земли. Только специально редко посаженные рябины пламенеют ягодами, привлекая стайки птичек. И неизменно радуя малышей. Да и сам детский сад, выглядывающий из-за заснеженных деревьев, напоминает сказочный домик.

Почти сорок лет назад, когда я приехала сюда, после примирения с брошенным мною мужем, здесь было три кпп и столбы с колючей проволокой вокруг холмов, поросших невысоким осинником. Да романтично поблëскивало уже оттаявшее болотце в низинах между холмами.

– Это что? – спросила я в тот день, медленно спуская с рук сына.

– Войсковая часть стратегического назначения, Диночка! Охраняемые склады боеприпасов всего военного округа, – с гордостью улыбался огненно-рыжий Генка. – Видишь, высоко взлетел.

– Гена, – пытаясь сообразить, где ночевать с ребёнком, спросила я. – Я части не вижу. Часть вот эта, о которой ты говоришь, она где?

– Маааа! – заверещал совсем маленький тогда Игорь. – Ма! Бель!

Он ещё не всё понятно говорил. Но одним из любимых героев у него почему-то была белочка из Пушкинского Гвидона.

– Это не белка, – засмеялся Гена. – Это хорёк. Их здесь уйма. А ещё зайцы. Те наглючие! Вообще не боятся. Но они не опасные. Вот ребята за неделю до моего отъезда на обходе кабанов видели. Представляешь, Дин, к людям вышли из своей глуши.

– Ген, мне кажется, что это кабаны не поняли, чего это люди припёрлись к ним в глушь! – выдохнула я.

Сейчас я, сидя у окна на третьем этаже офицерского дома, любовалась строгим военным городком. Где про каждое здание я могла рассказать, как его строили, как добивались утверждения и выделения стройматериалов. И где большая часть жителей выросла у меня на глазах, в построенном мною детском саду, где я же была заведующей.

Здесь прошла большая часть моей жизни. И, безусловно, лучшая. Здесь не было тяжёлой памяти. Здесь родился мой младший сын. Сюда мы с мужем принесли из роддома внучку, считая, что не важно, сколько дней она проживёт. Но эти дни будут здесь, дома. А дома как известно и стены помогают.

На верхней полке старого буфета ожили часы. Старые, их ещё моя бабушка приобрела до революции.

Раз в сутки опускалась панель средней части, и под тихий переливчатый звон луна и звëзды медленно опускались, а солнце поднималось.

Сегодня что-то произошло, ночные светила до конца не опустились, а солнце замерло на подъёме. И часы замолкли. Баюн вскинул голову и прищурил свои глазищи, глядя на часы.

– М-да, – вздохнула я. – Похоже, всё, сломались. Их и раньше-то починить целая проблема была. Сейчас, наверное, и не возьмётся никто.

Неожиданный грохот рядом заставил вздрогнуть. Чёрно-белая сорока целеустремлённо билась в окно, не замечая, что теряет перья. Баюн, утробно зарычав, вытянулся и ударил лапой по стеклу. Надрывно и истерично треща, сорока неровно отлетела в сторону.

– Вот оно что, – проводила я её взглядом. – Жаль, если в этот день уйду. Испорчу сыну день рождения.

Тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, на окраине станицы Полтавская Краснодарского края, я родила своего старшего сына, Игоря. Поэтому и Новый год мы обычно отмечали у него, поздравляя сначала с днём рождения. Но уже лет пять, после того, как младший построил большой дом в соседнем с частью посёлке, собирались у него. Места больше.

– Успокаивать пришёл? – улыбаясь я гладила кота, спрыгнувшего с окна ко мне на колени. – Да мне не страшно, родной. Это была очень долгая жизнь. Полная побед и поражений. Но я жила в великое время, когда кругом, по одним со мной улицам, ходили герои.

Уходить я действительно не боялась. Вот оказаться запертой в немощном теле, прикованном к кровати, это страшно. Обе своих частичных парализации я вспоминала с ужасом. И верила, что вставала благодаря и ради Альки. А сейчас почему-то поселилась уверенность, что Костлявая решит в этот раз последнее слово оставить за собой.

Я смотрела в окно на заснеженные ели, а видела только-только начавшие цвести молодые яблоньки, посаженные отцом.

Глава 2

Как и у многих в моём поколении, моё детство закончилось в сорок первом году. Ещё вчера, совершенно беспечные, мы носились стайками вдоль улицы, с холма к реке, к небольшой заводи, где всей лопатинской малышнëй ловили раков, в лесок, чтобы присмотреть уже подходящие ягодные полянки.

Или помогали родителям. В каждой семье, у каждого её члена, даже самого маленького, были свои обязанности. И все всегда были при деле.

– Никогда не смотрите на то, кто и как живёт. Не говорите, что вот они богатые, – учила нас бабушка, вдова потомственного ростовщика из еврейских переселенцев. – А когда хочется так сказать, всегда вспоминай, что обсуждая чей-то достаток, ты говоришь о собственной лени и глупости. Богатство под ногами лежит, его всего-то и надо, что поднять. Но спину погнуть придётся.

Эти слова мы с сёстрами друг дружке и повторяли, когда собирали небольшие камни-окатыши и выкладывали ими дорожку вокруг забора на метр, широкую площадку перед воротами, дорожку от ворот к дому, бане, сараям, леднику. Чтобы грязи возле дома и на дворе не было.

– Что, девоньки, спина никак болит? – спрашивала бабушка.

– Ага, – кивала я, утаптывая камни в подготовленной для этого небольшой канаве.

– Зато дом со стороны смотрится красивым и богатым. – Фыркала Тося. – Это от богатства спину ломит!

– Нет, это от жадности. Могли бы и не поднимать эти камни, не таскать, и не укладывать. – Усмехалась бабушка.

Такие её присказки почему-то запоминались. Просто врезались в память, и гораздо надёжнее, чем всякие поучительные нравоучения.

И буквально за день мы стали взрослыми. Маленькими по возрасту и росту, но постаревшими в душе. Мы взрослели, провожая отцов и братьев на фронт. Коротая время в тревожном ожидании почты. Видя почерневшие лица своих односельчан, получивших похоронки. Замирая у приёмников, когда звучали слова, останавливающие всё вокруг.

«От Советского Информбюро»…

Мы старели, слыша, что неся тяжёлые потери отступили какие-то части, о продвижении немецких войск, что означало, что наши войска отступили. Или уничтожены, или попали в плен. Мы точно знали, в каких частях служат наши. И не только родные, но и соседи. Но переживали за всех. И неважно в тот момент было, что речь идёт о совершенно незнакомых нам людях. Это была общая боль. Одна, но разделённая на миллионы людей.

Много позже я в мыслях часто возвращалась в то время. Мне казалось, что огромный подвиг всего народа, всей страны зарождался в тех самых моментах и в этой общей боли. И победа, и восстановление почти половины страны из руин и попелища, и стройки, и резкий рост достижений всего и вся… Всё это рождалось в напряжённой тишине у приёмников, под голос Левитана.

Но тогда… Я рыдала. Уткнувшись в холодную стену дома, среди грязного и просевшего мартовского снега. В тот момент, мне казалось, что я ненавижу весь мир. За его несправедливость. За эту войну. За эту похоронку на отца. Моего сильного, умного папу. Может он и выглядел старше своих лет, но у него за плечами уже была одна страшная война, ранение, болезнь. У него было слишком много морщин и усталый взгляд. Но когда папа улыбался, казалось, что всё вокруг становится иначе, светлее и проще. А уж когда отец брал в руки гармонь…

Первое время после похоронки я постоянно натыкалась на бабушку. В школу иду, и бабушке вдруг пройтись приспичило. А ходила она с палочкой. Точнее с тяжёлой такой тростью, высокой. Больше похожей на посох.

– Боярыня наша, столбовая, – беззлобно хмыкали ей в след односельчане.

– Да не столбовая, а Сдобнова, – смеялась бабушка Нателла или Наташа, как её звали односельчане.

Сижу на занятиях, бабушка мимо окон гуляет. На реку пойду, и она за мной.

– Ба, ты чего? – не выдержала как-то я. – Сторожить что ли вздумала?

– А то нет? Ты ж на норов дурная, да и возраст самый тот, когда уже семя сильными, умными и самыми-самыми мнят. Отец твой примерно в твои годы из дома и сбежал. И тоже на фронт. – И не думала скрывать и юлить бабушка. – Или думаешь, что про ножики твои припрятанные я не знаю? Ты мне скажи, ты что с этими ножами против пули делать будешь?

Стерегла меня бабушка, стерегла, а старших упустила. Аня ушла почти сразу, Тося чуть позже, через год. А семья осталась на мне. Ну как семья, мама и бабушка. Не знаю, как вышло, но я себя чувствовала в ответе за них. Может, из-за слов обеих сестрёнок перед их уходом, чтобы берегла маму и бабушку. Может, из-за примера соседа, одноклассника и друга, живущего в доме напротив огненно-рыжего Генки Перунова.

Там от семьи с тремя сыновьями осталась только мать, младшая сестрёнка Раечка и он сам, пацан пятнадцати лет. Но он уже был в доме за «мужика». И дрова рубил, и воды таскал, и снег чистил, и рыбу ловил и сушил, и в лес ходил, и огород копал, и по дому где что надо ремонтировал.

Речка у нас была небольшая, но рыбная. Во время войны она хорошо выручала деревню. Рыбу ловили и часть ели, часть заготавливали. Солили и сушили до деревянного состояния, чтобы она пролежала как можно дольше. А потом, зимой закидывали эту рыбку в кипящую воду и варили похлёбку. Такая сухая рыбная консерва.

Вот и я стала дома за такого «мужика». Убиралась, старалась как и все, за лето и осень собрать побольше запасов и трав. Лекарств было мало. К счастью, моя мама умела работать с реагентами и получать необходимое, проводя различные реакции. Она всегда говорила, что всё подробно расписано, и нужно лишь прочитать и повторить. Поэтому к нам в Лопатино в аптеку ехали даже из соседних деревень. Но и травяные сборы мама составляла, и готовила различные травы, чтобы зимой можно было сделать отвар.

– Ведьма наша, аптечная, – называли её в селе.

Злобы в этом не было. Как и попытки как-то оскорбить. Мамины знания уважали, к ней бежали раньше, чем за врачом. А то что ходит и травы с корешками по лесам окрестным собирает, так ими же потом и лечит. Многие ещё и помогать ходили.

– Учись, Диночка. Завидной невестой будешь, с материной-то наукой, – часто советовали мне.

– Война у нас, а вы про невест, – бурчала я.

– Война. Но рано или поздно и эту беду перемолотим. А вам жить ещё. – Непрестанно неслось в ответ с необъяснимой житейской наивной верой в лучшее и мудрой тягой к жизни, не смотря ни на что.

Глава 3

– Приказ Верховного Главнокомандующего войскам Красной Армии и флоту… – эти слова, прозвучавшие однажды, были сродни тому самому салюту тридцатью залпами из тысячи орудий.

Даже спустя столько лет, я помнила каждое слово. Каждый вспыхивающий взгляд.

– Победа? Вы слышали, победа⁈ – то ли спрашивали, то ли сообщали все вокруг друг другу.

Невозможно было удержать внутри ту бурю, что была рождена этими словами. Она рвалась наружу смехом, радостными криками, слезами, которые никто не скрывал.

– Мам! Слышала? Победа же! – влетела я в дом. – А ты что это делаешь?

– Как что? Ты же сама сказала, что Победа. – Перелила горячую воду в ведро для полов мама, и снова ставя другое, с холодной, на печь. – Значит Война закончилась. Такая беда ушла, а за такой гостьей, как за смертью, полы нужно как следует вымыть, чтобы обратно не пришла.

Как бы странно это не звучало… Но убирались в тот день везде. То ли радость требовала немедленных действий, а уборка была самым простым выбором. То ли и правда верили в эту присказку, что за бедой нужно полы вымыть. Даже дорожки от дома и вдоль забора прометались берёзовыми вениками. И как-то так вышло, что и общую дорогу мы вымели, подняв облако пыли.

А вечером, в двадцать два часа, когда должен был начаться обещанный салют, Генка вышел за забор и сделал три выстрела из старого охотничьего ружья, оставшегося ещё от его отца, Михаила, сгинувшего на фронтах первой мировой.

– Дина, Дина, стой! – окрикнула меня через пару недель наша почтальонша. – От Тоси письмо! Вон, смотри, из Германии.

Письмо я принесла домой и положила на стол. И мы с бабушкой, как две кошки, всё вокруг стола ходили, да на письмо поглядывали. Но ждали маму.

– Чего это вы такие загадочные? – улыбнулась мама, снимая за порогом короткие ботинки, и беря с тумбочки толстые вязанные носки, в которых ходила по дому.

И замерла, зацепившись взглядом за конверт на столе.

– Аня, Тося? – выдохнула мама, подлетая к столу. – Что же вы молчите? И не прочитали ещё? Давно же наверное принесли!

Тося прислала несколько открыток, правда подписала, что сейчас Берлин выглядит не так. Ещё и фотографию. Она стояла в форме, в накинутой на плечи шинели, на фоне каких-то колонн и ступенек, а вокруг была огромная толпа солдат. Но главное, в том письме были несколько строк об Ане.

О старшей сестре мы ничего не знали, только то, что она ушла на фронт. Да наш сосед, военком, как-то обмолвился маме, чтоб она забыла о старшей дочери, и не вспоминала, пока война не закончится. Для её же блага.

– Разведка значит, – поджала тогда губы бабушка.

– Чего бы она там забыла? – удивилась тогда ещё мама.

– Внешность, язык, ты её кое-чему научила… – перебирала бабушка, словно думала вслух. – И правда, лучше и не вспоминать. А то здесь аукнемся, а где и как откликнется неизвестно.

С тех пор мы о сестре молчали. А если кто и расспрашивал, то пожимали плечами и не отвечали. Поэтому и буквально две строчки, что видела сестру, что жива и здорова, были так дороги. Пусть и без имени.

Но той весной для нашей небольшой семьи война не закончилась. От Ани и вовсе не было вестей, а Тося только осенью написала, что её часть выведена из боевых действий.

– Боевые девицы у меня внучки, – хмыкала бабушка. – Матрён, а не заневестится у нас там Тося-то? Девка видная, да при погонах.

– Давно бы уже написала, если б кого встретила, – улыбалась мама после смерти отца еле заметно. – Тося не Аня, в себе не удержит.

– А если он из этих, японцев? – размышляла вслух бабушка. – Интересно, если внучка жениха с тех краёв привезёт, его как считать? Как сувенир из далёкой страны или военный трофей?

– О! Тоська ещё и заикнуться не успела, а ты уже насмешничаешь! – фыркнула я, отвлекаясь от листочков с диктантами младших школьников.

Учителей не хватало, и те старшеклассники, что учились на отлично помогали. Кто-то с чтением, кто-то со счётом. Меня просили работы проверять.

– Хочешь сказать, что она бабушкиных шуток испугается? – смеялась бабушка. – А ты не отвлекайся. Вон, заранее привыкай, раз такую работу выбрала.

Эти речи были не просто так. Я планировала после школы пытаться получить высшее образование. И рассчитывала поступить в педагогический.

– Раньше как было, читать и писать умеешь, и достаточно, уже грамотный. А сейчас вон и школы уже не хватает. Институты подавай. – Ворчала бабушка.

А потом было первое письмо от Ани. Большое, с расспросами и обещанием скоро приехать.

– Ну, всё, – вздохнула тогда бабушка. – Дождалась считай девок.

Вечером она позвала маму в свою комнату, долго ей что-то говорила и отдала ключ от своего сундука, что всегда носила на поясе. А через месяц бабушки не стало.

Сильная женщина, что из девчонки-бесприданницы смогла превратиться в ту, что удержала в своих руках непростое дело покойного мужа. Вырастила сына, дождалась его с войны, страшнее которой и вспомнить тогда было нельзя. Пережила смутное время революций и гражданской войны, достойно прошла по жизни, поддерживая невестку и воспитывая внучек. И ушла, когда решила, что дождалась возвращения птенцов в родной дом. Пусть и такого.

Для нас с мамой дом вдруг стал казаться слишком большим. Ведь отец ставил его в расчёте на большую семью. А остались только мы с мамой.

– Скоро и ты уйдёшь, – вздыхала мама, заплетая мои тëмные как у папы волосы. – И то верно, не сидеть же тебе всю жизнь у вдовьей юбки.

– Мам, я учиться. – Напоминала я.

– Учиться, да. А потом работать. Или замуж куда далеко выйдешь. И что я тогда здесь одна делать буду? С эхом перекликиваться? Хоть на постой людей пускай. – Переживала она.

– Нет! Мам, не вздумай! Не для чужих отец дом ставил! – по детски категорично заявляла я. – Ты… Тебе если плохо, то ты замуж иди! Вон, всё село ждёт, чем у приезжего похождения в твою аптеку закончатся. Я попрекать не стану!

– Вооон, оно что, – хмыкнула мама.

Осенью сорок пятого, почти под заморозки, в наше село приехали несколько семей. Мы их называли подселенцами. Отдавали им пустые дома, что остались без хозяев. А работы и без того всегда хватало. Были там два брата. Один приехал с семьёй, второй был холост. Оба после фронта. И холостому, Владимиру, как говорили на селе, мама глянулась. Вот и ходил он в аптеку. Долго ходил, а потом перестал, только при встрече где в селе, долго провожал маму взглядом.

– Мам, а чего это он? – спросила я как-то.

– Историю я ему рассказала, – чуть улыбнулась мама. – Как приехал в одну деревню по соседству вот так с фронта парень, как хозяйство поднял, как завидным женихом стал. А жену себе выбрал не ровню, и достатка нет, и слава о семье не очень. Одно хорошо, родители образованные, медики. И как тот парень свою жену в люди вывел, образование дал, к уважаемому делу приставил. Как правило в доме завёл, что старшая в его доме мать, и что к ней с почтением и уважением, но жена его в доме хозяйка. Как детки появились, как каждой дочке радовался. Как на войну ушёл. И не вернулся. Хорошая вышла история, понятная. Да и Владимир не дурак. Тяжело мне без мужа, Дина, плохо. Но без моего мужа.

– Потому что вы муж и жена? – спросила я.

– Потому что отца вашего я люблю, а другой мне без надобности. – Погладила меня по голове мама.

И только потом я поняла, что о своих чувствах мама говорила в настоящем, а не как о том, что было когда-то.

Глава 4

Конец весны сорок шестого навсегда запомнился экзаменационным мандражем. Сначала школьные экзамены. Даже в войну наша Лопатинская школа работала, и ученики получали свои аттестаты зрелости. Нередко, сразу после школы уходя на фронт.

Были и такие конечно, кто решал не заканчивать школу. Что Аня, что Тося ушли на войну, едва им исполнялось восемнадцать. Кто-то переставал учиться, потом начинал заново. Иной раз выходило, как у одной из наших соседок, что в школе она училась до двадцати лет и заканчивала вместе со своей сестрой, которая была на три года младше. А я в школу и вовсе поздно пошла.

Родилась я двадцать девятого февраля, хоть и записали на первое марта. Поэтому в школу меня отдали с полных восьми лет, дали лишний год несмышлëнышем побегать. Но меня и дома научили и считать, и читать. Училась я легко и хорошо, поэтому и к окончанию школы пришла с отличием. Тем сложнее было на экзаменах. Ведь ещё нужно было и не ударить в грязь лицом.

А потом, едва дождавшись документов, я ехала в Саратов. Четыре часа, в кузове колхозного зила, вместе с ещё семью односельчанами, едущими пытаться поступать в ВУЗЫ. Рядом со мной сидел Генка, школьный друг и сосед. Но тут всё ясно, Саратовское высшее военное командно-инженерное Краснознамённое ордена Красной Звезды училище ракетных войск имени Героя Советского Союза генерал-майора А. И. Лизюкова ждало нового курсанта. Вопреки семейной традиции, Гена решил поступать поближе к дому, где оставались мама и сестра. Хотя оба его старших брата, а до этого отец, учились в Москве, в одном и том же училище. И третьего брата Перунова туда готовы были принять.

Ему наверное было проще, чем нам. Документы он отвозил заранее, как и проходил первую медкомиссию и отбор по физической подготовке. Училище имело богатую историю, так существовало с тысяча девятьсот восемнадцатого года, много раз переименовывалось. Начиная от военно-инструкторского училища и командными курсами, здесь готовили и пулемётчиков, и танкистов, и артиллеристов.

Так что Гена, единственный из нас, ехал точно зная, что обратно только в ближайший отпуск.

А вот я сначала почти не дыша искала свою фамилию в списке допущенных до вступительных экзаменов. Количество листков с фамилиями сильно сокращалось от одного экзамена к следующему. К приказу о зачислении я шла на ватных ногах. И от волнения не сразу нашла свою фамилию.

– Дина, да вот же! Сдобнова Д. Т., – тыкал в напечатанный на машинке список двухметровый Генка, пришедший поддержать по дружбе, как делал это каждый раз, когда вывешивали списки. – А ты говоришь тебя нет! Пошли, отпразднуем!

Своё поступление мы отмечали шикарно. За стоячим столиком на улице, куда мы выставили по стакану с лимонной шипучкой и по песочному пироженому-полоске.

– Товарищ курсант, ваши документы, – почти сразу остановился рядом с нами военный патруль.

– Курсант первого курса СВВКИУ РВ Перунов, – громко и чётко отрапортовал Генка, вытянувшись по струнке и приложив руку к козырьку фуражки.

– Вольно, курсант. – Вернул ему документы начальник патруля. – Значит, боги войны гуляют?

– Поступили, товарищ лейтенант, – улыбнулся Генка, убирая документы и увольнительную.

– Что, и девушка к вам поступила? – засмеялся один из патрульных.

– Нет, я в педагогический, – радостно сообщила я.

– И уже познакомились? – поинтересовался другой.

– Да мы из одного села, из Лопатино. Соседи. – в тот момент мне все вокруг казались друзьями.

С того раза у нас и повелось, каждая закрытая сессия отмечалась лимонадом и пироженым.

– Дин, ты чего не собираешься? – заглядывали в нашу комнатку на троих девчонки с курса. – Там лётчики в кино зовут.

– Не хочу на зачёте по философии педагогики кино пересказывать, – хмыкала я, ненадолго отвлекаясь от учебника. – А потом ещё в партячейку идти. Мне через три дня лекции о научном атеизме читать.

– Ааа, ну да, по партийной лестнице без сданных зачётов не подняться! – смеялись подружки.

В Саратове, как в той песне, холостых парней было с избытком. Что и немудрено, здесь было сразу несколько больших военных училищ. И лётчики, и пехота, и артиллеристы. И конечно, у курсантов были свои проторенные дорожки в общежития и педа, и меда. Так что развлечений хватало. Вот только у меня времени было в обрез. Помимо учёбы, а чтобы получать стипендию повыше, приходилось учиться на отлично, ещё была и партийная работа. А за гулянья можно было огрести неприятностей по самую макушку. Стоять на собрании перед студентами, когда тебя разносят за разгульную жизнь, то ещё удовольствие.

Я предпочитала быть на сцене, когда читала лекции или участвовала в художественной самодеятельности. От отца мне достался хороший музыкальный слух, а от мамы тонкие и длинные пальцы. Я достаточно быстро осваивала игру на гитаре, и уже к концу первого курса я начала выступать в концертах.

Были, конечно и развлечения. Назначить двум парням свидание в одно время и в одном месте, и издалека наблюдать, как они друг перед другом ходят и один на другого косятся.

Правда продолжалось это недолго. Как-то то ли и вправду нарвалась, то ли попугать хотели, но оба кавалера подкараулили меня вечером, когда я возвращалась в общежитие и прижали к стенке. Пуговицы с моего пальто посыпались от рывка. Как и весь вид «гимназистки». У нас в селе не каждый парень отваживался со мной драться. Чем бы это закончилось, неизвестно. Врятли чем-то хорошим. Вот только противники мои с хрустом и воем неожиданно отрывались от земли и разлетались в разные стороны.

Над стонущими от боли парнями разъярённой горой возвышался Генка. В училище он в одиночку мог орудие развернуть, так что силы у него за троих хватало. И кулаки у него были с человечью голову. Так что таким кулаком, да с развороту, странно, что горе-ухажëры ещё шевелиться могли.

– Вас в комендатуру сдать или сразу к моргу тащить? – рычал он на нападавших. – Пнуть бы вас, да падаль не трогаю!

– Да она… – попытались ему что-то возразить.

Это Генке-то! Пффф! До него ещё докричись с его ростом в два метра.

– Что она? А вы значит за глупую шутку, что решили сотворить? – Генка был похож то ли на медведя, то ли на лучшего колхозного быка.

Такой же здоровый, злой и рыжий.

– Так, а теперь ты! – развернулся он ко мне.

А у меня злость от драки уже прошла, остался один испуг. Я всхлипнула, отчего страшный и сердитый парень сразу превратился в заботливого приятеля.

– Напугали, да? Дин, да ты дрожишь. Ну конечно, снег кругом, а она в ботиночках на тонкий чулок! Вот приедем домой, всё тёте Матрёне расскажу. – Ворчал он, накидывая мне на плечи поверх моего пальто свою шинель.

Глава 5

После того случая, я настолько откровенно над парнями не издевалась. Могла на свидание не прийти, могла чужое имя сказать, но не нарывалась. А то ведь сама могла не справиться, а Генки рядом может больше и не оказаться.

С приятелем мы не только вместе отмечали каждую сессию, но и могли убежать в кино.

– И как это понимать? – встретил нас как-то после кино очередной кавалер, учившийся на год старше Гены.

– В кино сходили, – не поняла я. – А как ещё это можно понять?

– Понятно, – набычился парень. – Короче слушай, я как другие, этого терпеть не стану. Либо ты сейчас прощаешься раз и навсегда с ним, и чтобы его больше и близко с тобой не было, либо со мной. Решай!

– А чего тут решать? – ещё больше удивилась я. – Прощай.

– Даже не задумаешься? – спросил меня ухажёр.

– О чём? Ты сам-то головой думай. Таких как ты в моей жизни, как поездов будет. Одному вслед ещё платочком машешь, а к перрону уже другой подходит. А Гену я со школы знаю, мы в селе соседи и друзья. – Объяснила я.

– Так что это чтоб я тебя больше не видел, – непонятно отчего довольно лыбился Генка.

Вместе с ним мы и бегали на местные развалы перед каждой поездкой домой, выбирали подарки.

– Дин, смотри какие ленты. Как думаешь, Рае понравятся? – всегда спрашивал моего совета Генка.

– Конечно! – кивала я. – Только парные бери, у твоей сестры волосы густые, тяжёлые. Она же их обычно на две косы делит. Вон, белые возьми на праздник, и красные на каждый день. Она у вас в маму, темноволосая, ей красные пойдут.

Из города домой Гена всегда вëз кулёк шоколадных конфет в фантиках. И набирал разных по несколько штук. Красивые яркие фантики его сестра, Рая, выравнивала и складывала в отдельную коробку.

Маме я взяла кожаные перчатки с шерстяным подкладом. Руки у мамы были красивые, а в варежках ей было неудобно. Вот и снимала на улице. И руки мёрзли.

– Ты чего стоишь такой расстроенный? – подлетела я к Генке со свëртком серой бумаги, внутри которого прятались мамины перчатки.

– Да ничего, пошли, – попытался увести он меня от лотка с кружевными пуховыми шалями.

– Маме выбирал? – поняла я.

– Да, но не хватает. – Вздохнул Генка.

– И много? – я знала, что друг себе сигареты лишний раз не покупал, но с довольствия откладывал, чтобы домой с подарками и ещё денежку привезти.

– Много, Дин. – Буркнул Гена.

Но к счастью, не настолько много, чтобы я не смогла его выручить. И хотя питание в столовой зависело от урожая на подсобном хозяйстве института, а такие были у каждого вуза, моей стипендии отличницы в сто сорок рублей хватало на всё необходимое и на отложить маме. Поэтому двадцать рублей, которых не хватило Генке, я доложила к его подарку без сомнений. И потом, это же Генка! Он же если был должен или что-то обещал, то в лепёшку расшибался, но делал.