Текст книги "Три сестры. Диана (СИ)"
Автор книги: Дина Сдобберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
– А мать явится? – прямо спросила мама.
– К кому? От мальчика она отказалась в роддоме. Бабушка уже в возрасте, и сильно болеет. Трёхлетний ребёнок всю зиму дома просидел, ни разу не выйдя на улицу. С этой стороны вопросов не было. – Пожала плечами я. – Мам, ты мне лучше прямо скажи. Я мальчишек может зря собралась в Лопатино везти… Всех? Я ведь уеду, по саду остались мелкие доделки, с осени группы пойдут. Принимать надо, обеспечение продуктами надо, да всё надо. В августе дома сдают, переезд же. Всё собрать, там разобрать. А мальчики считай на тебе будут.
– Боишься обижать буду? – поняла меня мама. – Да мне дети не в тягость, ты так решила, поперёк тебя я не пойду. Да и пакостить тишком… Не той мы породы. У тебя если ладно, то и хорошо. Прибыло, это не убыло.
Мама часто говорила так, словно старательно подчёркивала, что она человек простой, деревенский. Я обычно в такие моменты просила её мне напомнить, кто нас с сёстрами учил латыни, и сам проводил кучу всяких реакций для получения нужного лекарства.
Ладно… Не так это всё было легко, как выглядело со стороны. И дело даже не в том, что этот ребёнок был живым напоминанием о Генкиной измене. К мальчику я не ревновала. Муж однозначно и недвусмысленно выбрал меня и наших детей. Как бы ему самому не было это сложно, но он даже не заикался о поездке в ту часть, для встречи с ребёнком. И я знала, что это было лишь моим решением, без намёков и уговоров. Но некую настороженность по отношению к мальчику и недоверие преодолеть было сложно. Этот лёд треснул не сразу. И тот момент я хорошо запомнила.
Костя, которому было восемь месяцев, спал. Игорь и Миша играли в своей комнате. Я выскочила на улицу развесить бельё. А когда вернулась, Игорь в комнате был один, а Костя плакал.
Я кинулась в нашу с Генкой комнату, где стояла детская кроватка. Рядом с ней, на низкой табуретке из коридора стоял Миша, держа на весу над кроваткой свою машинку.
– Чего ты ичишь? Хочешь бику? – услышала я и выдохнула.
Ребёнок не делал ничего плохого, просто пришёл на плач младшего. А мне стало стыдно, ведь первым желанием было просто отшвырнуть эту машинку, пока она не упала на Костю, и оттащить от кроватки Мишу.
– Миш, – осторожно придержала я машинку. – Он просто пока маленький, и по другому не может сказать, что что-то не так. А игрушки у него пока вон, погремушки всякие и неваляшки. А такую красивую машинку он просто может сломать.
– Низзя! – прижал игрушку к груди Мишка.
– Конечно нельзя, вот подрастёт, тогда и поиграете в машинки, – согласилась я с ним. – Спасибо, что присмотрел за Костей.
Довольный похвалой мальчишка убежал в общую с Игорем комнату, а я занялась притихшим Костей. Моя собственная реакция на этот момент, меня неприятно удивила. Я весь день вновь и вновь прокручивала в голове эту ситуацию.
– Что случилось? – спросил Гена вечером, когда после ужина я вернулась на кухню, оставив Костю в кроватке, а Гена мыл посуду за всей семьёй.
Я без утайки ему рассказала.
– Дин, я сейчас спрошу, а ты честно ответишь, про себя, не вслух. У тебя такая реакция была потому что у кроватки был именно Мишка, или ты просто среагировала на тяжёлую машинку над маленьким ребёнком? Просто представь ту же ситуацию, только поменяй Мишу на Игорька. И честно ответь, что ты бы сделала. – Предложил мне Генка. – Ну вот, ты уже и улыбаешься. Не так всё плохо, да?
Я действительно начала улыбаться, поняв, что закрутившись по дому, я уцепилась за факт участия в этой ситуации Миши, и не стала анализировать.
– Видишь? – улыбался Генка. – Ты слишком много от себя требуешь. И слишком жёсткие требования к себе выдвигаешь. И если Миша хулиганит, не слушается и прочее и заслуживает ремня и постановки на дежурство в угол, значит он должен получить ремня и встать в угол! Ровно как Игорь и Костя. Вот точно, чего ты не должна, так это делать какие-то уступки и послабления, опасаясь, что это воспримется через призму того, что это не ты родила этого ребёнка. Иначе он очень быстро начнёт на этом паразитировать.
– Это просто ребёнок! А ты ему приписываешь знания по психологии и манипулированию, – закатила глаза я. – Вроде как испортим мальчишку.
– Прежде чем говорить о том, что его чем-то там испортим, посмотри на Мишку сейчас, и вспомни каким я его привёз. – Не согласился со мной муж. – Мне кажется, что лучше всего он знал слово нельзя.
– Он рос с пожилой бабушкой, у которой проблемы с давлением. Естественно, что она учила, что нельзя шуметь, бегать, прыгать и остальное, – пожала плечами я.
– Твоя мама старше, как и Мария Борисовна. Что-то Игорь не такой зашуганый. – Ответил мне тогда Генка.
Поэтому и сомнений своих, примет ли мама Мишу наравне с Игорем и Костей, которому два должно было исполниться только в конце октября, я не скрывала. Как и реакцию сестёр.
– А ты говоришь, прибыло, не убыло. – Закончила я.
– Да, ситуация. – Покачала головой мама. – Только ведь знаешь, жизнь это не инструкция, не рецепт, как микстуру приготовить, и не Генкин устав, где на каждый шаг ответ расписан. Это только говорят, что жизнь дорога, а на самом деле, как нить в клубке, одни пересечения да узлы. Каждое решение всё меняет. И вроде решил, сделал от перекрёстка шаг, а смотришь, уже и на другом стоишь и снова решать надо. И решение это, каждый раз эхом вокруг расходится. По уму-то, по простому, по житейски, учудила ты конечно знатно. Нужен он тебе, мужев-то байстрюк? Тут бы зятю морду набить, да вожжами меж лопаток отходить. А нагуленное дитя, законным жёнам не приносят. И пусть хоть глиной ему лицо замазывают, то уже не твоя забота. А так… Чтобы на ребёнка безвинного суметь своей бабской обиды не переложить, и дитя не обездолить, тут ведь не разумом решать надо. Тут сердце должно быть больше разума и сильнее во много раз. Оттого и решение это как камень на воде, вон сколько кругов пошло, волной всколыхнуло. Разум он за себя, за свою шкуру думает, а не о других. Только знаешь, дочка, такие решения так просто не проходят, у судьбы они на особом счету. И когда она с тобой и чем расплатится, никто не скажет.
– Да я же не из-за этого, – вздохнула я. – Я и не думала.
– Взрослые вы у меня, сильные и упрямые. Как пальцы на руке, и похожие, и разные. Своему ребёнку быть матерью не просто, а чужого отогреть ещё сложнее. А у тебя вон мальчишки жеребчиками скачут, озорничать не боятся, людей не опасаются. Значит, всё хорошо, – гладила меня мама, когда я уткнулась головой ей в колени. – Ты себя, Дин, слушай. Если сердце потребовало вот так сделать, то супротив самой себя и идти не стоит. А на сердце если покой, то и всё остальное сладится. Уж на лишнюю пару портков и тарелку каши вместе с мужем заработаете, вы вроде не последние люди. С руководством всей страны здороваетесь. Это всё равно, как если бы моя свекровь чай с императрицей пила. Уж явно не в тягость мальчишка-то будет. Да и, Дин, бабская хитрость тоже быть должна. Мужик, когда себя перед женой виноватым считает, семье только на пользу.
– Да я же этим не попрекаю, не напоминаю, – ответила я.
– Оно и не надо. Главное, что он помнит. А Генка парень правильный, с понятием. От этого только благодарным будет. А это точно не во вред! – в который раз удивила мама сочетанием мудрости и какого-то… Прохиндейства!
В Лопатино нас встречала сестра Гены и его мама. Сначала она держалась очень скованно, явно не понимая, как себя вести с Мишей в моём присутствии. Да и больше наблюдала. Свекровь, даром, что знала меня с детства, относилась ко мне уважительно. Живи мы во времена царей, можно было бы сказать, что словно она считала меня выше по происхождению.
– Чего ты удивляешься? Она же дочь старосты с Шамаханских выселок, а там всё не по-людски. – Ответила мама, когда мы вечером это обсуждали. – Вроде обрусели давно, а порядки всё свои держат. Мужик в доме главный, у неё только один сын остался, Генка. Его жена всем бабам в семье и старшая, и начальник и всё на свете. А ты и рада стараться. И подарки выбрать, и помочь, и настоять, чтобы Рая училась. Вот и боится невестку обидеть.
Мама оказалась права. Перед моим отъездом, свекровь выставила Раю на улицу, за детьми присмотреть, а сама подсела рядом, словно кто-то мог нас подслушать в пустой избе.
– Диночка, ты мне скажи… Генка тебя заставил? – с сопереживанием в глазах спросила свекровь.
– Вы про Мишу? – поняла я о чём она спрашивает. – Это я его заставила мальчика забрать. Хочу себе всю коллекцию Перуновых.
– Ой, Дина, озорница ты! – с явным облегчением заулыбалась свекровь.
– Так что не переживайте, и внуков на таких и не таких не делите, – предупредила я.
Глава 20
Встречал меня муж в городе, его фигуру я заметила ещё через стекло тормозящего поезда.
– Ты чего это? – удивилась я.
– Так ты же сообщила когда выезжаешь, поезд, время… Прикинуть по расписанию на какой электричке ты с Москвы приедешь, это уже не сложно. Я ж понятливый! – засмеялся Генка. – И свалил в самовол!
– А если патруль, товарищ майор? – засмеялась я.
– Мне прям интересно, кто это меня остановит? Но на всякий случай, я себе документы выписал, – забрал он у меня чемодан.
– И как? Майор Перунов разрешает майору Перунову? – веселилась я.
– Конечно, – пытаясь удержать серьёзное выражение на лице, ответил Генка. – Как может майор Перунов что-то запрещать майору Перунову? А ещё, я тут недалеко нашёл очень приятное кафе рядом с парком.
Кафе и правда выглядело симпатично. Но больше всего меня порадовала стойка с лимонадом на разлив и витрина с пирожными.
– Кажется это было так давно, – разглядывала я пирожные полоски, какими мы ещё окончание сессии отмечали в Саратове.
Казалось, что впереди целых три месяца лета, да когда не надо ограничивать себя по срокам, ведь дома семья! А сейчас, когда ге надо торопиться, думать об ужине, следить за порядком, заниматься с детьми, должно было по идее оставаться гораздо больше свободного времени. В реальности же, мы находили десятки срочных дел ежедневно. Начиная от ежедневного посещения будущей квартиры, помывки окон в будущем детском саду, покраски лавочек и детского городка в центре части, посадки огромного количества деревьев, приёма песка для песочниц детского сада, и заканчивая оформлением ордеров на въезд в квартиры.
Их мы собирались вручить на торжественном собрании части. Хотя все уже знали, где чья квартира. И уже ходили убирать и даже переносили пожитки. Ведь многие, особенно гражданские жили в небольшом, как его называли «хитром» посёлке. В одном месте, где территория части резко расширялась, из-за внутреннего и внешнего бетонного забора, образовался длинный «карман». Здесь стояли какие-то брошенные ветхие избы.
Но наш Коперник настоял, чтобы в этот отнорок провели все коммуникации. А на месте разобранных развалюх появилась улица по восемь домов с каждой стороны. Дома были так называемого быстрого возведения. Оштукатуренные с двух сторон деревянные каркасы. И эти небольшие дома имели четыре входа, проживать там могли четыре семьи. Места было мало, но и жильё было временным. Строительство части только начиналось, а людей уже переводили. Зато к этим домикам прилагался небольшой участок земли.
И сейчас, когда дома были почти полностью готовы, были и те, кто заявил о желании остаться в этих домах. Поэтому по мере выселения жильцов, эти дома переделывались под двух владельцев. Каждый дом делился пополам капитальной стеной, а каждая половина ещё на две при помощи фанерных перегородок. Поэтому сейчас их просто демонтировали и обновляли жилье, в чëм активно помогали будущие владельцы. А сами дома зачислялись в жилой фонд части. Да и выселения из тех восьми домов тоже ждали. Многие ведь жили в посёлке при кирпичном заводе или в двух соседних деревнях, и в часть ходили каждое утро на работу через лес. Дальше всех располагалась Романовка, одно из многочисленных имений Романовых, ещё в те времена, когда Анастасия Романова только-только стала женой Иоанна Грозного. В своё время отцу будущего первого царя из этой семьи запрещалось приближаться к Москве ближе, чем это имение. Оттого его наверное и не любили хозяева, потому что к началу революции от имения остались только поля, да крестьянские избы.
С бухгалтерией части я помогала как могла. Наш начфин зашивался, тем более, что его покинул постоянный помощник в лице замполита. На службе он присутствовал только номинально. В семье Вайнир со дня на день должно было состояться пополнение. Поэтому готовить квартиру Вайниров к появлению хозяйки помогали мы с Полиной.
С планировкой квартир особо не мудрили, взяли типовую планировку «распашонок», где зал был проходным в ещё одну комнату. Просто увеличили все параметры. Но в офицерском доме была высокая двускатная крыша, и квартиры, расположенные на третьем этаже получили, благодаря небольшой перепланировке, дополнительное большое помещение.
– Спальня мальчишкам, – единогласно решили мы.
– Два больших окна, столы можно поставить для учёбы. И шкафы для книг, учебников, тетрадей. – улыбалась я.
– Стены копитальные, под стропила выводили. Так что турник можно будет ребятам сделать, и кольца, и боксёрскую грушу. – Уже планировал Генка. – Только этот угол нужно досками закрыть. Обои пятками затрут.
Из-за переделки, потому что нужно было размещать лестницу, у нас расширился коридор, но сузилась одна из трёх комнат. Первая комната по коридору, у которой была общая стенка с кухней, приобрела форму буквы «г». Собственно и на комнату этот закуток стал непохож, а разобрать не получалось. Нельзя было лишать опоры перекрытия потолка.
– Какая-то несуразная кладовка с окном, – пожала плечами я.
– Вот именно, гладильную можем устроить, домашний кабинет, да просто кровать поставим. Гости же у нас будут, вот пожалуйста. – Сразу предложил несколько вариантов Генка.
А ещё в этой новой квартире был балкон. Для нас, живших в деревенских избах и на первых этажах, это было новшеством. Впрочем, в этих домах были балконы даже на первых этажах. С каждой длинной стороны дома было четыре выступа. На общем фундаменте с домом. Как объясняли нам наш Коперник и местный бригадир СМУ, чтобы не обваливались, не отходили от стены, и сохраняли функциональность ещё много лет.
– Тумбочку сюда с нашей кухни, где посуда хранилась. А сюда полку прикручу. И хранить всякую всячину можно будет, и чай поставить. И кресла, помнишь, плетёные? Всю часть видно. И детская площадка как на ладони. А сюда стол с кухни. Он же раскладушка, собранный хорошо встанет, – уже планировал Генка.
Он уже успел обустроить место под лестницей. Со стороны кухни, прямо напротив двери в ванну, появилась дверца, за которой пряталось треугольное помещение, где прекрасно размещались ведра, швабры, веник, совки, корыто, стиральная доска. А со стороны коридора были дверцы шкафа, ничем не отличимого от вещевого. Только за ними были полки, где хранились мужевы инструменты, гвозди, шурупы, изоленты и ещё куча всего, что может внезапно пригодиться. Эта хозяйственность, или как говорили у нас в деревне домовитость, у Генки была с детства. Даже сейчас на каждой коробочке с шурупами и гвоздями был кусочек лейкопластыря с чётко, печатными буквами было написано что в коробке и размер.
Эту квартиру мы отделывали и обустраивали вдвоём, по вечерам и ночами. А на отдых выходили на балкон, и наблюдали за такими же освещёнными окнами повсюду. В это лето, особенно вечерами, часть напоминала муравейник. Все куда-то торопились, что-то перетаскивали, что-то выносили либо в поставленный для этих целей тракторный прицеп, либо на площадку у колонки. Там люди оставляли хорошие вещи, которые ещё могли пригодиться другим. Таким образом наш старый книжный шкаф забрал один из плотников, чтобы поставить себе в сарай.
Мы заранее решили, какого цвета должны быть обои в каждой комнате. И искали что-то подходящее. Мама Риты, приехавшая к родам единственной дочери из Ленинграда, привезла нам на заказ обои для спальни. И смеялась, что она своими «гостинцами» полвагона заняла, ведь везла она и дочери, и нам, и Елизаровым.
В Ленинграде обои были лучше, чем в Москве. Делали их на более плотной бумаге, рисунок наносили сначала тиснением, а потом прокрашивали, из-за этого он казался объёмным.
– Ген, нам нужно было менять обои местами. У нас спальня выглядит богаче и торжественнее, чем зал, – смеясь закрыла я лицо руками, стоя в дверном проёме нашей с мужем будущей комнаты.
Сине-голубые широкие полосы, украшенные серебристыми побегами вьюнов, с только наметившимися бутонами, действительно выигрывали на фоне царских золотистых вензелей по зелёному полю.
– А мне нравится, – хмыкнул Генка, намертво закрепляя карниз под шторы над окнами. – Но у мальчишек всё равно лучше вышло. Вообще самая светлая комната получилась.
Мебель нам в детскую делали местные плотники. Чистое дерево, отшкуренное и покрытое лаком в несколько слоёв казалось вообще янтарным. А спортивный угол Генка закрыл фанерой, поверх которой прибил просто доски. Прямо вот как было бревно, так его вместе с корой и распустили на пилораме. Муж эти доски продул, вымыл, просушил и залачил.
– А можно это вот всё повторить, только у меня в детском саду? – оценила я, как хорошо это смотрится.
– Подставки под цветы тоже с учётом детского сада делать? – улыбнулся Гена.
– Какие подставки? – не поняла я.
Берёзовое бревно было распилено на несколько разных по высоте пеньков. Низ каждого пенька зажало кольцо с ножками, а верх был выточен под горшок.
– Это тоже лак? – спросила я.
– Обижаешь, смола. Обычная, техническая, лачить в конце буду. – Засмеялся Генка.
В результате, такие подставки появились ещё и в садике, и в зеленом уголке одной из казарм, и в медсанчасти.
А вот обои для детской комнаты к нам приехали аж из Эстонии, это уже при помощи родителей самого начфина. Жëлто-золотистые с бежевым рисунком обои необыкновенно хорошо подходили под деревянную мебель и отделку спортивного уголка.
Для квартиры мы достали стенку в зал с двумя сервантами. Пока Гена её собирал, я руками подшивала занавески и делала петли на тюле. А вот на кухню занавеску я сделала сама. Связала крючком. Но главным украшением нового дома конечно стали люстры, которые я везла с Гусь-Хрустального, и ковры. Толстые, шерстяные, с крупным растительным рисунком. Зелёный с коричневым в зал. И под него мы еле нашли зелёную ковровую дорожку, с жёлто-бежевым орнаментом по бокам. Ярко-красный с белым в детскую комнату.
– Дин, будут говорить, что я из торжественного зала из штаба утащил, – смеялся Генка.
Действительно, ярко-красное поле с зелёным кантом по краям с двух сторон, напоминало ту дорожку, по которой маршировали при принятии присяги солдаты в торжественном зале.
А вот в спальню я просто купила два одинаковых ковра сине-бело-голубых цветов. Один был на стене, второй на полу. Даже при учёте того, что жили мы скромно, а зарплаты были хорошими, накопления за последние пару лет были почти полностью потрачены на обстановку и отделку новой квартиры. И это ещё при условии, что например мебель мальчикам и на кухню делали наши плотники, из части. Они как-то так обжигали дерево, что оно не портилось, а становилось просто темнее по краям, и этот рисунок был разным каждый раз. Такие кухни уникального вида и точно в размер, были почти у всей части.
Перед отъездом за детьми, мы обходили готовую к нашему возвращению квартиру.
– Как в музее, – улыбнулся Генка. – А ты всё Эрмитаж, Эрмитаж.
У мальчишек была примерно такая же реакция. Вернувшись они полдня ещё ходили и настороженно осматривались. Зато лестница привела младшего в восторг. Он аж визжал, забираясь наверх и держась за балясины двумя руками. А уж верёвочные качели, повешенные пока вместо гимнастических колец, и вовсе стали маяком для определения местонахождения детей.
Вернулись мы вовремя. Как раз на празднование первого дня рождения ребёнка Риты и Влада. Правда вместо ожидаемого Кирюхи родилась Кира. Впрочем папа Влад утверждал, что именно девочку и хотел, а про мальчика так просто говорил, чтобы не сглазить.
– Моя, да? Моя? – не отходил от кроватки маленький Эдик Елизаров. – Мне отдашь, да?
– Вот, ещё только родилась, а уже жених имеется, – смеялись мы.
Смеялись мы на таких семейных посиделках часто. Дышали полной грудью, всегда впереди были цели, было к чему стремиться. Семейные праздники, поездки в Лопатино и на Кубань, к Марии Борисовне, только добавляли красок к обычной жизни.
Ещё в первый свой приезд к ставшей нам как родной хозяйке, я тихо предупредила её о Мишке.
– Пойдём, что покажу. – С улыбкой поманила она меня. – Помнишь перед твоим отъездом, дворняжка прибилась?
Рыжую и игривую собачку я хорошо помнила.
– На следующий год покрылась, но щенков скинула. Смотрю, пропадать стала. А потом привела вот этого. Кабыздоха. Мать его то ли бросила, то ли прибили, а я не сразу поняла, что за приëмыша мне Жуля привела. Щень он и щень, – улыбалась Борисовна.
– Странный какой-то пёс, – что-то меня смутило.
– Пёс, ага, как же. Волк это. Вон какой уж вымахал. А от мамки своей приёмной не идёт, кусок повкуснее ей несёт, спать ложится, так, чтобы её греть. И попробуй замахнись. – Хмыкнула Мария Борисовна.
– Рычит? – поняла я смысл этого рассказа.
– Волки не рычат, они сразу нападают. Вместо предупреждения морда гармошкой и загривок дыбом. А так, короткий рык, и всеми клыками в горло. – Рассказала мне Борисовна.
Родная бабушка Миши писала письма, иногда звонила. Когда мальчику исполнилось восемь начала просить его на каникулы. Я, уезжая к сёстрам на Байкал, делала крюк, чтобы в аэропорту передать его бабушке, а Гена забирал.
Что что-то идёт не так, мы поняли не сразу. Мальчик приезжал от бабушки какой-то хмурый и без настроения. Когда правда выплала наружу, я устроила такой скандал, что соседи прибежали с вопросами, что у нас случилось.
С момента своего возвращения к мужу, я приобрела привычку, которой следовала неукоснительно. Я всегда сообщала, когда и на чëм я приезжаю, а при появлении в части звонила с кпп домой. И если было ещё рано, то шла на работу. В тот день, вернувшись с города, куда я отвозила документы в районо, я позвонила домой. Мальчики ответили, что папы дома нет. Тогда я набрала штаб, и узнав, что командир опять где-то на территории, попросила дежурного передать, что я вернулась в часть. И спокойно направилась в детский сад, радуясь, что мне не нужно, как другим заведующим отчитываться по питанию и за зарплату, так как мой садик был на балансе части.
– Дина Тимофеевна, тут к вам Миша, – постучалась в кабинет одна из нянечек.
– Что-то случилось? – визит ребёнка на работу меня удивил.
– Да нет, – хмурился Мишка.
– Миш, – отложила я в сторону документы. – Давай честно? Тебе через две недели ехать к бабушке, а ты мрачнее день ото дня. В чëм дело? Не хочешь ехать?
– Не знаю, нужно ли потом возвращаться, – удивил он меня ответом.
– А что так? – начала расспрашивать я.
– Тёть Дин, мы можем поговорить по-взрослому? – спросил он хмурясь и сцепив руки.
– Хорошо, по-взрослому, так по-взрослому, – кивнула я, внимательно рассматривая этого взрослого, которому только в начале апреля исполнилось одиннадцать.
– Я всё знаю, про папу, и про то, как я появился, – выдал Миша.
– Миш, но мы ведь никогда не скрывали, что у тебя другая мама, просто никто не знает, где она есть. А папа твой вот он, – осторожно подводила я его к причине таких мыслей.
– Да, – согласился со мной ребёнок. – Но ведь папа хороший человек?
– Хороший, – согласилась я, видя, что мальчишку нужно только выслушать.
– И как офицер он хороший. Его в той части до сих пор помнят, фотография его на аллее почёта. Так может, если я мазолить глаза не буду, ты его простишь за тот проступок? Он же раз только оступился. Ну слаб на передок оказался, – горячо убеждал меня Мишка.
– Чего-чего? На что он слаб? – эта странная фраза, прозвучавшая от одиннадцатилетнего ребёнка, звучала так странно, что я рассмеялась.
– На передок, так баба Шура говорит, – буркнул Мишка.
– Миш, ты прости, – поняла я, что моя реакция его задела. – Ой, не могу! Понимаешь, Миш, взрослым быть очень не просто. И иногда, взрослые совершают такие поступки, за которые потом нужно нести ответственность. То, что случилось, произошло очень давно. Мы оба научились на этой странице нашей жизни. И, если уж мы с тобой говорим как взрослые, то моя гордость, как женщины, была очень обижена. Но я лишний раз убедилась, что могу и должна уважать своего мужа, как достойного человека и мужчину. В том числе, и потому, что он не бросил тебя и не отказался от ответственности.
– То есть я вам не мешаю? – уточнил заметно повеселевший Миша.
– Вообще ни разу такого не было, – честно ответила я.
Узнать первоисточник таких знаний, мыслей и планов труда после этого не составило. Недолго подумав, я решила, что нужно идти домой. Как у командира части, у нас дома был телефон с выходом на межгород. Отправив детей гулять, я набрала код междугороднего коммутатора и заказала разговор с давно покинутой частью.
Бывшая повариха на прямой вопрос даже не отнекивалась.
– И чего? Парень уже вырос. Это не со слюнявым мелким мучаться. И полы можно велеть помыть, и убраться, и в магазин. Чего он у вас там отсиживаться будет? Да и тебе он зачем, мужевы гульки вспоминать? А мне и помощь по дому, да и денежка хорошо помогала в своё время, и сейчас лишней не будет, – слышала я в трубке.
– То есть, – бешенство накрыло меня так, что мне было всё равно на замершего на пороге мужа и шмыгнувших на лестницу детей. – Вам не хотелось больше возиться с маленьким ребёнком, и поэтому вы спихнули Мишу отцу. Но потом поняли, что вместе с ребёнком исчезли и деньги, которые вы на него получали. А тут и мальчик подрос, и вы решили, что пора и деньги вернуть, и работника по хозяйству получить, чтобы задания ему нарезать? И поэтому настраивали мальчика, что он здесь не нужен, мешает, и что у отца из-за него проблемы с женой?
– А тебе-то что? Не убудет от тех денег с вас, а прав вы на Мишку не имеете, – ответила мне повариха.
– Мы прав не имеем? – последнее, что я смогла спросить спокойно.
А потом я как взбесившаяся лошадь, закусила удила. Орала я так, что потом хрипела два дня. Что если ещё раз, хоть один писк и напоминание о себе, я до Кремля дойду, подниму всю подноготную до седьмого колена, всю недостачу высчитаю по столовой за всю её жизнь, и доживать баба Шура будет свой век в Воркуте.
– Прав у меня нет, я вам такую кузькину мать покажу, что даже слово такое забудете! – закончила я разговор.
– Что случилось? – мялась на пороге Полина.
– Ничего страшного, – успокоил её Генка. – Видимо, жена на пост первого секретаря метит, вон, речь уже репетирует.
Фраза, произнесённая Хрущёвым в Сокольниках на выставке перед американским вице-президентом Никсоном, быстро стала известна всему Союзу.
– А ты б сейчас лучше помолчал, – злость проходила медленно. – Ты вообще, как выяснилось, слаб на передок.
– Да? – положил на полку в прихожей свою фуражку Генка и обнял меня. – Зато тыл у меня надёжен, как у Советского Союза в Великой Отечественной.
– Мам Дин, а это значит я туда больше не поеду, да? – впервые назвал меня мамой Мишка.
– Да, именно это и означает, – улыбнулась я.
Глава 21
Иногда случается так, что вроде живёшь обычной жизнью, но появляется стойкое ощущение, что жизненные весы наконец-то пришли к равновесию и застыли в этом положении. Как в предложении, в котором все знаки препинания расставлены верно.
У нас был дом, большой и уютный. Не совсем обычный, всё-таки считай двухэтажная квартира, но всё здесь было сделано нами, и нашей большой семье здесь было уютно и спокойно. Была работа, где каждый из нас ощущал себя необходимым. Было уважение окружающих, были друзья. Общие на всю часть субботники и праздники. Впрочем, даже стихийные субботники, заканчивались такими же стихийными чаепитиями.
Вся часть жила по пятидневной неделе с дежурствами на выходных, к праздникам вдоль внутренних дорог части и на зданиях вывешивали алые флаги. И только на одну ночь, тридцать первого декабря, включалась уличная разноцветная гирлянда. Хотя каждый год доставали бережно смотанные кабеля с гнёздами для лампочек. Лампочки хранили отдельно, в специальных коробках. Их проверяли, обновляли по необходимости. Некоторые заново красили. Цветного стекла не было, и мы просто окунали обычную лампочку в краску и давали ей высохнуть. Вроде ничего сложного и необычного, но неизменно вызывало восторг у детей и взрослых.
– Горит! Ура, горит! – с криком отлипали от окна наши мальчишки, когда ровно в семь часов вечера вспыхивали гирлянды.
И так было почти у всех. По крайней мере, уже минут за десять до включения почти во всех окнах торчали детские личики.
С этого момента у нас дома начиналась подготовка к новому году. А потом мы шли на детскую площадку, где чуть в стороне от детского городка была сохранена большая ель-красавица. Во время строительства части такие деревья старались сберечь, их огораживали щитами, чтобы не задеть. Но фундаменты, прокладка коммуникаций вредили корням, и многие деревья начинали болеть. К счастью, эту ель эта беда не коснулась. Она и стала главной новогодней ёлкой нашей части.
Каждую зиму, чтобы сохранить детскую площадку, мы с детками выходили на вечернюю прогулку перед тем, как их разбирали родители на центральную площадку части. И старательно превращали в снежно-ледовый городок.
Большая песочница, в центре которой стоял козырёк для тени в виде мухомора, превращалась в сценку из сказки, когда звери прятались от дождя под грибом. Две маленькие становились небольшими озёрами, на одном из которых плыла лебедь, а по другому уточка, а из травы высовывалась лисья морда. Появлялась высокая и широкая горка, ледяная крепость, снеговик и медведь держали корзинку в которую нужно было попасть снежками. В центре конечно стояли Дед Мороз и Снегурочка. Иногда на всю эту красоту уходило несколько дней. И это при том, что взрослые охотно помогали.
Детей же неизменно радовал цветной лёд, хотя они и видели что весь секрет заключается в гуаши, которую разводили в ведре горячей воды. А потом эту воду выливали в железную детскую ванночку со снегом и размешивали. Да даже снег чистили как-то дружно и вместе, выводя ровную грань сугробов.
Весной и осенью согребали сухую листву и траву, опавшие шишки. До самого снега белили бордюры. И вышедшая в свободное время с веником на улицу чья-то мама или бабушка никого не удивляла. Улица же, ветер наносит пыль, а асфальт нужно промести. И никто не тыкал, что в части пять полных рот солдат и с десяток дворников. А вдоль домов и для окантовки мест для отдыха у нас были клумбы.
