Текст книги "Три сестры. Диана (СИ)"
Автор книги: Дина Сдобберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)
– То есть, – даже остановилась я от такого вывода.
– А то и есть! Гонор свой удержать не смогла, обидой женской думала. А надо было головой. Голова-то бабе для того и дана, чтоб соображать, – вздохнула моя хозяйка. – Пойдём, не посреди ж дороги о личном говорить.
Домик куда мы пришли был совсем небольшим. Одноэтажный, с небольшими окошками. С четырёх скатной крышей, покрытой шифером.
– Это у нас председатель в прошлом году, всем крыши поменял, теперь хоть горницу делай, – заметила мой взгляд Борисовна.
– Аккуратно у вас, – улыбнулась я.
Домик был побелëнным, а окошки обрамляли резные наличники. Перед домом был яркий полисадник. Даже сейчас, вечером было видно, что цветы здесь в уходе не нуждаются. Полисадник был ограждён забором-штакетником. Сбоку от полисадника была калитка, а рядом с ней лавочка и две рябины по сторонам от входа.
– Для тени? – поинтересовалась я.
– От злых людей и недобрых мыслей. Рябина она дом защищает, зло не пускает. – Присказкой ответила мне женщина. – Ты осторожнее, порожек тут.
Перед крыльцом с тремя ступеньками всё было чисто выметено, был посажен куст сирени. В конце весны здесь наверное был одуряющий аромат. Сбоку стоял небольшой домик, оказавшийся, как я позже узнала баней. Дальний угол дома и угол бани соединялся высокой ивовой изгородью с калиткой. С этой стороны вдоль этой изгороди стояли подсолнухи, уже опустив тяжёлые от семечек головы. А на высоких жердинах изгороди висели глиняные горшки и кувшины.
– Там у меня сад, летняя кухня, огород, птичник и сарайчик. Небольшой, две коровы с телëнком и пяток подсвинков. И погреб. – Рассказывала хозяйка. – А это Полкаша. Не лает, не кусает, только хвостом виляет. Прибился щень, я и не прогнала. Вот он и встречает меня теперь. А это Мурка да Нюрка. Одна стервь, вторая злыдня. Но иногда они меняются характерами. Воровки и прощелыги, но ни мышь, ни крысу не пропустят. Иной раз и землероек мне натащат, хвалятся. Дальняя комната у меня свободная, теперь твоя будет.
Рассказывая, Мария Борисовна всё показывала, доставала подушки, разбирала кровать. В комнате на стене висел бархатный ковёр с оленями на опушке леса. Кровать, была застелена покрывалом, а подушки стояли одна на другой и накрыты кружевной салфеткой. Весь пол был закрыт домотканными половиками.
Я только удивлялась тому, сколько жизни в этой с виду уже пожилой женщине. Я и в себя прийти не успела, а она уже и вещи мои с дороги замочила, и меня в баню отвела.
– И пирожка, пирожка возьми. Да с квасом, мы всю жару только квасом и спасаемся. И яичек свеженьких принесла. После долгой дороги, да с усталости. Яичко свежее да с солью, и не вспомнишь, что уставшая была. И на желудке легко. В баню-то с полным пузом никто не ходит, – казалось ей и вовсе собеседник не нужен.
После бани я действительно себя почувствовала много лучше. То ли смыла с себя пот и дорожную грязь, то ли чудодейственный квас с сырыми свежими яйцами. Но сил как будто прибавилось. Мария Борисовна подарила мне длинную, до колен, рубашку, с завязками на горле и широкими, украшенными вышивкой рукавами.
Когда Мария Борисовна зашла в комнату, чтобы позвать меня пить чай, я стояла у зеркала и расчёсывала волосы, пока они не высохнут.
– Ох ты ж, – всплеснула руками хозяйка дома. – Панночка, как есть панночка.
– Кто? – удивилась я.
– А ты Гоголя не читала что ли? Вроде как раз языку и литературе должна учить. – Хмыкнула Борисовна.
– Я думала, что он в большем почëте где-то южнее, – призналась я.
За чаем Борисовна вернулась к разговору, что начала в бане. Я снова рассказала о дне своего отъезда. И мне казалось, что каждый раз, когда я это проговариваю, мне становится чуть легче.
– Да кто ж так делает? Я не пойму, у тебя мужей пара штук запасных что ли есть? – качала головой Борисовна. – Мужик не пьющий, при деле, руки ни разу не поднял, по хозяйству справный. А она его какой-то гулящей девке подарила!
– А мне он после неё зачем? – огрызнулась я.
– Голова тебе зачем? На женской хитрости и терпении семья строится и держится! – вздохнула она. – Молодая ты ещё. Вот поэтому раньше-то молодые и жили, вроде отдельно, но под присмотром старших, чтоб вот такие коленца не выбрасывали!
Принять того, что мне объясняла Мария Борисовна я не могла. Но и себя жалеть было некогда. Дел было очень много. Особенно, если учитывать, что приходилось организовывать обучение уже взрослых людей, которые днём работали на сборе урожая, ремонте оборудования, обработке собранного. Но как мне говорила Мария Борисовна, это мне повезло, что я приехала осенью, а не в посевную например. Когда меня с моими уроками могли и послать, при всём уважении.
– Дина Тимофеевна, – догоняла меня несколько месяцев спустя девчонка-почтальон. – Зайдите на почту. Там вам перевод пришёл. И заказное.
К вечеру уже вся станица знала, что муж меня нашёл, и прислал огромную сумму денег и заказное письмо, увеличившееся во время пересказов до целой бандероли.
– Чего хоть пишет? – спросила пришедшая с фермы Борисовна.
– Понятия не имею, – дёрнула я плечом.
– Сожгла что ли? – я вместо ответа только кивнула. – Вот дурища!
Глава 10
Ближе к Новому году ко мне приехала мама. Чем немало меня удивила. Я рассказывать ей о том, что ушла от мужа и почему не хотела. Поэтому не писала, чтобы не врать.
– Вот и хорошо, – встретила её Мария Борисовна. – Места хватит, а тут и дитë со дня на день ждём.
– Откуда узнала? – спросила я, когда эмоции от встречи немного улеглись.
– От кудыкина, – усмехнулась мама. – Генка матери написал, та ко мне бегом. Пришлось мне сватью отпаивать, а то её трясло от такого письма. Она уж решила быка сдавать, вот только определиться не могла, к тебе ехать или сыну, чтоб хребет ломать.
– А Райку она на что одевать и в институт отправлять потом будет? – хмыкнула я. – Да и ехать… Время терять и деньги впустую тратить.
Мама на меня не давила, всё о самочувствии спрашивала, о беременности. Зная о моём положении и приближающихся родах, с собой она привезла большой рулон марли, тонкой хэбэшной ткани и мягкой байки. И целыми днями сидела и обшивала края у будущих пелёнок и слюнявчиков.
Тридцать первого декабря, когда мы готовились встречать пятьдесят шестой год, закрывая первое десятилетие после войны, разговор сам собой зашёл о будущем.
– Ты сама-то как жить думаешь? – вздохнула мама отмывая до блеска гусиную тушку.
Она обещала запечь гуся с яблоками и картошкой. Блюдо, которое для меня было чем-то из описаний царской кухни. Мама готовила его изумительно. Ради этого был куплен гусь, которого с утра пришлось и ощипывать, и опаливать. Да и кормили его неделю хлебным мякишем, чтобы желудок очистить.
– А чего ей думать? – оторвалась от замешивания фарша на голубцы Мария Борисовна. – Жить есть где, а там и председатель расстарается, хату поставит. Может уже и по весне. Работа есть, зарплата идёт. Сидит в партии, в совете. По документам она мужняя жена, а не вот тебе гулëна или брошенка. От мужа деньги идут. Как в ноябре пришли, так и вон, неделю назад второй перевод пришёл. Наши бабы пальцы загибают, на сколько у мужика терпелки хватит бабий гонор терпеть. Дитë вот родится, вот тут себя придётся ущемить. Но тут ничего не попишешь. У ляльки свои правила, под эти правила все и прогибаются.
– В том-то и дело, что по документам. – Вздохнула мама. – Оттого, что ты рукой махнула, ничего само по себе не решиться. И нравится тебе, хочешь ли ты, или нет, но и здесь порядок наводить придётся.
– Слышать не хочу, – поджала я губы.
– Это точно, не слышать, не видеть. Я б заранее знала, что такая жиличка появится, я бы дров и угля меньше на зиму запасала. Зачем? Мы вон и письмами хорошо топимся. Хоть бы раз вскрыла, а вдруг там что важное? Фотография, деньги, документ какой. – Махнула на меня рукой Борисовна.
– Вот, – ненадолго ушедшая в комнату мама положила передо мной пачку из писем. Штук пять наверное. – Прочти.
– Нет, – оттолкнула я их от себя.
– А я сказала, прочтёшь. И внимательно. – Рука, которой мама оперлась на стол, сжалась в кулак.
– Так, да? Хорошо. – Я подскочила со стула и переваливаясь пошла в комнату.
Вернулась с перьевой ручкой и баночкой красных чернил. Все письма я читала как контрольную работу, не вдаваясь в смысл.
– Вот, прочитала очень внимательно. Хорошо пишет, грамотно. Довольна? – вернула я листки с моими пометками. – Мне просто интересно, что должно было измениться? Ну прибавила девица срока, ну уезжал он на полевой выход на месяц. И? Он с ней был до этого выхода, и после. Причем я сама видела. И не только я. Только я намёков не поняла. А то подобного он не хотел. Он простите не знал, что когда мужчина спит с женщиной бывают последствия? И как это меняет тот факт, что он гулял?
– Семья это не просто спать вместе и детей поднимать, Дина. Люди они живые, и ошибаются, и обжигаются. – Пыталась что-то объяснить мне мама. – А ты не просто не спросила почему, ты и рассказать не даёшь. Это Генка тебя знает, вон, даже письма в двух экземплярах сразу писал, да попросил передать.
– Видно хорошо просит, раз никто ни в чëм не отказывает! – злилась я.
– А тебе так хвост прищемило, что и одной ошибки простить не можешь? – спросила мама. – Думаешь, нам с отцом друг другу простить было нечего?
– Мам, тебе отец изменял? – прямо спросила я.
– Всю жизнь я боялась, что придётся с вами об этом говорить, – подпëрла рукой щëку мама. – Вы отца хорошо помните, всё время при нём, ты так и вовсе. И мне свекровь говорила, вырастут девки, на всех парней отцову рубаху примерять будут. Так и вышло. Только такие, каким был твой отец, ни на каждый век штучка рождаются. Мне порой кажется, что не было у него, ни слабостей, ни недостатков. А вы других примеров не видели. А я… А меня он бросил, и вас. В угоду тому, что считал правильным и достойным. И погиб. И знаешь, лучше бы он гулял!
– Мам, ты чего? – испугалась я засверкавших слезами маминых глаз.
– А скажи, вот жив был бы отец, тогда что? – отмахнулась мама. – Нет, зятю он по отцовски бы всыпал! Но и тебе такого не позволил бы. Чтоб его дочь не пойми кем ходила, и всякая баба могла о ней языком вволю чесать. Отправил бы к мужу и без разговоров. И потом, Дин… Ты вот от мужа уехала так, что жаль, что не на другой материк, слышать и слушать ничего не хочешь. И думаешь всё, вычеркнула и тебя ничего не трогает и так тебе будет лучше, одной? Тебе самой. Ребёнка я не вспоминаю. Ты вот представь, что всё, нет больше Генки. Похоронка пришла. Вот и взвесь свои обиды!
– Мам, ты что такое говоришь? Какая ещё похоронка! – вскочила я чуть ли не с визгом и тут же схватилась за простреливший болью низ живота.
– Ой-ëй, Матрёна, да ты сдурела девке на сносях такой разгон устраивать, – кинулась мыть руки Борисовна. – Дина, ты вот пока так и стой, за стульчик держись. А я за Хмельничихой, повитухой нашей.
На суету вокруг я почти не обратила внимания. Сквозь болезненную пелену прорывались иной раз какие-то фрагменты и разговоры. Я удерживалась только маминым голосом и ощущением её руки, сжимающей мою. Может, сработал какой-то детский рефлекс, что раз мама рядом, то всё будет хорошо.
– Ох, как торопится, прям казак с шашкой наголо! – слышу я голоса.
– Скоро, уже скоро всё пройдёт. – Гладит мама по волосам.
– О, ты смотри, да такому не пелёнки, а простынь нужна, – снова пробивается голос после очередного приступа мучительной боли.
И в резко наступившей тишине сначала недовольное ворчание и сразу настоящий рёв.
– Ну, лёгкие у парня будь здоров, – засмеялась повитуха. – Как величать то?
– Перунов, – ответила я, не понимая почему меня спрашивают. – Перунов Игорь Геннадьевич.
– Игорь? – удивилась Борисовна. – Красиво.
– Уверена? – тихо спросила мама, отчего-то улыбаясь. – Как назвать ведь не одна решала.
– Уверена, – устало ответила я. – А ребёнок здоровый, всё хорошо?
– Здоровый, не переживай, – ответила повитуха, что-то делая под недовольное ворчание в стороне. – Рост пятьдесят девять сантиметров, и вес отменный, на пять двести потянул. Это какой же он будет, когда вырастет?
– Мам, – тихо позвала я. – Он рыжий?
– Ой, Дина! – засмеялась мама. – Он пока лысый. Да и волос у младенчиков меняется не один раз.
Новый год я встречала в кровати, с трудом перевернувшись на бок, и рассматривала своего сына. И находила всё больше знакомых Генкиных черт. Вон на лбу с левой стороны, даже редкие тонкие волоски лежат чуть вверх. «Корова языком лизнула». Так говорили в Лопатино. Так эта неведомая «корова» пометила и самого Генку, и его старших братьев, и вот, сына.
О том, что сына, если у него когда-нибудь будет сын, он назовёт Игорем, Генка решил ещё в детстве, в школе. В классе он наверное был единственным, кто прочитал «Слово о полку Игореве» до конца и мог пересказать с любого места.
И уже сейчас были видны заломы будущих морщинок на переносице.
И наверное только в этот момент я впервые задумалась, правильно ли поступила.
Глава 11
Мама уехала только, когда Игорю шёл пятый месяц. Да и то ненадолго. Объяснила председателю в Лопатино где она и почему, оставила дом на сватью, маму Генки, и вернулась. Здесь по приезду первым делом встала на учёт, чтобы знали где искать.
– Мам, тут такое дело, – спросила я, пока мама тетешкала Игоря. – Помнишь, фотограф приходил, Игоря фотографировал? Я заказывала фотографий по три штуки, а после твоего отъезда обнаружила, что осталось по две. Могу я узнать, в каком направлении у недостающих фотографий ноги выросли?
– Можешь, – даже не пыталась сделать непонимающий вид мама. – В дальневосточном, куда-то в район Благовещенска. Ты адрес наверняка точнее знаешь.
– А меня спросить? – вздохнула я.
– А ты скажешь нет, так чего спрашивать? Что с тобой, что с отцом, только так и можно. – фыркнула мама. – Ты лучше скажи, чернявый этот чего всё вьётся?
– Николай Игнатьевич? Председатель он, мам. У него вопросов и дел куча, – ответила я. – Где-то посоветоваться, где попросить помочь. Станица у нас вон большая, а школа начальная только. Среднее и старшее звено ходят в соседнюю. А многие и не ходят вовсе. Двенадцать-тринадцать лет до сих пор считаются возрастом, достаточным для работы. Это проблема. И для этого есть партия!
– А у секретаря райкома не спрашивается, – усмехнулась Мария Борисовна. – А вот с Диной, как видит, так и вопросы появляются, которые ну вот прям срочно надо обсудить.
– Так может и тебе по сердцу? – спросила мама, мягко улыбаясь. – А то ты у меня пока носом не ткнëшь, сама не заметишь.
– Мам, ты уж определись, или фотографии бывшему мужу отправлять, или нового жениха сватать, – забрала я у неё сына. – Что касается Николая Игнатьевича, то он человек очень хороший, за свое дело и родные места очень переживающий. И место своё занимает по праву. Но иначе, чем друга и товарища по работе, я его не вижу. Да и к чему? У меня вон, сын!
– Голодный причём. Под такой аппетит ему одному корову заводить надо, – улыбалась Мария Борисовна, наблюдая за тянущимся к ложке Игорем.
Сам пользоваться ложкой он ещё не мог, но пока его кормили, крепко сжимал чистую ложку в руке. И если ложка с очередной порцией задерживалась, он хмурился и начинал стучать ложкой по столу. Вообще мальчик был очень спокойным, но иногда устраивал диктатуру и тиранию. В такие дни я отпрашивалась с работы и посвящала всё время и силы сыну. Оставлять мальчишку маме и Борисовне, когда у него например начали резаться зубки, и он бесконечно капризничал, я считала неправильным.
– Дина, ну я зачем приехала? – спрашивала меня мама. – А у тебя работа. Раз отпросилась, два… Потом говорить начнут, упрекать. Хорошим это дело не закончится, помяни моё слово.
– Мам, да тут все же с детьми. Все всë понимают, сами ростили. Так что я думаю, что относятся с некоторым сочувствием. Это хорошо ты приехала, Мария Борисовна не отказывает никогда в помощи. А если бы в одни руки… – вздохнула я, понимая какую огромную проблему взяли на себя мама и моя хозяйка.
– Да мне с мальчишкой потетешкаться в радость, я ж одна осталась. – Играла в «ладушки» Борисовна. – А вот на счёт сочувствия ты б не очень обольщалась. За председателем уже с твоего приезда подмечают, что вокруг тебя тетеревом ходит. И муж на цырлах, и сама себе царицей ходишь, и… Ой, много чего, что баб наших злит.
Я никакого негатива по отношению к себе не видела. Наоборот, всегда даже отвечали с улыбкой. Может оттого и не восприняла эти слова серьёзно. Но то, о чём говорила Мария Борисовна, само напомнило о себе.
Шло собрание, присутствовало и начальство колхоза, и партийное руководство, среди которого была и я. Обсуждался важный для всех вопрос, строительство большой полной школы. И конечно, обязательность обучения для детей и подростков.
– Мы регулярно сталкиваемся с пропусками, с отказом от школьного обучения в пользу раннего привлечения детей к труду. Не будем спорить, для нашей страны, тот вклад, который зависит от ежедневного труда огромен. Его сложно недооценить. – Выступала я с трибуны. – Но отказ от базового обучения, хотя бы в восьмилетней школе, это фактически целенаправленное уничтожение целого поколения будущих высококвалифицированных специалистов в любой отрасли. Тем более в сфере сельского хозяйства нам необходимо для решения тех задач, что ставит перед нами партия, механизировать тяжёлый ручной труд. Использовать имеющиеся ресурсы с максимальной отдачей. А значит уже сегодня нам нужны инженеры, агрономы и селекционеры. Задачи по подготовке специалистов, столь ценных для сельского хозяйства всего Советского Союза, может и должна взять на себя школа. Именно школьное обучение даст необходимый уровень подготовки для более комплексного, углубленного образования. Это прежде всего открытая дорога в светлое будущее для ваших детей.
– Ага, а пока моя кобыла будет за партой в пятнадцать лет сидеть, грядки я проходить буду? А корову кто доить будет, за остальной скотиной ходить, мне на ферме помогать? – возмутилась одна из женщин, сидевших в первых рядах.
– За вашу школу зарплату платить не будут! – вторила ей вторая. – А у меня помимо Димки с Ленкой ещё пятеро. Мы всю семью на две зарплаты тягуть должны?
– Вам хорошо говорить, за тетрадками сидя. А вы бы в поле попробовали. То посевная, то заморозки, то ливни, что воду с полей отводим, то жатва начинается. И я выйти на работу должна! Прийти поулыбаться и домой пойти я не могу, да меня никто и не отпустит. И старшая дочь за двумя младшими смотрит. А если она в школе этой вашей будет, на кого я двух пятилеток оставлю? К вам приведу? Чему её такому важному научат, что я ради этого жилы рвать должна? – встала третья.
– Как чему? Они образованные, вишь, умеют мужей бросать, чуть что не по ихнему, – засмеялась та, что и начала спор. – И чтоб те деньжищи слали, за которые тебе пахать всё лето надо. А то конечно, жена-то конечно бедная иструдилась вся! Ребёнка одного и того на двух нянек спихнула. И ещё сидит, нас уму разуму учит, светлым будущем детей попрекает, не так мы детей воспитываем. А тебе откуда знать, как правильно? Если своего за тебя мать воспитывает? И семью не сохранила, и с мужем странная история. Что-то тут нечисто. Да тебя саму проверить нужно! Имеешь ли ты право…
– Хватит! – неожиданно ударил кулаком по столу председатель.
– Ну, тебя и понесло, Дуньк, – в наступившей тишине шёпот Марии Борисовны прозвучал громко и отчётливо.
– Мы здесь собрались сплетни обсуждать? – строго спросил Николай Игнатьевич.
– Подождите, Евдокия Павловна, как я понимаю, подняла очень волнующий общественность вопрос. И я понимаю её обеспокоенность и волнение по поводу того, какой пример я подаю своим ученикам. Правильно, Евдокия Павловна? – улыбнулась я растерявшейся женщине.
– Эк как стелит, – выдал с задних рядов прямолинейный Пётр.
– Что же ты замолчала? – пихнул Евдокию кто-то из соседок.
– Растерялась, что она оказывается так умно думает, – захохотал кто-то.
– Не, это потому что по имени отчеству, а её кроме как «тёткой Дунькой» никто и не зовёт, – снова добавил Петька.
– Товарищи, – обратилась я к собравшимся. – Важный же вопрос. – Человек я новый, вам незнакомый, приехала недавно.
– Да как недавно, если ты приехала беременная, а пацанëнку год скоро! – пришла в себя Евдокия.
– Ну, строго говоря, год назад как раз и приехала. А сыну моему год только тридцать первого декабря, ещё почти четыре месяца до дня рождения, – поправила я. – И вы совершенно правы, указывая на то, что тяготы ежедневного воспитания моего сына взяла на себя моя мама, которая для этого приехала сюда из Пензенской области. Но вы совершенно упускаете из виду, что это МОЯ мама мне помогает. Поэтому ваша притензия необоснованна. Вот если бы мне помогала ваша мама, тогда да, что-то непонятное. Также в своё свободное время помогает где советом, где делом уважаемая Мария Борисовна, у которой я проживаю. Образование это хорошо, но опыт старшего поколения бесценен, и я могу только поблагодарить за помощь. Что касается денежных переводов. Опять же, Евдокия Павловна, МОЙ муж отправляет СВОЮ зарплату, считая нужным переводить эту сумму на СВОЮ жену и СВОЕГО ребёнка, потому что я уехала в виду возникших непреодолимых разногласий. Вот если бы это делал ваш муж, или отправляли вашу зарплату, тогда вы могли бы не только возмущаться данным фактом, но и потребовать товарищеского суда.
– А что ж ты его не потребовала, правильная такая? – вскочила Евдокия, разозлившаяся от послышавшихся вокруг смешков. – Или у самой рыльце в пушку? Разногласия! Ишь ты! Да все мужики теми разногласиями по самые уши! Вон, у Саньки Мартынова, и свои дети на него похожи, и соседские. И Юрка Юночкин с соседней улицы вообще на одно лицо. И никто не бегает, своё место знают! А тут поди, как ребёнок на чужих руках растёт, пока ты с важным видом про задачи партии рассказываешь, что муж брошенный был. А тут чего? Тань, ну ты чего молчишь? У тебя вон, раз в полгода Лёнька с такими же разногласиями, только вместо денег, когда ты скандалить начинаешь, он тебе в морду прописывает!
– А ты к моему Лёньке и в мою семью не лезь, без тебя разберёмся! Куда пожаловаться я и без тебя знаю, а раз нп жалуюсь, значит нет у тебя прав нарекания высказывать! – поднялась та самая Татьяна. – Я так скажу, по простому. Прежде, чем кругом порядки наводить, у себя уберитесь. На вид мы Дине Тимофеевне поставить ничего не можем, а остальное, не чужого ума дело. Что касается школы… Да вреда точно не будет, мож и правда кто из ребят в люди выбьется. Только чего ж вы со школы начинаете? Кто ж поле с середины засаживает? А у многих и на самом деле, кроме как на старших детей и оставить не на кого. Семилетки за пяти и трёхлетними смотрят. А у Лиды шестилетний сидит годовалого качает, а она за день десять раз с поля домой бегает.
– Вот видите, Николай Игнатьевич, значит, чтобы в школе ученики были, начинать надо с садика, – попыталась улыбнуться я, внешнее спокойствие и уверенность давались мне не просто.
– Заявку мы конечно отправим, но вот согласуют ли? – задумался наш секретарь.
– Вот и придётся показывать чем я занималась, пока у меня муж брошенным дома сидел, – невесело хмыкнула я.
Глава 12
– Дина, да брось ты, – уже не в первый раз заводила разговор Борисовна. – Три недели прошло, а ты всё чужие злые сплетни перевариваешь! Тем более, что Дуньке давно своя же желчь поперёк горла, выплеснуть не на кого. Сын-то у неё старший в Оренбургской области, целину поднимает. Сбежал от матери. Она и бесится, поначалу всё денег ждала, уже планировала, как целинные от сына тратить будет. Потом письмо ему написала. А ей в ответ, что он там обустраивается, дом ставит. Другими словами, шиш вам, мама.
– Так вы мне тоже самое говорите, только не так прямо и не так грубо, – покачала я головой.
– Мне можно, я почти своя. А по поводу этой… С Таньки вон пример бери, не ваше дело, что за моим забором делается! – кивнула в сторону окна Мария Борисовна. – Танька, конечно, баба простая. Но правильная, голова у неё хорошо работает.
– Это я заметила. Предложение она внесла очень нужное и правильное. – Ответила я, хотя мысли были в этот момент далеко не о строительстве детского сада с ясельной группой и школы.
– Пугаешь ты меня, – присела рядом мама. – Вот когда твой отец такой задумчивый ходил, то всегда что-то такое обдумывал… И ведь потом не сдвинешь. Так что давай, доченька, рассказывай уж заранее.
– Да не сходится у меня. Офицер получает два оклада. За звание и за должность в части. Если снялся с довольствия, то плюсом двадцать рублей. Пусть Перунов сейчас капитан, пусть ему роту доверили. Всё равно получается, что он почти всю зарплату сюда переводит. На что сам живёт? – начала я выкладывать свои сомнения. – Опять же, а как это он так быстро до капитана дорос? И почему вид такой, словно он из полевого только вернулся и успел лишь отмыться и парадку нацепить?
– А ты откуда знаешь, что капитан и как выглядит? – обернулась ко мне Мария Борисовна.
– Что капитан по погонам, на той самой фотографии, что вы от меня в комоде прячете. Да и вид оценить я в состоянии. – Хмыкнула я. – Что-то он не очень радостный и заметно похудел. Похоже мать его любовницу готовить не научила.
Фотографию я нашла случайна. Точнее искала я её специально, а вот узнала просто услышав разговор матери и Борисовны. И сейчас не удержалась, чтобы не уколоть.
– А сам что пишет? – присела рядом с матерью Борисовна.
– Что ждёт, что виноват, хочет всё исправить и вернуть, что постоянно думает о нас и готов на всё, чтобы были вместе. – Перечислила я.
Письма Генки разнообразием не отличались. Ни слова о себе, о делах в части или общих знакомых, о том что с беременностью его девицы тоже.
– Так напиши и спроси сама, – предложила мама.
– Не буду я ему писать! – возмутилась я.
– Дин, а как тогда? – усмехнулась мама. – Сама знаешь, что приехать сюда он не сможет.
От ответа на этот вопрос меня спас сын, проснувшись он сразу начинал «разговаривать», что-то лопатать на своём, детском.
Конец года выдался непростым. Руководство партии лихорадило, и это всё доходило до простых людей. С одной стороны разработка целинных земель, выдача паспортов колхозникам и замена натуральной оплаты труда на денежную, повсеместное строительство. С другой, отмена для сельских жителей запрета на смену жительства привела к началу оттока людей в города. Тогда, в пятьдесят шестом, ещё не таким ощутимым, но уже заметным. Доходили до нас и другие новости, тревожные. И жестокое подавление митинга в Грузии в защиту Сталина, и Венгрия… Хрущёв старался максимально отдалиться от Сталина. Одни его бесконечные амнистии привели к не самым благоприятным последствиям. Тося, одна из моих старших сестёр, своё мнение об этом высказывала только матом.
На СССР равнялись многие развивающиеся страны, в основном восточные, Ирак, Индия, Сирия. Мы начали помогать Африке. Вся эта помощь шла конечно безвозмездно. Но при этом мы совершенно испортили отношения с близкими соседями. В пятьдесят шестом были грубо разорваны дружеские связи с Китаем. Китайские делегации перестали приезжать на съезды компартии.
Переводы от Гены уже с начала пятьдесят седьмого стали приходить странно. Не раз в месяц, а раз в три-четыре, но такой суммой, что подозрения, что что-то в этой истории не так, вспыхнули с новой силой. Реже стали и письма. Да и сами они изменились. Он больше не предлагал вернуться. В начале осени вдруг попросил фотографию, мою и сына.
– «Хоть так увидеть». – Писал он.
Письма он больше не переписывал, как делал это раньше, отправляя мне уже чистовой вариант. Последнее письмо и вовсе казалось написанным второпях. После фразы, что он хотел бы хотя бы на фотографии увидеть меня и Игоря было ещё что-то, но после написания тщательно закрашено чернилами.
Смутное чувство страха поселилось в душе с момента получения того письма. Объяснить я себе своего состояния не могла. Фотографию, на которой я стояла на фоне полисадника Марии Борисовны, а за мою руку цеплялся Игорь, я отправила скорой почтой, подписав «От бывшей жены и сына».
К новому году я была сама не своя, почти не спала по ночам. Поэтому когда Тося позвала меня и Анну на Байкал, о котором она рассказывала в каждом письме, мама чуть ли не силком меня отправила. И список вопросов к сёстрам с собой дала, заявив, что ждёт от меня письменных же ответов.
Тося встречала нас с Анной в Иркутске. Мы обе летели самолётом. Для меня это был первый полёт. И рейсы наши приземлялись с разницей в полтора часа. Аню я увидела первой, потому что начала крутить головой, оглядываясь по сторонам от странного ощущения взгляда в спину.
Встретившись, мы обнялись все втроём, как делали это в детстве.
– Девчонки! Считайте, что попали в сказку! Здесь невероятные места, – сверкала глазами Тося.
Уже вечером мы были на острове посреди этого древнего озера. Тося сказала, что в этот раз мы остановимся в Хужире, большом посёлке. Утром они пытались утянуть меня с собой смотреть наплески. Замёрзшую на береговых камнях воду и сосульки причудливых и разнообразных форм.
– Нет, как хотите, но я максимум погуляю по берегу. Ходить по льду, зная, что под тобой километры воды? Спасибо, я воздержусь. – Отбрыкалась я от такой идеи. – И так трясёт всю в последнее время, а тут ещё это. Знаете же, что я и на нашей реке зимой далеко от берега не отходила.
– Трусишка, – засмеялась Аня.
Проводив сестёр, я гуляла по берегу. Прошла Сарайский пляж, спустилась к Шаманке. Лёд позволил пройти несколько шагов до торчащего рядом со скалой большу округлого камня. Полюбовавшись замёрзшими берегами поднялась к перешейку. Не смотря на холод, здесь сидела очень пожилая женщина, на небольшом столике перед ней были поделки из камня.
– Вы сами делаете? – спросила я разглядывая удивительно простые, но красивые вещи.
– И сама, и муж. Вот смотрите, это лазурит. А на медальоне наш зверь, баргузин. Женщине силу даёт, забеременеть помогает. Даже когда веры уже нет, – говорила она странные для меня вещи. – Возьмите на память, вы же не местная. Уедете, а кусочек нашей земли будет с вами. Байкал вам будет в помощь. Будете носить, будут силы. Болезнь победить, решение принять. Когда муж этот медальон вырезал, здесь правила Сарма, десять дней медальон висел на ветру, принимал силу.
– Спасибо, если только позже. Я гулять пошла без денег. – Вздохнула я, собираясь положить вещь обратно, хоть и выпускать красивую поделку из рук не хотелось.
– Я заплачу, – придержала мою руку другая, мужская, в кожанной офицерской перчатке.
– Ты! – резко развернулась я и уставилась на мужа.
Глава 13
Генка. Такой родной, такой мой и такой чужой и далёкий одновременно. Чуть меньше двух с половиной лет прошло с нашего раставания, а я его узнавала и нет.
