Текст книги "Тихий уголок"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Настенный телефон звонит снова. Номер не включен в справочник, но в последнее время на него насели роботы, предлагающие все, что угодно, от таймшеринга до органических стейков. И опять включается голосовая почта.

Бертольд, изучавший историю, издавна верил, что тот, кто хочет достичь высшей власти, с большей вероятностью удовлетворит свое честолюбие, если рядом будет не менее честолюбивая и безжалостная женщина. Каким бы выдающимся человеком он ни был, спутница жизни, соединенная с ним стремлением к общей цели, привносит в их совместное предприятие женскую интуицию и коварство, недооценивать которые не стоит.

А кроме того, Инга, снедаемая неутолимой жаждой богатства и власти, восхитительно и бесконечно сладострастна.

Обладание такой женой, конечно, имеет и обратную сторону: она хочет наслаждаться и получать удовлетворение по-своему, а это требует от него затрат времени и энергии. Немаловажно и то, что ему приходится делиться с ней приобретенной им властью. Иногда он подумывает, не запрограммировать ли девушку из «Аспасии», чтобы та была неутомимой и безжалостной, помогая мужу достичь Олимпа, но в то же время полностью покорной ему, чтобы мужу не приходилось отшучиваться в ответ на надуманные жалобы, вроде той, что рейшоу редко моют руки.

Он смотрит, как она чистит картошку – это выглядит не так эротично, как мытье, – и слышит резкий звук за окном. Поначалу тот напоминает жужжание низко летящего служебного вертолета, доставляющего новых эмигрантов из Силиконовой долины в их убежища посреди этой страны вина и роз.

Телефон на стене все звонит и звонит. Бертольд нетерпеливо хватает трубку.

– Не дай бог, телефонная распродажа.

– Она едет к тебе, – говорит Бут Хендриксон, их добрый друг из Министерства юстиции.

Поначалу его слова кажутся загадочными, но начинают обретать смысл, когда Бертольд понимает, что шум снаружи не похож на ритмичное тарахтение вертолетного винта.

– Эта сука Хок, – уточняет Бут. – Она уже близко.

– Что за чертовщина? – спрашивает Инга.

Бертольд теперь смотрит не на небо, а на землю: что-то движется по вытянутому лугу на склоне холма за домом. По дикой горчице и траве, распугивая стаи бабочек, к ним мчится чертова машина – наполовину внедорожник, наполовину танк.

Бертольд роняет трубку, а Инга – нож и картошку: кажется, будто машина сейчас пробьет окно и стену, так что раковина и шкафы обрушатся на них. Шеннеки никогда не бывали в честном бою, и в решающий момент когти паники вцепляются в них, лишая способности мыслить разумно. Муж отступает вправо, жена – влево, они стукаются друг о друга, разум окончательно покидает их – кажется, что со всех сторон их ждет гибель, убежать от нее невозможно. Таинственная и внезапная атака парализует их: несущаяся на них громадина – это не машина, а скорее орудие Божественного гнева, спущенное с небес; для них настал судный час.

Мгновение спустя машина уже не несется к кухне, а поворачивает в сторону, запрыгивает на низкие ступени террасы, пробивает панорамную стену, отчего сотрясается весь дом, и вламывается в общую комнату, разбрасывая осколки стекла, – ни дать ни взять Левиафан, покрытый сверкающей пеной, явившийся из самых глубин, но только этот монстр не застывает, становясь беспомощным. Если бы в доме был подвал, бронированное чудовище упало бы туда, но дом стоит на каменной плите, и оно устремляется вперед, разнося мебель в щепки своими прочными покрышками и раскидывая то, что осталось целым, потом поворачивается к пространству для завтраков и кухне. В здании с открытой планировкой оно чувствует себя почти так же свободно, как на полосе для автомобилей с пассажирами.

В доме есть надежно защищенная комната с потайными дверями и стальными стенами, с системой подачи воздуха и энергии, где Бертольд и Инга могли бы безопасно переждать вторжение, но входов только два – в гостиной и в главной спальне. Им не добраться ни до того, ни до другого: чудовище с ревом врывается в кухню, разнося в хлам плетеные стулья «Пейлесек», и останавливается. Двигатель продолжает работать со звуком, напоминающим дыхание богини-пантеры из конголезского мифа.

Правая передняя дверь распахивается, из машины выходит высокий человек, держа в руках дробовик с пистолетной рукоятью. Лицо персонажа фильмов нуар, закаленное недобрыми приключениями, серые глаза смотрят на Шеннеков так, что они прижимаются друг к другу, как не прижимались никогда прежде. Но не этот мужчина, а женщина, покинувшая водительское сиденье, впервые, насколько припоминает Бертольд, всерьез заставляет его задуматься о собственной бренности. Несколько мгновений ему кажется, что это девушка из «Аспасии», которая вновь обрела интеллект и свою личность из-за отказа в механизме управления, потому что она обращает на него взгляд своих голубых глаз, где светятся воспоминания о страданиях – ярко, как огонь возмездия. Но потом в голове всплывают слова Бута, которые поначалу, в пылу паники, не дошли до него, – «Эта сука Хок, она уже близко», – и он понимает, что перед ним та безжалостная сила, та женщина, которая на протяжении двух месяцев уходила из-под носа растущей армии агентов, та, чей муж по окончании военной службы имел все шансы сделать карьеру в политике, если бы компьютерная модель не идентифицировала его как проблемную личность, та, которая успешно спрятала своего мальчишку от тех же агентов. Она держит пистолет в вытянутых руках и приближается к ним; похоже, он умрет, прежде чем рейшоу выскочат из своей будки.

Она говорит:

– Если вы не включили меня в ваш «список Гамлета», то зря. Я-то включила вас в свой, можете не сомневаться.

21

Под набухшим серым небом два седана мчались на восток по дороге местного значения, в те края, где дома и жители встречались редко. Закладывая крутые виражи, автомобили пронеслись по частной подъездной дороге и резко затормозили перед воротами в стиле ранчо, изготовленными из трехдюймовых труб. Из первой машины вышли Силверман, Хэрроу и Рамос, оставив за рулем водителя, агента из Сакраменто. Во втором седане ехали еще три агента, тоже из отделения в Сакраменто.

Вдали, на территории ранчо, выше по склону, стоял большой дом в сверхсовременном стиле, с обзорными террасами, парившими над долиной, – фантастический стеклянный корабль, занесенный сюда наводнением. На корабль, казалось, стремительно надвигался грозовой фронт. У ворот стоял скромный викторианский особняк.

Силверман не успел нажать кнопку вызова, как дверь особняка за воротами распахнулась и на крыльцо вышли два человека. Они выглядели почти как близнецы: высокие, крепкие, чисто выбритые, бесстрастный, внимательный взгляд добермана, обученного защищать и обороняться, – вроде тех плохих парней, наемников, что окружают некоторых звезд шоу-бизнеса, слетевших с катушек от внезапного потока денег и славы. Один подошел к воротам, второй остался на крыльце.

Силверман помахал удостоверением ФБР:

– Нам нужно немедленно увидеть доктора Шеннека.

– Вас нет в пропускном списке.

– Вы кто? – спросил Хэрроу.

– Охрана, – ответил мужчина, не называя своего имени.

Он смотрел прямо, даже вызывающе, но ни во взгляде, ни на лице не отражалось ни малейших эмоций, никаких подозрений, которых требовала его профессия, никакой врожденной враждебности, порой заставляющей людей браться за работу, связанную с насилием.

– Позвоните вашему боссу, – сказал Хэрроу. – Нам нужно немедленно его увидеть. Это вопрос жизни и смерти. Его жизни и смерти.

Откуда-то изнутри дома донесся звук работающего двигателя. Оба охранника – тот, что разговаривал с Силверманом, и тот, что стоял на крыльце, – повернули голову. Удар грома и прокатившееся по равнине эхо перекрыли звук, но, когда они смолкли, снова послышалось урчание невидимого двигателя.

Внимание Силвермана привлекли не только габариты и манеры охранников, но и еще одно их свойство, не поддающееся определению. Устрашающая внешность и откровенные манеры казались маской, эти люди словно играли в охранников, но на самом деле не были ими.

Далекое рычание двигателя перешло в рокот, и из открытой двери на крыльцо вышел третий человек, похожий на двух первых. Он посмотрел наверх, в сторону главного дома, потом на Хэрроу, потом на Силвермана; в его манерах было что-то механическое.

И вдруг Силверман догадался, что маска каждого из охранников была не столько прикрытием, сколько обманкой, что за ней прятался не человек, а пустота. Он знал это, потому что видел в них себя, таким, каким он был несколько раз в этот странный день: когда проснулся в отеле, не понимая, кто он такой; когда нашел второй пистолет – «Кимбер-Раптор II» – в прикроватной тумбочке; когда в ожидании приезда Джона Хэрроу страдал от тошноты и смятения у дверей отеля; когда внутренний голос назвал Джейн матерью лжи, когда самолет взлетел в аэропорту Ван-Найса и гравитация словно перестала действовать на него. В этот день он временами чувствовал себя потерянным, и эти охранники выглядели так, как он себя чувствовал, – потерянными, притом что выражение лица говорило о добросовестной озабоченности и профессионализме. Он вспомнил о пятнышке от укола на сгибе руки, который он принял за укус насекомого, о Рэндольфе Коле, говорившем голосом Бута Хендриксона, о том, что он дважды забывал позвонить Ришоне, чье сердце билось в унисон с его собственным. Прозрение открыло ему невозможную, но не подлежащую сомнению истину: все три охранника – полые люди, пустышки, форма без содержания, тень без цвета, и он сам теперь чем-то похож на них. Если его можно опустошить, если он может стать тем, кем не был прежде, значит может случиться все, что угодно. Да что там говорить, невозможное происходит здесь, прямо сейчас, и будет происходить дальше. Поняв, какой ужас надвигается на них, он отступил от ограды и от охранников.

– Что-то случилось? – спросил Рамос.

– Натан? – позвал Джон Хэрроу.

Силверман попятился прочь, к седану, и в этот момент рев двигателя близ дома прекратился из-за сильнейшего удара – раздался не похожий ни на что другое звон осколков огромных стекол.

Когда за тучами сверкнула молния, словно там проплыло, сияя огнями, огромное судно, Джон Хэрроу подошел к невысокой калитке, перепрыгнул через нее и крикнул ближайшему охраннику, чтобы тот пропустил машины. Но когда вслед за молнией загрохотал гром, а Хэрроу помчался к главному дому, двое охранников на крыльце достали из-под курток пистолеты и выстрелили ему в спину.

22

Джейн услышала стук собственного сердца и проигнорировала его, почувствовала кисловатый вкус страха и проглотила его; вероятно, они с Дугалом пытались бежать от прошлого, а может быть, искупить его.

Хрустели осколки стеклянной стены, трещали деревянные щепки под ногами. Испуганный Шеннек под дулом пистолета еле плелся сначала к лестнице, потом на второй этаж, дрожа, как жук-навозник без экзоскелета. Собравшись изменить мир и править в нем путем массовых убийств и порабощения людей, он, казалось, вел себя смело, когда, рискуя собственной шкурой, преступал закон, попирал сложившееся за две тысячи лет всеобщее убеждение в ценности каждой человеческой жизни. Но то, что прежде можно было принять за храбрость, на поверку оказалось отсутствием здравого смысла и избыточным самомнением, слишком сильной верой в свой гений и свое превосходство над другими – не храбрость, а безрассудство заурядного нарцисса, неспособного даже вообразить, что его может ждать поражение. Вторжение в его дом и близость пистолетного ствола – этого оказалось достаточно, чтобы превратить его из царя зверей в заурядную дрожащую мышь.

А вот Инга Шеннек, ступая по стеклу и поднимаясь по лестнице, ничуть не думала о выстреле в спину, – похоже, такой поворот событий ничуть не испугал ее, а неудача лишь укрепила веру в себя.

– Вы не знаете, с кем имеете дело, какой ад обрушится на вас. Еще шаг, и вы кончите жизнь в подвале, крича от боли, когда от вас будут отрезать по кусочку. Это глупость, это идиотизм, вы за это заплатите, вы будете умолять о смерти. История сомнет вас в лепешку, вы, куски дерьма. Мы – это будущее, мы перепишем историю, а вы… от вас ничего не останется, вы оба – бесполезный человеческий шлак.

На втором этаже Дугал оттащил от стены шкаф, закрыв путь к лестнице, и расположился за ним. Рейшоу, по идее, должны были уже появиться.

Не сводя пистолета с Шеннеков, Джейн поднялась вместе с ними на второй этаж, в кабинет, где велела Бертольду сесть за стол и включить компьютер. Затем, указав на стул, она обратилась к Инге:

– Возьми его, иди в угол и сядь лицом к стене, спиной к комнате.

Рот женщины искривился в презрительной усмешке, полной неистовой ненависти, что входило в противоречие с ее ангельской внешностью, подчеркиваемой белыми одеяниями. Она ухватила стул за спинку – ее намерения были так же очевидны, как если бы она сообщила о них.

– Чтобы бросить стул, сначала нужно замахнуться, – предупредила ее Джейн, – и ты окажешься в аду, прежде чем он вылетит из твоей руки.

– Когда ты сдохнешь, я буду долго ссать на твой труп, – пообещала Инга.

Джейн посмотрела на нее с презрительным удивлением:

– Какой грязный ротик. Иди в угол, злая Барби.

Инга села на стул спиной к комнате, и в этот момент снова раздался удар грома, а издалека, сквозь накатывающийся грохот грозы, донесся треск выстрелов. Стреляли рейншоу – но в кого?

23

Хэрроу рухнул ничком в лужу крови, хлынувшей из выходного отверстия раны в его груди. С ближайших деревьев взлетели вороны, пронзительными криками заявляя о своем недовольстве тем, кто нарушил их покой, и замахали черными крыльями на фоне серого неба. Рамос и ближайший охранник одновременно выхватили оружие, но Рамос действовал чуть быстрее и точнее и всадил пулю в бесстрастное лицо манекена-убийцы. Охранник рефлекторно, в предсмертной агонии, нажал на крючок, и ответная пуля прошла в считаных дюймах от лица Рамоса.

Силверман, теперь отделенный от дома седаном, увидел, как убийцы Хэрроу спрыгнули с крыльца и побежали вверх, к главному строению, а из-за викторианского особняка тем временем появились два других охранника: один – с дробовиком, другой – с автоматом «узи».

Силверман упал на землю, укрываясь за машиной, а водитель, осознав свою полную уязвимость, стал сдавать назад, либо забыв о стоящем там автомобиле, либо решив, что другой водитель тоже двинется назад, чтобы не попасть в безвыходное положение. Бамперы ударились друг о друга, брызнули осколки фар и задних габаритных огней. Силверман лежал, прижавшись к земле, за первым седаном, когда охранник с «узи» открыл огонь. Окна машины разлетелись. Раздался скрежет листового металла, пробиваемого пулями. Треск стеклопластика. Хлопки покрышек. Недолгий крик боли.

Он понял, что лежит под седаном, лицом к дому, хотя и не помнил, как попал сюда. Он увидел Рамоса – лишившись половины головы, тот заглядывал в убежище Силвермана одними белкáми закатившихся впалых глаз, выглядевших призрачными внутри глазниц, точно духи первобытных предков, витающие в пещерах, где те жили давным-давно.

Где-то глубоко в нем еще оставалось кое-что от прежнего Силвермана, но он не стал ввязываться в перестрелку. Некогда обостренное чувство чести больше не требовало, чтобы он поступал согласно велению долга, а предельно четкое понимание того, кому и чему надо быть преданным, размылось. Он узнавал себя в полых людях, охранявших ранчо. Поначалу их пустота ужасала, но потом стала казаться мрачно-привлекательной: с одной стороны – духовная пропасть, с другой – отсутствие необходимости делать выбор, стараться поступать по справедливости. Выстрелы затрещали с безумной частотой, потом смолкли; все это время он оставался под машиной. Спокойный, тихий голос внутри его прошептал, что на самом деле нужно сделать только одно – покончить с той, которая предала свою страну, Бюро, предала его, Силвермана. Никакой двусмысленности. Никаких сложных рассуждений, необходимых для оценки ситуации. Выполнить одну, только одну задачу и навсегда избавиться от сомнений, избавиться от этого страха длиной в жизнь, который называется дурным предчувствием, избавиться от сожаления. Одна задача. «Убей ее. Убей ее. Убей ее».

Тихое «кап-кап-кап» и запах бензина заставили его выбраться из-под машины, прежде чем начался пожар. После кровавой бойни стояла полная тишина, такая, что ранчо казалось диорамой за стеклом. Дувший до этого легкий ветерок унесли на своих крыльях вороны.

И тут оглушительный удар грома сотряс все вокруг и вышиб из туч дождь.

Водитель первой машины замертво привалился к баранке, как и водитель второй. Два других агента из Сакраменто во втором седане успели выскочить из машины живыми, достаточно быстро, чтобы нанести ответный удар по охранникам Шеннека, но потом их тоже сразили пули. Полые люди, охранники с дробовиком и «узи», стали падалью и дожидались возвращения птиц, как и тот, которого застрелил Рамос. Из шести агентов, прибывших на ранчо Эп-я-в, в живых остался один Силверман.

Бойня не возмутила и не взволновала его, как было бы раньше. Просто случилось то, что случилось. Предаваться размышлениям не имело смысла.

Он стоял под дождем, желая понять, что делать дальше.

В пятидесяти или шестидесяти ярдах от ворот ранчо еще один охранник спешил по длинной подъездной дороге к главному дому, не зная, что позади один человек остался в живых. В руках он держал, кажется, «узи» – не тот самый, а другой.

Силверман проводил взглядом охранника, исчезнувшего за серебристой завесой дождя, когда зазвонил его телефон. Он вытащил трубку, выслушал говорившего и сказал:

– Да, хорошо.

24

Часть коридора второго этажа представляла собой галерею с выходом вниз, в гостиную и прихожую. Два уровня соединялись лестницей с перилами по обеим сторонам, что позволяло Дугалу Трэхерну держать под прицелом все подходы к ней.

Дугал стоял за шкафом, закрывавшим вход на лестницу, имея при себе два пистолета с одним с трехпатронным магазином. Он полагал, что занимает хорошую позицию и неплохо вооружен, но выстрелы, доносившиеся от въезда, встревожили его. Шум дождя перешел в неистовое шипение, словно многотысячная толпа принялась говорить сценическим шепотом, и это не позволяло ему слышать шаги приближающихся рейшоу.

Даже в пасмурный день в дом с таким количеством окон проникало достаточно света, и на первом этаже не горела ни одна лампа, не считая кухонных. Гроза окутала мир несколькими слоями бисерных занавесей, зловещий полусвет просачивался в открытые комнаты, не только скрадывая очертания предметов, но и искажая их. Колоколообразная напольная лампа, стоявшая за стулом в гостиной на первом этаже, на миг показалась Дугалу человеком в шлеме. В углах становилось все темнее, и легко было представить, что внизу, среди мебели, прячутся люди, выжидая момента, чтобы взять лестницу штурмом.

На самом деле рейшоу не нуждались в численном превосходстве, чтобы предпринять эффективную атаку, поскольку не знали страха, – полк бессмертных машин, не чувствующих боли. Дугал еще не понял, что они готовы жертвовать собой на манер самураев.

Это началось, когда по складкам туч, похожим на мозговые извилины, прошел сполох, осветивший комнаты на первом этаже, проливший свет через фонарь в потолке. В этом мерцании стал виден рейшоу, высокий, с оружием в руке, появившийся в прихожей так, будто он материализовался посредством пентаграммы[36]36
  Имеются в виду магические ритуалы, предусматривающие использование пентаграммы.


[Закрыть]. Он посмотрел на Дугала, высунувшегося из-за шкафа ровно настолько, чтобы видеть происходящее внизу. Затем, не пытаясь пригнуться или спрятаться, он подошел к основанию лестницы, словно напрашиваясь на пулю. Такая решимость заставила Дугала помедлить: возможно, от него хотят, чтобы он высунулся еще больше и сделался мишенью для второго рейшоу?

25

Бертольд Шеннек свернул с дороги, ведущей к власти, на боковой путь, и его мечта умчалась прочь, следуя прежним курсом. Сейчас его гений не имеет значения, ни деньги, ни связи не помогают, наука его не спасет, ему больше нечем гордиться. Пистолет в двух футах от его головы. Ее палец на спусковом крючке. Она сказала, что если не сможет уничтожить его, подвергнуть публичному унижению и отправить за решетку, то убьет самым мучительным из всех известных ей способов. Шеннек не сомневается, что именно так она и сделает. Его опыт здесь бессилен, эта женщина непознаваема для него, как существо из другой галактики, но одно ясно как дважды два: она владеет устрашающим могуществом смерти и готова пользоваться им без колебаний.

Он еще никогда в жизни не испытывал такого ужаса, испуга, который низводит его до состояния животного, движимого только инстинктом выживания. Она указывает, какие файлы, связанные с его проектом, следует извлечь и скачать на принесенные ею носители, а он в это время с ужасом думает, сколько на это уйдет времени – времени, в течение которого ствол пистолета будет нацелен на его голову. Он не осмеливается скрывать от нее, что нужные ей сведения уже имеются в резервных копиях на съемных носителях, лежащих в домашнем сейфе. В любой момент могут появиться рейшоу, и когда эта женщина поймет, что они не позволят ей получить желаемое, то наверняка убьет его.

– Это труд всей моей жизни, – объясняет он необычайно тонким и дрожащим голосом (неужели это его голос?). – Поэтому я сделал резервные копии, которые хранятся не только здесь, но и в других надежных местах.

Услышав это признание, сидящая в углу Инга пытается заставить мужа замолчать, называет его дураком и другими словами, похуже. Когда Инга распаляется по какому-нибудь поводу, она произносит столько слов и с такой страстью, что в этом ей нет равных. Но ее речевые изыски только раздражают вдову Хок, которая говорит:

– Заткнись, сука! Ты мне не нужна так, как он. Вышибу тебе мозги, если издашь хоть один звук.

Порой Бертольду тоже хотелось сказать супруге что-нибудь в этом роде, но мысль о возможных последствиях неизменно заставляла его сдерживаться. Даже сейчас, дрожа от ужаса, он получает некоторое удовольствие оттого, что Инга, извиваясь, как гремучая змея, попавшая в петлю, тем не менее замолкает и больше не издает ни одного звука.

Вдова Хок спрашивает об ампулах, содержащих различные типы механизмов управления. У нее уже есть проектные файлы, так почему бы ей не получить образцы готового продукта?

– Они в одной из морозилок на кухне. Верхняя полка.

За стеллажом шириной в шесть футов и высотой во всю стену находится сейф с системой распознавания голоса, реагирующей на две команды. Снаружи сверкают сполохи, разбрасывая по комнате тут же исчезающие тени. Бертольд говорит: «Все так, как и быть должно» – и стеллаж разворачивается, открывая панель из нержавеющей стали. Он добавляет: «И так пребудет вечно оно», и панель уходит в потолок.

26

Прямые струи дождя выстукивали роковую, похоронную дробь по крыше и фонарям, между тем как рейшоу быстро поднимался, одновременно двигаясь то справа налево, то слева направо, ускользая почти со змеиной ловкостью. Он не смог бы произвести прицельный выстрел при таком движении вверх, но странно было то, что он вообще не стрелял, словно пришел не победить, а умереть.

Дугал приподнялся из-за шкафа и выстрелил из дробовика; отдача болью отозвалась в плече. Взбиравшийся по лестнице получил заряд в грудь и живот, уронил пистолет и беззвучно упал на колени, не как раненый, а как раскаявшийся грешник, испытавший вдруг насущную потребность преклонить колени и помолиться. Но тут же каким-то невозможным образом поднялся на ноги и продолжил движение вверх, хотя без прежней прыти. Он старался держаться внутренней стороны лестницы, поближе к перилам. Может быть, легкий кевларовый жилет под одеждой отразил большую часть заряда. А может быть, он не чувствовал ни боли, ни страха.

Поднявшись повыше, Дугал выстрелил снова. Атакующего отбросило назад, и он, лишившись головы, покатился вниз, пересчитывая ступеньки, словно набитое соломой пугало, сорванное ветром со своего кола и летящее навстречу уничтожению. Под прикрытием первого рейшоу наверх мгновенно бросился второй, который уже не пытался ускользнуть. Держась наружной стороны лестницы, он пробежал мимо падающего тела и мог бы выстрелить несколько раз, прикрывая себя, с более высокими шансами на попадание – но он не стрелял.

Когда потенциальный убийца приблизился, Дугал поднялся еще выше и выпалил в третий раз, опустошив трехзарядный магазин. Выстрел произвел такое губительное воздействие, что не было ни опускания на колени, ни последующего вставания – только резкое и бесповоротное падение.

Вслед за грохотом дробовика послышалась автоматная очередь. Третий нападающий, от которого двое первых должны были отвлечь Дугала, материализовался в полумраке гостиной. Он не отрывал пальца от спускового крючка «узи», пули откалывали щепки от балясин лестницы и шкафа, служившего укрытием для Дугала, который упал на пол в белой вспышке боли, заслонившей все происходящее и затем сузившейся до булавочного острия света в кромешной тьме; он услышал собственный голос, назвавший имя его умершей сестры: «Джастин?»

27

Подчиняясь приказу Джейн, Шеннеки остались на своих местах. Подойдя к открытому сейфу, она увидела прозрачную пластмассовую коробку с шестью флешками в шести прорезях, снабженных бирками. Она поняла, что ей нужно именно это, – вряд ли ученый стал бы маркировать пустые флешки, чтобы сбить ее с толку, ожидая вторжения в дом. К тому же этот несостоявшийся создатель нового мира, который был человеком из камня и стали, планируя гибель тысяч людей, в схватке лицом к лицу оказался тряпкой.

В сейфе были также пачки денег, как в сейфе Овертона на Беверли-Хилз, пластмассовые нумизматические коробки с золотыми монетами весом в одну унцию – сотни коробок – и записывающее устройство, к которому были подключены камеры наблюдения. Банкноты и монеты не заинтересовали Джейн, но диск из записывающего устройства она вытащила.

Она подумала, что слова, с помощью которых Шеннек открыл сейф, вероятно, взяты из какого-то стихотворения, но не собиралась доставлять мерзавцу ни малейшего удовлетворения, даже в виде вопроса. Этот убийца, уничтожавший людей через систему дистанционного управления, одновременно оставался вечным юнцом, любителем шуток и всяких забавных штук, и было нетрудно представить себе, как он расцветает, объясняя, почему выбрал именно этого поэта и это стихотворение.

Она засунула внешние носители и диск в карман куртки, когда выстрел из дробовика на мгновение заглушил шум дождя. Потом еще один. И еще. За этим последовала автоматная очередь. Шеннек в испуге вскрикнул, а его жена соскользнула на пол и сжалась в углу, за стулом.

Джейн поспешила к открытой двери в коридор. Когда огонь прекратился, она пригнулась, поглядела направо и увидела Дугала, лежавшего у лестницы, совершенно неподвижного, как человек, который нуждается только в гробе.

Она не позволила себе ни малейшего проявления скорби или ярости. Пройдя в кабинет, она встала спиной к стене рядом с открытой дверью, вытащила анонимный телефон из внутреннего кармана куртки, ввела заученный номер и нажала кнопку вызова. Ронни Фуэнтес, всегда готовый выйти на связь из «Вэлли эйр», ответил:

– Это я.

– Плохая погода, – тихо сказала Джейн.

Раздался новый выстрел – одиночный.

– Ветра нет. Могу вылетать, – сказал Ронни.

– Его снесли.

– Безвозвратно?

– Не знаю.

– Шесть минут максимум.

После этого оба отключились. Сунув телефон в карман, Джейн подумала о последнем выстреле: что, если один из рейшоу добил Дугала? Стоя спиной к стене, она держала пистолет двумя руками, направив ствол в потолок. Бертольд Шеннек смотрел на нее остекленевшими глазами.

Поняв смысл того, что сказала Джейн во время телефонного разговора, Инга Шеннек поднялась на ноги в углу:

– Значит, ты теперь совсем одна.

– Опусти задницу на стул, – свирепо прошептала Джейн.

Инга подчинилась, но села спиной к стене. На ее губах появилась улыбка, тонкая, как изогнутое лезвие меццалуны[37]37
  Меццалуна – итальянский кулинарный нож, состоящий из одного или двух изогнутых лезвий с ручкой на каждом конце.


[Закрыть].

28

Мокрый с ног до головы, Силверман перешел из разгромленной гостиной в переднюю часть дома. Его глаза смотрели пустым и непреклонным взглядом, словно он был утоплен и теперь поднялся из воды, решив жестоко отомстить. Служебный пистолет он оставил в кобуре, а в руках держал «кимбер», который нельзя было отследить. Он остановился за человеком, за полым человеком с «узи», и в этот момент автоматический механизм выплюнул последний патрон из магазина.

Полый человек опустил оружие, извлек отстрелянный магазин и замер, глядя на верхние ступеньки лестницы и доставая новый магазин из кармана куртки. Вставив его в «узи», он завел первый патрон в патронник.

Силверман выстрелил ему в затылок, потом обошел убитого, не став поднимать «узи» с пола. У него оставалось семь пуль, чтобы выполнить задание Бута Кола – Рэндольфа Хендриксона, Рэндольфа Кола, – полученное несколькими минутами ранее, когда он ответил на телефонный звонок, стоя у ворот среди мертвых тел.

В доме воцарилась тишина, нарушаемая только неугомонным стуком дождя. Казалось, здание утонуло и теперь на него давил огромный столб воды, как на субмарину, превысившую максимально разрешенную глубину погружения. Сквозь окна проникал водянистый, серый свет, тени колыхались, точно листья ламинарии под воздействием вялого течения. Воздух сгущался и сгущался с каждым вздохом, по мере того как Силверман поднимался по лестнице.

29

Джейн стояла в кабинете Шеннека спиной к стене, справа от нее была открытая дверь. Гений за столом закрыл лицо руками, словно ребенок, который верит, что выходящее из кладовки чудовище не тронет его, если он не будет на него смотреть. Инга с жестоким интересом наблюдала за происходящим из своего угла, грива бледно-золотистых волос делала ее похожей на некую богиню из каменного храма – полуженщину-полульвицу. Гроза, кажется, прекратилась: ни грома, ни молний – один лишь топот многоногого дождя на крыше.

Из коридора донесся голос:

– ФБР. ФБР. Все кончилось. Джейн? Джейн Хок? Вы здесь? Вы живы?

В трех тысячах миль от Куантико, в четырех месяцах от той жизни, которой ее лишили, она услышала голос Натана Силвермана, почувствовала облегчение и отошла от стены. И тут же одернула себя: в пылу схватки разум должен главенствовать над эмоциями. Поэтому она сделала шаг назад и снова прижалась к стене.

Натан появился в дверях и посмотрел на нее. Она никогда не видела его таким мрачным: серое лицо, сжатые губы.

– Они все мертвы, – сказал он. – Полые люди и все агенты, что были со мной. Все. Вы целы?

В руке Силверман держал не обычное служебное оружие, а пистолет с трехдюймовым стволом, – сбоку от себя, дулом в сторону пола. Он прошел мимо Джейн в комнату.