Текст книги "Тихий уголок"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

– Те же слова, что и в предыдущей, – сказал Моше, выпрямляясь на стуле. – Приятное. Путешествие. Обе записки подразумевают, что они следуют инструкциям. Или, по крайней мере, кто-то ими руководит.

Джейн процитировала записку телевизионщика:

– «Так мне обещали». – Потом записку генерального директора: «Предполагается, что я…»

– Именно. Этот директор из Нью-Йорка, он не вращался в одних кругах с телевизионщиком?

– Нет. Тот жил в Лос-Анджелесе.

– А как директор покончил с собой?

– В своем гараже. В «мерседесе» довоенного выпуска. Отравление угарным газом. Какова вероятность того, что сходство между записками является случайным?

– Астрономически низкая. Читайте следующую.

Эту записку оставила двадцатишестилетняя женщина, талантливый программист, которая из наемной служащей «Майкрософта» стала предпринимателем и партнером компании. Незамужняя. Единственная опора престарелых родителей.

– «У меня в мозгу паук. Он говорит со мной».

Джейн подняла голову и посмотрела в глаза Моше. Эти слова произвели на него такое же жуткое впечатление, как и на нее, когда она в первый раз прочла их.

– Трое из четверых, кажется, слышали голоса, – сказал психиатр. – Но в этом четвертом примере, как и в других, обычные признаки параноидальной шизофрении не так заметны, как может показаться на первый взгляд. В классическом варианте пациент верит, что угрожающие голоса исходят из внешнего источника, от влиятельных сил, которые собираются преследовать его и обмануть. Паук в голове… для меня это что-то новое.

35

В Теллуриде выпал поздний снег, стояла почти безветренная колорадская ночь. Поэтому буря не свирепствовала, снежинки падали чуть ли не вертикально и укутали землю белой горностаевой шубой дюймовой толщины, а еще природа связала кружева и поместила их на ветки хвойных деревьев.

Эйприл Винчестер осветила фонариком здоровенную старую канадскую ель, такую высокую, что луч не дотянулся до ее вершины, которая исчезала в снегу и темноте. Дерево было выше ночи и пронзало бурю до самых звезд. Образ понравился Эйприл, и она улыбнулась.

Проведя лучом вниз по стволу, женщина нашла два имени там, где он снял кусок коры и вырезал свое признание: «Эд любит Эйприл».

Эдвард, ее Эдди, всегда был романтиком. Эти же слова он вырезал на стволе красного клена в Вермонте, когда обоим было по четырнадцать, – почти шестнадцать лет назад. А это, последнее свидетельство непреходящей любви появилось на ели всего одиннадцать месяцев назад, когда они купили зимний домик на окраине Теллурида. Оба были страстными лыжниками.

Когда сезон заканчивался, они жили в Калифорнии, в Лагуна-Бич. И на теплом побережье, и в горах Сан-Хуан он писал романы, а она – песни, и жизнь, которую они представляли себе подростками, разворачивалась, превосходя своей красотой их самые смелые мечты.

Он написал четыре романа, и все стали бестселлерами, запоминающимися и важными произведениями. Она создала более полусотни опубликованных текстов песен, и двадцать две из них, в исполнении разных артистов, оказались в числе сорока лучших, а двенадцать – в числе десяти. Четыре занимали столь желанное первое место.

Она обернулась и посмотрела на дом – низкое сооружение из местного камня и переработанной древесины, изящные линии которого хорошо вписывались в ландшафт. Окна первого этажа излучали теплое свечение, а из кабинета Эдди на втором этаже вырывался яркий свет.

Он продирался через трудную сцену и хотел закончить ее, прежде чем они сядут ужинать.

Она готовила на кухне кое-что для него, вышла на несколько минут и неожиданно набрела на эту ель. На Эйприл были высокие кроссовки, а не ботинки, плиссированная юбка из белого шелка и тонкий длинный свитер. Такой эклектический наряд нравился Эдди, и он приходил в постель после ужина в полной готовности, но для зимней бури эта одежда подходила мало.

Когда она выбежала из дома, зачарованная снегом, то не почувствовала холода. Теперь ее пробрала дрожь. После осознания этого озноб стал еще сильнее, и ее затрясло, как во время припадка. Она поспешила назад в дом, сняла кроссовки с налипшим снегом и оставила их в прихожей. В кухне снег стал падать с одежды и волос, таять на роскошном паркете из каштанового дерева. Надо было убрать его, но она решила, что сойдет и так.

На сушилке у раковины она оставила еду, которую приготовила, чтобы ублажить Эдди после окончания работы над трудным эпизодом. На подносе стояли тарелка с кубиками сыра «Хаварти», вазочка с соленым и перченым миндалем, винный бокал и бутылка белого совиньона – Эйприл собиралась налить вина после того, как поставит все это на его рабочий стол.

«Отнеси это ему, отнеси это ему, отнеси это ему…»

Ей нравилось делать что-нибудь особенное для Эдди. Он умел быть благодарным.

По-прежнему вся в снежинках, с влажными волосами, она понесла поднос к задней лестнице. Пройдя половину ступенек, она сделала необычное открытие. Подноса не было. Она несла нож. Нож для резки мяса.

Она в недоумении уставилась на нож. Нет, она не пила вина, пока готовила лакомство. Да, она иногда бывала рассеянной, но не до такой же степени.

Ни сыра, ни орешков, ни вина. Только нож. Как глупо. В каких облаках она витала? Нет, это не годится, совершенно не годится.

Она вернулась на кухню за подносом.

36

За окнами кухни небо над Лос-Анджелесом и окрестностями напоминало павлиний хвост, распущенный и излучающий разные цвета – голубой, зеленый, дымчато-оранжевый, – последний яркий вызов наступающей темноте.

Пятым самоубийцей в списке Джейн был тридцатишестилетний юрист, недавно назначенный на должность в Пятом окружном апелляционном суде. Холостой. Предсмертная записка лежала в конверте, адресованном родителям. Он убил себя выстрелом в голову.

– «Я вас люблю. Вы никогда не подводили меня. Не грустите. Я в своих снах сотни раз делал это. Это не больно».

– Это больше соответствует традиции предсмертных записок, – сказал Моше Стейниц. – Особенно заверение в любви и то, что он никого не винит. Но остальное… Я никогда не сталкивался с повторяющимися снами о самоубийстве.

– А сны могут быть запрограммированы?

– Запрограммированы? Вы это о чем?

– Ну, скажем, гипнотизер или кто-нибудь, использующий наркотики и подсознательное внушение? Не могут ли запрограммированные сны использоваться для того, чтобы у человека и в самом деле возникло желание убить себя?

– Такое возможно разве что в комиксах. Или в кино. Гипноз – это скорее эффектное зрелище, чем способ изменить поведение человека или управлять им.

Шестым в блокноте Джейн было послание от Эйлин Рут. Перед тем как повеситься, она сообщила, что выполняет обязательство перед воображаемым другом детства.

– «Милый Сейсо говорит, что он был одинок все эти годы, почему он больше не нужен Лини, ведь он всегда был рядом с ней, жил ради нее, и теперь я должна быть рядом с ним».

– Это четвертый случай из шести, когда человек слышал голоса, – отметил Моше. – И тут мы видим очевидный признак шизоидного расстройства – появляется воображаемый друг детства. Она упоминала о Сейсо в разговорах с мужем или с другими людьми незадолго до самоубийства?

– По всей видимости, нет.

– Она была близка с мужем?

– Думаю, очень близка.

– Он не замечал никаких признаков того, что жена неадекватно воспринимает реальность?

– Нет.

Седьмую записку оставил сорокалетний вице-президент ипотечного отделения одного из пяти крупнейших банков страны.

– «Я слышу зов, он не прекращается ни во сне, ни наяву – тихий, сладкий шепоток и запах роз».

37

В прихожей Эйприл уставилась на высокие кроссовки, покрытые тающим снегом.

Ей отчаянно захотелось вернуться к красному клену и увидеть признание в любви, вырезанное рукой Эдди. Но клен рос в Вермонте, и с тех пор прошло почти шестнадцать лет.

Тогда канадская ель. Ей нужно было увидеть ель, стоявшую в сотне с небольшим футов от дома. Это желание обуяло Эйприл, словно ее жизнь зависела от того, прикоснется ли она пальцами к стволу, потрогает ли буквы, вырезанные в дереве.

Но вместо этого она оказалась на кухне, у раковины, стояла и разглядывала поднос на сушилке: «Хаварти», миндаль, вино.

Электронный звук, неприятный и ритмичный, заставил ее посмотреть в сторону телефона, висевшего на стене. Трубка лежала на столе.

Как давно ее сняли?

Это она звонила кому-то? Или, наоборот, звонили ей?

Она положила нож. Повесила трубку.

«Отнеси это ему, отнеси это ему, отнеси это ему…»

Эйприл взяла поднос и понесла к лестнице.

На ее середине она сделала необыкновенное открытие. Она несла не поднос. В правой руке она сжимала французский нож, гораздо больше прежнего. И острее.

38

Вдали нижняя часть неба была залита кровью, красным светом, ярким, как источник жизни, а здесь, на земле, темень уже стучалась в кухонные окна.

Восьмой самоубийца, тридцатипятилетняя женщина, служившая в сенате штата Флорида, мать четырех детей, явно боролась с собой – выпустила первые две пули мимо цели. Третья разнесла ей шею. Джейн прочла:

– «Возьми пистолет, возьми пистолет, возьми пистолет, он несет радость».

Моше расхаживал по кухне.

– Эта записка предназначена не для родственников.

– Нет, не для них, – согласилась Джейн.

– Она пишет это для себя, уговаривает себя совершить этот ужасный поступок.

– Или, может быть… – начала Джейн и замолкла.

Моше повернулся к ней:

– Продолжайте.

– Может быть, она пишет то, что слышит. Голос в ее голове. Паучок живет в ее мозгу и говорит с нею.

39

Вот Эйприл – в коридоре второго этажа, на пороге кабинета мужа, дверь которого открыта.

Она тихо вошла с подносом в руках.

Эдди сидел за компьютером, спиной к ней, погрузившись в описываемую им сцену; вернулся назад, стер фразу, которая не устроила его, быстро набрал новую строку, вернулся на предыдущую страницу – посмотреть, что там…

Он глубоко погружался в свои фантазии. Точно так же мир вокруг Эйприл словно исчезал, когда она садилась за рояль, сочиняла мелодию, искала нужную третью группу из восьми тактов в тридцатидвухтактном периоде.

В его работе было столько же лиричности, сколько красоты в нем самом. Когда Эйприл смотрела, как он работает и бормочет что-то под нос, недовольный собой, она вдруг понимала, что беззвучно плачет, тронутая всем, что они пережили вместе, всем, что они видели: триумфы и трагедии, единственный ребенок, рожденный мертвым… Их любовь выдерживала все утраты и неудачи и сможет выдержать то, что ждет впереди.

«Отнеси это ему, отнеси это ему, отнеси это ему…»

За окнами высились темные громады гор, снежные мотыльки бились в стекло.

Она поставила поднос на стол, заваленный всевозможными справочниками, взяла бутылку вина, подошла к Эдди и замахнулась слева направо, так, словно его голова была носом спускаемого на воду судна. Удар оказался таким сильным, что бутылка разбилась, а Эдди, облитый пахучим вином, упал со своего офисного кресла на пол.

Эйприл отодвинула кресло, посмотрела на Эдди и увидела, что он в сознании, но ошеломлен, сбит с толку, ничего не понимает. Он произнес ее имя, но так, словно не был уверен, что перед ним Эйприл.

Ей предстояло сделать то, что должно было быть сделано, для чего требовался еще и нож. Сделать все как надо. Эйприл взяла нож с подноса.

– Я так люблю тебя, – сказала она. – Так люблю.

Каждое слово было всхлипом. Потом она упала на Эдди, с ножом в руке.

40

Девятым был тридцатисемилетний мужчина, университетский преподаватель и известный поэт. Он бросился под поезд метро.

– «Свобода от действий и страданий, свобода от внутреннего и внешнего принуждения», – прочла она.

Глядя в ночной мрак сквозь окно над раковиной, Моше Стейниц сказал:

– Похоже на стихи.

– Да, стихи, но не его собственные. Я выяснила: это из «Сожженного Нортона» Томаса Элиота.

Тот, кто оставил последнюю, десятую записку, был моложе всех. Двадцатилетняя аспирантка, настолько одаренная, что в колледж она поступила в четырнадцать лет, в шестнадцать стала бакалавром, в восемнадцать получила магистерскую степень и принялась работать над докторской диссертацией по космологии. Она подожгла себя.

Джейн прочла:

– «Мне нужно уходить. Мне нужно уходить. Я не боюсь. Я не боюсь? Кто-нибудь, помогите мне».

41

Когда Эдди оказался там, где ему следовало быть, когда Эдди оказался с мертвыми, Эйприл подумала, что хотела бы вырезать признание в любви на собственной плоти, если бы смогла прожить достаточно долго, – но она не хотела оставаться одна, без Эдди, в этом темном мире. Она встала на колени рядом с ним, взяла нож в обе руки и вспорола себе живот, вонзив лезвие почти по рукоять. Боль пронзила ее, словно молния, и погрузила в темную тишину. Немного спустя сознание вернулось к ней. Она была слишком слаба, чтобы и дальше чувствовать боль. Лежа на полу рядом с Эдди, она нащупала его руку, схватила ее и вспомнила Вермонт в ту давнюю пору, красные клены в ярких осенних одеяниях и юную любовь, а в последний короткий миг подумала: «Что же я сделала?»

42

Выслушав содержание всех десяти записок, Моше сел за кухонный стол и принялся читать ксерокопии, принесенные Джейн.

Он включил музыку, заполнившую дом через громкоговорители, установленные в каждой комнате: Моцарт, Концерт для фортепиано с оркестром № 23 – удивительная вещь с сильным началом, какого не смог бы создать ни один другой композитор, музыка, которая даже в это мрачное для Джейн время заражала ее возвышенным оптимизмом – хотелось ухватить его и удержать.

Она сидела за столом с закрытыми глазами, обхватив одной рукой бокал с ароматным «Диндарелло». Спустя какое-то время Моше заговорил, тихо, как всегда, но его голос был хорошо слышен сквозь музыку:

– Я склоняюсь к мысли, что эти люди, по крайней мере большинство из них, убивая себя, пребывали во встревоженном состоянии. Я не нахожу у них депрессии, которая обычно ведет к самоубийству, ничто не убеждает меня, что доносившиеся до них голоса указывают на шизофрению, ничто не говорит о классических душевных болезнях. В этом есть что-то уникальное… и чертовски странное.

Концерт включал эпизод, отличающийся и от предыдущих, и от последующих, – очень медленная часть, насыщенная глубочайшей тоской, которая охватила обоих. Джейн ничего не ответила: она сидела с закрытыми глазами, направлялась вместе с Моцартом туда, куда он вел ее, в средоточие глубочайшей печали, вспоминала Ника и свою давно умершую мать. Когда эпизод завершился и вернулась волнующая мелодия, полная неустрашимого оптимизма, она почувствовала, что тронута до глубины души, но глаза ее при этом не увлажнились. Отсутствие слез, способность управлять собой, подтвержденная сухими глазами, привели Джейн к убеждению, что она готова сделать следующий шаг, каким бы трудным он ни оказался.

43

Главная резиденция доктора Бертольда Шеннека и его жены Инги находится в Пало-Альто, неподалеку от его лабораторий в Менло-Парке. Кроме того, они владеют уединенным домом и участком в семьдесят акров в долине Напа, в предгорьях Береговых хребтов; там есть леса и луга со множеством диких животных.

Кое-кому дом кажется неуместным в этих краях – ультрасовременное сооружение из стекла и стали, облицованное гранитом. И Бертольд, и Инга – властные личности, и им нравится, как этот смелый дом возвышается над окружающей местностью, утверждая превосходство человека над природой. Они сидят на задней террасе с бокалами каберне «Кеймус» и глядят на закат, на то, как в этом винодельческом штате наступают сумерки.

Инга на двадцать один год моложе Бертольда, она могла бы рекламировать нижнее белье. Эта женщина с большими аппетитами и сложными желаниями – вовсе не девица легкого поведения, какой кажется. У нее есть обширные интересы и амбиции, а также желание властвовать, не менее сильное, чем у мужа.

Большинство жен при такой разнице в возрасте стали бы возражать, если бы муж взял с собой работу в такое место. Инга, напротив, поощряет его сочетать работу с игрой. Он сидит на стуле рядом с ней, перед раскрытым ноутбуком, и вводит команды, которые передаются через микроволновый передатчик на крыше.

По мере того как сумерки сгущаются, появляются койоты – выходят крадучись из зарослей высокой травы и сорняков за скошенным газоном, в глазах видны отблески низких фонарей, что стоят во дворе. Звери один за другим подходят к террасе, усаживаются в пяти футах от нее и настороженно выжидают. И вот их уже двенадцать, они сидят друг подле друга, на вид такие же дикие, как любые койоты, но в этот момент покорные, как домашние собаки.

– Заставь их лечь, – говорит Инга.

Пальцы Бертольда летают над клавиатурой.

Первым это делает поджарый, который сидит левее всех; койоты ложатся на газон, выставив перед собой передние лапы, кладут на них морды и расслабленно покоятся на траве. Похоже на медленное падение костяшек домино – одна за другой.

– У кого еще в мире есть такая впечатляющая система безопасности? – спрашивает Инга, разглядывая этих двоюродных братьев волков.

Двенадцать хищников смотрят, как добрый доктор и его жена попивают каберне-совиньон и едят сэндвичи с ростбифом, а потом, устроившись на одинарном шезлонге, предаются интимным удовольствиям, от которых и Бертольд, и Инга получают более острые ощущения в присутствии этих внимательных зрителей.

Часть третья
Белый шум

1

Моше Стейниц пригласил Джейн остаться на ужин, сказав, что чувствует себя одиноко. Она приняла приглашение… и обнаружила, что у хозяина были и другие мотивы.

Ранее, в тот же день, он приготовил крабовую запеканку, а теперь разогрел ее. Джейн сделала салат. Моше накрыл на стол, нарезал французский хлеб, откупорил бутылку пино гриджио, положенную в лед. Джейн нашла очаровательным то, что он облачился в спортивный пиджак, прежде чем сесть за стол на кухне. Они разговаривали обо всем понемногу, но не касались самоубийств и их расследования, пока, за десертом из свежей земляники и долек киви, доктор не спросил ее о сыне.

Джейн приехала к Моше, чтобы получить анализ записок и выслушать его мнение, но не подумала о том, какие обязательства вынуждена будет взять на себя. Теперь она понимала, что обязана рассказать правду: Моше должен знать, как вести себя, не подвергаясь опасности.

– Расследование этих самоубийств ведется неофициальным образом, Бюро не имеет к нему отношения.

– Я так и думал.

– Я в отпуске. А в последние два месяца ушла в такое подполье, о каком не мечтают даже верящие в скорый конец света.

Она рассказала о мистере Друге, который отправлял к ней Трэвиса с сообщениями о надсаде и молочных барах. И об игре под названием «похищение».

Мерцающий огонек свечи отражался в очках Моше, не давая увидеть глаза, но Джейн видела, что он потрясен, судя по выражению лица, по тому, как он, будто потеряв аппетит, отложил ягоду, которую собирался съесть.

– Мой мальчик в безопасности. И я не хочу, чтобы опасность грозила вам, Моше. Никому не говорите о том, что я была у вас. Они преследуют меня, и если решат, что я рассказала вам слишком много, пойдут неизвестно на что.

Его предложение было разумным, но неприемлемым в нынешние неразумные времена.

– Самоубийства – это публичная информация. Если вы найдете нескольких журналистов, которые заинтересуются вашей историей, и они сделают ее достоянием гласности, вам ничто не будет угрожать.

– Если бы я знала нескольких журналистов, которым можно доверять…

– Хоть один наверняка найдется.

– Не уверена, что прямо сейчас. Молодые ребята упорно стараются чего-то достигнуть, но получается так, что именно они совершают самоубийства, не оставляя записок.

Моше снял очки – вероятно, понял, что собеседница пытается заглянуть ему в глаза, но ей мешает пламя свечи.

– Не пытайтесь использовать свой компьютер для разысканий в этой области. Они забросили широкую сеть, и, кажется, в нее попадается даже самая мелкая рыбешка.

– «Они». Заглавная «О». Вы имеете представление о том, кто такие «Они»?

– Они. Безымянное объединение. Я не знаю, кто входит в состав руководства. Возможно, оно связано с частными биотехническими компаниями.

– А правительство?

– Я думаю, непременно.

– ФБР?

– Целиком – нет. Отдельные сотрудники? Может быть. Я не могу рисковать и обращаться к ним за помощью.

Он пригубил вино, желая не столько насладиться вкусом, сколько дать себе время подумать над ответом. Наконец он сказал:

– Вы рисуете картину такой полной изоляции, что я не понимаю, как вы можете выйти победительницей.

– Я тоже. Но я выйду. Должна выйти.

– Вы не думали… Может быть, вы слишком сильно вовлечены в это и кто-нибудь другой быстрее докопается до истины?

– Из-за Ника, вы это хотите сказать? Да, тут есть личные обстоятельства. Но я не думаю о мести. Я думаю о справедливости. И о безопасности Трэвиса.

– Вы взялись за расследование не только из-за Ника и Трэвиса. Так ведь?

Теперь она видела глаза Моше. Взгляд доктора был откровенным и ясным, и Джейн не сомневалась, что понимает его.

– Вы имеете в виду мою мать.

– Вы упоминали о ней несколько раз за то время, что я вас знаю, но никогда не говорили, что она покончила с собой.

Джейн перечислила, без эмоций, все известные ей факты:

– Она приняла слишком много таблеток от бессонницы. А для верности залезла в горячую ванну и вскрыла себе вены. Мне тогда было девять лет. И именно я ее нашла.

– Когда я в первый раз работал с вами, меня поразили ваш ум и преданность делу. Я захотел узнать о вас побольше и кое-что выяснил.

– Что было, то было. Но нынешние события не имеют никакого отношения к моей матери.

Моше предложил налить еще вина, но она отрицательно покачала головой. Он отодвинул свечку, чтобы пламя не отражалось в стеклах, и снова надел очки, точно хотел яснее видеть Джейн, как следует уловить выражение ее лица.

– Когда умер Ник, вы не сомневались, что он не мог покончить с собой. Вами овладела навязчивая идея – доказать, что он не делал этого. В результате вы обнаружили, что число самоубийств выросло, и идея стала еще более навязчивой.

– Все это – реальность. Есть люди, которые пытаются заставить меня замолчать всеми возможными способами. Я не брежу, Моше.

– Я и не думаю, что вы бредите. Я верю каждому вашему слову. Хочу только сказать, что человеку, которым двигает навязчивая идея, может не хватить терпения, рассудительности и даже ясности мысли, чтобы успешно расследовать этот византийский заговор.

– Я это понимаю. Правда. Но, кроме меня, никого нет.

– Я бы беспокоился не так сильно, если бы вы осознавали, насколько запредельна ваша одержимость, насколько глубоко она укоренилась в вас. Тогда вы, возможно, поняли бы, что она может привести к опрометчивым поступкам и поверхностным суждениям.

– Моше, могу лишь заверить вас, что я была и остаюсь следователем. Больше мне нечего добавить.

Он чуть ли не с минуту внимательно смотрел на Джейн, которая уверенно встретила его взгляд.

– Помните, как вы, Натан и еще несколько человек пришли ко мне на обед три года назад, по случаю поимки Кратчфилда?

– Конечно помню. Счастливый был вечер.

– Вы по моей просьбе играли на рояле. Играли удивительно хорошо. – (Джейн промолчала.) – Гости спрашивали вас об отце, но вы с привычным изяществом уходили от ответа.

– Когда твой отец – знаменитость, ты рано приучаешься не говорить о своей семье с посторонними.

– Защита семейных тайн?

– Право на частную жизнь, ничего больше.

– Вы хвалили мать за то, что она поощряла ваш интерес к музыке.

– Она и сама была превосходной пианисткой.

– Вы редко говорите о ней, и всегда – с большим почтением. Еще реже вы говорите об отце, и делаете это с холодным безразличием.

– Мы никогда не были близки. Он так часто уезжал на гастроли.

– Ваша холодность выдает нечто большее, чем неприязнь.

– Скажите мне, доктор, что еще она выдает? – спросила Джейн и сама поразилась пренебрежительной нотке в своем голосе.

– Глубокое недоверие, – сказал он.

Джейн наконец прекратила игру «кто кого переглядит», но тут же снова посмотрела в глаза Моше, чтобы он не стал искать скрытого смысла в этом поступке.

– У всех детей возникают проблемы с родителями.

– Извините меня, если я наступил на больную мозоль.

– Разве вы не начали это делать какое-то время назад?

– Я не умею играть на рояле так хорошо, как вы, но неплохо разбираюсь в мозолях. Он откинулся на спинку стула и сложил ладони на столе. – Это не сексуальное.

Джейн нахмурилась:

– Вы о чем?

– Проблема с вашим отцом. Вы не были объектом домогательств, и нет никаких признаков того, что в детстве вы подвергались сексуальному насилию.

– Он урод, но предпочитает молоденьких женщин, а не детей.

– Он вновь женился через год после самоубийства вашей матери.

– И что я должен сделать?

– Вы же хотели что-то сделать.

– Он оскорбил память матери, женившись на Юджинии.

– Разве это не проблема?

– Это одна из моих проблем.

– Но не та самая.

– Он трахал Юджинию еще тогда, когда мать была жива.

– Это грубое выражение должно предотвратить дальнейшие вопросы?

Она пожала плечами:

– Продолжайте, если хотите.

– Почему вы считаете, что ваш отец убил вашу мать?

Незадолго до этого Джейн отодвинула от себя полупустой бокал. Теперь, пораженная его проницательностью, она взяла его и сделала глоток. Моше тоже пригубил вино, словно совместное выпивание связывало их.

– После самоубийства всегда проводится вскрытие, – заметил он.

– Должно проводиться, но так бывает не всегда. Коронер принимает решение в зависимости от местных правил и обстоятельств.

– Так у вас были данные в пользу этой теории?

– Он улетел тем утром и должен был находиться в отеле, в четырехстах милях от нас. Давал концерт в другом городе следующим вечером. Но когда я проснулась, то услышала, как они ругаются.

– И что вы сделали, когда услышали их?

– Засунула голову под подушку и попыталась уснуть.

– Уснули?

– На некоторое время. – Она отставила бокал в сторону. – Он был там ночью, я слышала его. Есть и еще одна причина верить, что он был там. Но никаких твердых доказательств. И потом, он мастер устрашения и манипуляций.

– Вы боялись его?

– Да.

– Вы все еще злитесь на себя из-за того страха перед ним.

Джейн ничего не ответила.

– Вы вините себя?

– В чем?

– Вы услышали, что они ругаются, и уснули. А если бы пошли к ним, как по-вашему, мать была бы сейчас жива?

– Нет. Думаю… я тоже была бы мертва. Он инсценировал бы все по-другому: сначала она убила меня, а потом покончила с собой. – (Паузы Моше были точно выверены и выдержаны, как в концерте Моцарта, который они недавно прослушали.) – Я виню себя в том, что никогда не говорила об этом впоследствии. В том, что позволила ему запугать меня.

– Вы были всего лишь ребенком.

– Это не имеет значения. В критический момент вы либо решаетесь, либо нет.

Моше вставил пробку в бутылку, полную почти наполовину.

– Одержимость начинается не со смерти Ника. Ее корни уходят в события девятнадцатилетней давности. – Он съел ягоду земляники, которую прежде отложил в сторону. – Вы жаждете отомстить за Ника и за свою мать, но главное для вас не это.

Джейн молчала. Моше снял очки, вытащил нагрудный платок из кармана, принялся протирать стекла.

– Вы хотите разоблачить заговор, – продолжил он, – посадить тех, кто за ним стоит, убить их при необходимости, восстановить справедливость, уравновесить чаши весов, чтобы ваш мальчик не мучился всю жизнь от ощущения того, будто он был должен, или до сих пор должен, сделать что-то для восстановления справедливости. Вы не можете избавить его от горя, но можете избавить от чувства вины, которое грызло вас все эти годы. Не так ли?

– Так. Но это не все. Я хочу, чтобы он жил в мире, где люди значат больше идей. Никаких свастик, никаких серпов с молотом, никакого преклонения перед бесчеловечными теориями, которые ведут к гибели десятков миллионов человек. Я вижу, каким взглядом вы смотрите на меня, Моше. Я знаю, что не смогу изменить мир. Я не страдаю синдромом Жанны д’Арк. Я хочу для сына всего этого, но если мне удастся хотя бы избавить его от чувства вины, я буду считать, что совершила нечто достойное.

Моше надел очки.

– Если вы правильно понимаете, какие сильные эмоции движут вами, то, возможно, почувствуете, когда они возьмут верх над разумом. Если вы сможете подавить безрассудство, подогреваемое эмоциями, обуздать свой кураж, тогда у вас есть шанс.

– Чтобы продолжать, мне нужен хотя бы крохотный шанс.

– Хорошо. Если вы верно оцениваете ситуацию, то, вероятно, крохотный шанс – это все, что у вас есть.

2

Здесь, в долине Сан-Фернандо, в номере мотеля, у Джейн не было ни сил, ни ясности в мыслях, чтобы заняться материалами, полученными от Джимми Рэдберна. Она положила мусорный мешок с документами в стенной шкаф.

Чтобы уснуть, ей не понадобилась ни водка, ни музыка. В девять она легла и вскоре погрузилась в сновидения.

Около полуночи ее разбудил пистолетный выстрел. Рев двигателя гоночного автомобиля. Даже двух. Скрежет покрышек. Мужчина, выкрикивающий что-то неразборчивое. Еще три выстрела, один за другим, – вероятно, ответный огонь.

Она вытащила пистолет из-под подушки и села в кровати, окутанная темнотой.

Судя по металлическому звуку удара, одна машина боком задела другую. Может быть, кто-то, проезжавший мимо, поцарапал припаркованный автомобиль.

Потом они умчались. Благодаря эффекту Доплера рев двигателей стал более низким и затем стих, удалившись в обоих направлениях, словно водители обменялись выстрелами и убежали друг от друга.

Джейн посидела еще некоторое время, но больше ничего не случилось. Ни рева полицейских сирен в ночи, ни сообщений о стрельбе.

Она положила пистолет обратно под подушку. Все-таки бандитская столица страны была не здесь. Эта честь принадлежала Чикаго, хотя другие города тоже боролись за первенство.

Она лежала и думала о том, что это происшествие было всего лишь белым шумом, постоянно кипящими на медленном огне насилием и хаосом, задником современной жизни. Люди настолько привыкли к этому белому шуму, что более важные признаки насилия (например, быстрый рост числа самоубийств) ускользали от их внимания.

Нет, она не лежала, мучаясь бессонницей. Она стала думать о Трэвисе, которому ничто не угрожает под крылом Гэвина и Джессики, чей дом по ночам охраняют немецкие овчарки, и наконец уснула.

3

Джейн проснулась в 4:00, приняла душ, оделась, села за круглый обеденный столик и принялась просматривать отчеты судебно-медицинских экспертов о результатах вскрытия тел самоубийц в тридцати двух различных местах. Четыре – из больших городов, двенадцать – из средних, восемь – из пригородов, восемь – из районов с низкой плотностью населения, где окружной коронер обслуживал все маленькие городки.

К каждому отчету прилагались фотографии тел на месте их нахождения. Она старалась не смотреть на эти фото. Но строптивого дикаря, живущего в мозгу каждого человека, влечет в те места, которые передний мозг считает слишком темными для цивилизованного осмотра, и глаз иногда предает нас.