Текст книги "Тихий уголок"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– И что же это за люди?

– Те, кто продвигает культуру в неправильном направлении.

– Что это за направление?

– Все, кто знает историю, понимают, какие направления неправильны. Это очевидно. – В Овертоне заговорил обитавший в нем фанатик; он нашел в себе силы вещать вызывающим тоном, хотя при этом и лежал на полу в полном убожестве. – Выявить тех, кто может привести человечество на край пропасти, уменьшить их влияние…

– Убив их, – вставила Джейн.

Он проигнорировал ее слова.

– …и тогда отпадет нужда применять к массам технологию Бертольда. Будет меньше – а не больше – смертей, меньше бедности, меньше тревог, если мы ограничим тех, кто, скорее всего, погубит страну своей плохой политикой.

Он не мог полностью скрыть свой энтузиазм. Может быть, он вложился в «Далекие горизонты» ради прибыли, но тем не менее проникся слепой верой.

– Ник, – сказала она, – так звали моего мужа. Тебе все равно, как его звали, а мне – нет. Ник был морпехом. Полковник в тридцать два года. Кавалер Военно-морского креста. Ты не знаешь, что это такое, но это немало. Он был хорошим человеком, заботливым мужем, прекрасным отцом.

– Постойте, постойте, постойте, – запротестовал Овертон: оказалось, он не терпел несправедливости в отношении себя, что поразило Джейн. – Не возлагайте вину на меня. Вы не имеете права винить в этом меня. Не я решаю, кого включать в список.

– Какой список?

– «Список Гамлета». Как в пьесе. Если бы кто-нибудь убил Гамлета в первом акте, то в конце гораздо больше людей осталось бы в живых.

– Серьезно? Это ты так прочел «Гамлета»? Ты теперь видный шекспировед?

Овертон в ярости задергал стяжки, пристегивавшие его к ванне.

– Я не читал эту чертову книгу. Шеннек называет это «списком Гамлета». Я не имею к нему никакого отношения. Я же сказал: не я решаю, кого включать в список.

– А кто решает?

– Никто. Компьютер. Компьютерная модель.

Джейн чувствовала, как стучит у нее в висках.

– Кто создал эту модель? Человек создает модель, чтобы получить желаемое. В модель нужно заложить имена кандидатов, чтобы был выбор. Какой сукин сын вводит эти имена?

– Не знаю.

– Ты – один из инвесторов.

– Но я не работаю в этой проклятой лаборатории, черт бы ее подрал.

Она затаила дыхание. Указательный палец соскользнул на спусковой крючок, но она снова перенесла его на спусковую скобу.

– В твоем «списке Гамлета» была Эйлин Рут из Чикаго. Она работала в некоммерческой организации, помогала людям с серьезными физическими ограничениями. Чем, по-твоему, она могла угрожать цивилизации?

– Не знаю. Откуда мне знать? Я не включаю людей в список.

– Один из них был поэтом. Он бросился под поезд метро. Другая была юным гением, двадцатилетней аспиранткой, работала над докторской по космологии. Космологии! Чем они все могли угрожать цивилизации?

– Вы меня не слушаете.

– Я слушаю, Билли. Я вся превратилась в слух. Чем они могли угрожать?

– Не знаю. Компьютерная модель знает.

Она поднялась со стула, отнесла его назад в спальню, вернулась, склонилась над Овертоном.

– Этот «список Гамлета» – сколько в нем человек?

– Если я скажу, вам не понравится.

– А ты попробуй. Сколько еще человек должно быть убито?

– Вы себя не контролируете. Вы переутомились.

– Попробуй!

– Хорошо-хорошо. Ладно-ладно. Вообще-то, Шеннек говорит, что это не убийство. Это отбраковка. Стадо остается здоровым только тогда, когда слабейших особей отбраковывают.

– Я не хочу тебя убивать, – сказала Джейн, имея в виду, что не хочет его убивать прямо сейчас. – Сколько человек в списке?

Он закрыл глаза, чтобы не видеть направленного на него ствола.

– Согласно компьютерной модели, в стране размером с нашу отбраковка двухсот десяти тысяч человек в каждом поколении обеспечит стабильность.

Ей пришлось проглотить кислотную отрыжку, прежде чем она смогла произнести:

– Как ты определяешь срок жизни поколения?

– Я ничего не определяю. Компьютерная модель определяет его в двадцать пять лет.

– Значит, восемь тысяч четыреста человек ежегодно.

– Что-то в этом роде.

Она пнула его в бедро. Потом в ребра. Она могла бы избивать его до полного изнеможения, но заставила себя отвернуться, ушла в спальню и ударила ногой стул с прямой спинкой. Тот отлетел к туалетному столику.

18

Джейн достала ножницы из сумочки и вернулась в ванную с ними и пистолетом. Овертон, как мог, повернулся на бок, чтобы защитить свои жалкие принадлежности.

– Что теперь? Что вы хотите сделать?

Джейн убедила его в том, что способна совершать самые жестокие и отвратительные вещи. Может быть, она убедила в этом и себя.

– Мне нужно знать еще кое-что.

– Что?

– Только без этих ваших глупостей. Времени мало, мне нужны четкие ответы.

– Тогда спрашивайте.

– Насколько трудно добраться до Шеннека?

– Что означает «добраться»?

– Поставить его в такое же положение, как тебя, чтобы он заговорил.

– Практически невозможно.

– Нет ничего невозможного. Посмотри, что случилось с тобой.

– Я стою на несколько ступенек ниже в пищевой цепочке. Со мной было легко. С ним так не получится. Если я останусь в живых, то и со мной больше так не получится.

Она пощелкала ножницами. Тревога Овертона усилилась.

– «Шеннек текнолоджи» находится в Менло-Парке?

– Его лаборатории имеют несколько электронных колец безопасности. Считыватели отпечатков пальцев. Считыватели сетчатки. Вооруженная охрана. Повсюду камеры.

– А его дом в Пало-Альто?

– Вы его видели?

– Может, и видела. Но ты мне расскажешь.

Он ответил на все вопросы о доме. Если он не лгал, дом был настоящей электронной крепостью.

– Я читала, что у него есть убежище в долине Напа.

– Да. Он называет его ранчо Эп-я-в. Эп-я-в – это эпицентр ядерного взрыва.

– Вот ведь надутый индюк.

– Он любит пошутить, только и всего, – сказал Овертон, почти не озабоченный оскорблением в адрес Шеннека. – Проводит там две недели в месяц. Сейчас он там. Он может работать там точно так же, как в лаборатории. Оттуда есть доступ к компьютерам лаборатории.

– В этом месте он более уязвим?

Овертон рассмеялся – горьким, мрачным смехом.

– Если вам удастся прорваться через кольца койотов и рейшоу[27]27
  Рей(монд) Шоу – персонаж фильма «Маньчжурский кандидат» (1964), сержант американской армии, который во время корейской войны был захвачен в плен советскими солдатами и после промывания мозгов превращен в зомби и переброшен обратно через линию фронта.


[Закрыть], то он уязвим. Но вам через них не прорваться. Если бы вы сначала отправились туда, то были бы уже мертвы, а я не лежал бы здесь.

– Расскажи о койотах и этих… кто там еще?

– Рейшоу.

Он с мрачным удовольствием принялся рассказывать о трудностях, ждущих любого, кто попытается проникнуть на ранчо Эп-я-в, словно смирился с неизбежностью собственной смерти и теперь мог утешаться только мыслью о том, что вскоре и эта женщина встретит свою.

Разобравшись с обстановкой на ранчо и решив, что Овертон ничего от нее не утаил, Джейн сказала:

– Я разрежу кабель у тебя на икрах. Попытаешься меня лягнуть – отстрелю яйца. Понял?

Напустив на себя безразличный вид, он сказал:

– Вы все равно сделаете то, что сделаете.

– Это верно. – Она разрезала ножницами пластиковые стяжки. – Действуют прежние правила, – пояснила она, перерезая стяжку, зацепленную за ножку ванны. Путы на запястьях она не тронула. Затем, пятясь, вышла из ванной и остановилась сразу за дверью, глядя, как Овертон пытается встать на руки и колени, потом выпрямиться.

Его мышцы были к тому же истерзаны попытками освободиться. Лишь через минуту он смог доползти до шикарной янтарно-кварцевой раковины, ухватиться за нее и подняться на ноги. Джейн видела, что судороги, сжавшие мышцы на его икрах и бедрах, – самые что ни на есть настоящие, не поддельные. Он не преувеличивал боль, издавая крики, а вместо этого сжимал челюсти и подавлял стоны, тяжело дыша, как загнанная лошадь, словно выдыхал боль; все еще видя себя в образе мачо, он пытался скрыть от Джейн, насколько ослабило его это испытание.

Он обошел ванную по стенке, вместо того чтобы избрать прямой путь – опирался о раковину, о ручку душевой кабины, о полотенцесушитель, а потом ухватился за ручку двери.

Джейн отступила в комнату. Она не держала пистолет в двух руках, потому что не видела в нем угрозы и хотела, чтобы он знал об этом. Его разум представлял собой поле, покрытое пеплом, надежда почти совсем оставила его. Но под пеплом еще тлели горячие угли, и любой признак того, что она все еще уважает его как противника, мог бы раздуть из этих углей пламя.

– Я должен посидеть с минуту, – сообщил он, отойдя от двери, и поплелся к кровати.

– Если хочешь посидеть рядом с тумбочкой, где лежит «смит-вессон», то его там больше нет. – Она показала на стул с прямой спинкой, тот, который отшвырнула ногой на туалетный столик, только теперь он стоял посреди комнаты. – Можешь посидеть на нем, пока не станет лучше.

– Да пошла ты, сука.

– Фу, как некрасиво.

– Пошла вон.

– Ну что за подростковый гонор. Послушал бы ты себя.

– Я себя прекрасно слышу.

– Ничего ты не слышишь. И наверное, никогда не слышал.

– Ты просто давалка с пистолетом.

– А ты кто?

– Мне не нужно нигде сидеть.

– Так покажи, где у тебя сейф, крутой парень.

– В гардеробной.

– Скорее всего, за зеркалом, – сказала она.

– Тебе все известно, да?

– Не все.

Просторная гардеробная имела футов пятнадцать в ширину и двадцать – в глубину. Одежда висела на вешалках, за дверями, все остальное лежало в ящиках разных размеров. В центре стояла обитая тканью скамейка для надевания носков и туфель. Между двумя шкафами располагалось зеркало, вделанное в заднюю стену.

Джейн дала ему подойти к зеркалу, а затем вошла в гардеробную. Наблюдая за ее отражением, он увидел, что она взяла пистолет обеими руками.

– Собираешься стрелять мне в спину?

– Не исключено.

– Настоящая женщина.

– Хочешь меня взбесить?

– Если я покойник, то и ты тоже.

– Хочешь сказать, что у тебя есть друзья, которые не успокоятся, пока не найдут меня и не отрежут мне голову?

– Поживем – увидим.

– Ни один из твоих друзей, Билли, тебе не друг.

– Зеркало, зеркало на стене.

Зеркало скользнуло вбок и исчезло за соседним шкафом, явно реагируя на команду из четырех слов и, возможно, на определенный тембр голоса.

Теперь Овертон стоял перед сверкающей панелью из нержавеющей стали. Подавшись вперед, он приложил правый глаз к круглой стеклянной линзе, вставленной в металл. Рисунок сетчатки глаза у каждого человека, как и его отпечатки пальцев, неповторим.

Джейн услышала звук отпирающихся замков, и металлическая панель с пневматическим звуком отъехала к потолку.

– Вот твои деньги. Ты столько в жизни не видела.

Туловище Овертона не позволяло ей увидеть содержимое сейфа.

– Пятьсот тысяч баков.

Он потянулся в сейф – может быть, собирался взять пачку денег.

– Не смей, – сказала она.

Овертон начал поворачиваться налево, прижимая к телу связанные руки. Он думал, что делает это быстро, – предполагал, что она думает о полумиллионе долларов.

Джейн сказала «не смей», но он не послушался, и при этом двигался настолько медленнее, чем рассчитывал, что когда первая пуля вошла в его тело слева, пониже руки, он рефлекторно выстрелил в дверь шкафа, повернувшись лишь на девяносто градусов, а не на сто восемьдесят, как ему казалось. Во время учебных стрельб в Академии, после нескольких недель упорной накачки мышц, Джейн могла правой рукой нажимать на спусковой крючок учебного пистолета девяносто шесть раз в минуту – больше нормы, которую требовал инструктор. В схватке не на жизнь, а на смерть слабая рука может быстро стать рукой мертвеца. Контрольный выстрел, прозвучавший менее чем через секунду после первого, изменил форму головы Овертона, мгновенно пресек его бесконечные козни и уложил на пол.

19

Овертон стрелял из «Зиг Зауэра P226 X-6» с магазином на девятнадцать патронов, изготовленного по специальному заказу. Выстрел, раздавшийся в тесном помещении гардеробной, был оглушающим. Даже пистолет Джейн, снабженный глушителем, звучал здесь куда громче, чем в более просторных помещениях или под открытым небом. Но она не сомневалась: ни один из трех выстрелов не был слышен за стенами крепкого дома.

С учетом числа нажитых им врагов, а также отличительных черт его друзей, адвокат, скорее всего, припрятал оружие по всему дому – в укромных, но легкодоступных местах. Сейф представлял собой миниатюрный арсенал: дробовик двенадцатого калибра с пистолетной рукоятью, два револьвера, еще один пистолет, в дополнение к тому, из которого Овертон надеялся убить Джейн.

Автоматическим кольтом калибра .45 Овертон предпочел не пользоваться. Это оружие, с выгравированным на рукоятке названием одного из лучших магазинов в стране, сразу же привлекло внимание Джейн. Пистолет явно подвергся полной переделке, получив в числе прочего ночной прицел. К револьверу прилагался глушитель.

Если бы револьвер использовался в деле, Овертон избавился бы от него. Пожалуй, он мог послужить заменой для «хеклер-коха», из которого было совершено уже два убийства. Убийства в целях самообороны, оба неумышленные, – но даже если все обернется удачнее, чем рассчитывала Джейн, она вовсе не хотела проводить десять процентов оставшегося времени своей жизни в суде, выкладывая доводы в свою защиту.

Среди дорогих сумок и чемоданов Овертона нашлась кожаная сумка на молнии, в которую Джейн положила кольт, глушитель и две коробки патронов. И смартфон адвоката.

Насчет полумиллиона Овертон соврал. В сейфе оказалось сто двадцать тысяч долларов. Двенадцать пакетов в банковской упаковке, в каждом – десять тысяч. Деньги она тоже положила в сумку.

Еще раньше она подметила, что камеры наблюдения имелись только на первом этаже и в коридорах второго. Каждая крепилась к потолку за пластмассовым колпаком и была оснащена функцией ночного видения.

Джейн подумала, что записывающее устройство, вероятно, находится в сейфе. Но его там не оказалось, как и в гардеробной. После пятнадцатиминутных поисков в местах, казавшихся подходящими, она открыла запертую дверь в гараже, используя один из ключей со связки Овертона. За дверью оказалась кладовка, где стоял шкаф с записывающим устройством. Джейн извлекла из него диск, рассчитанный на тридцать дней записи; по истечении этого срока начиналась новая запись, поверх старой. Диск она тоже положила в сумку, где лежали деньги и пистолет.

Перед тем как войти в дом в первый раз, она надела черные перчатки с серебряными швами. Перчатки она не снимала, значит и отпечатков нигде не оставила.

Она не пила ни из одного стакана, не пролила ни капельки крови, не оставила ничего, что позволило бы легко вычислить ее по ДНК. Конечно, она потеряла в доме несколько волосинок, но криминалистам еще нужно их найти, а это совсем не так просто, как в кино.

Она хотела вернуться в дом, чтобы выключить свет, чтобы лампы не горели весь уик-энд и не привлекли ничьего внимания, но не смогла – и сама удивилась этому. Мертвецы не способны встать и ходить. Она не верила в призраков. Но все равно не смогла. Пусть свет горит.

Она вышла через заднюю дверь, заперла ее ключами Овертона, потом бросила их в сумку и застегнула молнию.

Человека, идущего ночью по улице в одном из жилых кварталов Беверли-Хиллз, полицейские почти наверняка сочли бы преступником, особенно того, кто нес сумку размером больше кошелька. Ей предстояло пройти до конца квартала и завернуть за угол, чтобы добраться до «форда». Если бы она привлекла внимание полиции, на этом все закончилось бы – она не стала бы стрелять в копа.

Джейн вышла с подъездной дорожки на тротуар под немигающим, обвиняющим взглядом луны, без всяких происшествий дошла до машины и поехала назад, в долину Сан-Фернандо, где собиралась провести еще одну ночь в том же мотеле, чтобы уехать утром.

Завтрашний день она начнет с разговора с доктором Эмили Джо Россмен, лос-анджелесским судмедэкспертом, обследовавшим мозг Бенедетты Ашкрофт – женщины, покончившей с собой в одном из отелей в Сенчури-Сити. В отчете о результатах вскрытия, полученном от Роберта Брэнуика, он же Джимми Рэдберн, содержались ссылки на фотографии, но самих фотографий не обнаружилось.

Джейн не знала, что будет делать после визита к доктору Россмен. Ей предстояло заняться Бертольдом Шеннеком – чем скорее, тем лучше. Но заявиться в его семидесятиакровое имение в долине Напа могла бы разве что команда «морских котиков», а не женщина, действующая в одиночку.

Ей пришла в голову одна идея, безумная и бесшабашная, основанная на смутной догадке. Так или иначе, расследование подошло к критической точке. Назад пути не было, она стояла у самого края. Если тело Овертона обнаружат в понедельник, его коллеги по «Далеким горизонтам», вероятно, предположат, что смерть адвоката связана с каким-то темным делом, не имеющим к ним отношения, но при этом, скорее всего, усилят меры безопасности. Когда перед тобой пропасть, а назад пути нет, безумные и бесшабашные идеи могут показаться привлекательными – в отсутствие других идей.

20

Теперь – долина Сан-Фернандо. Одноглазая луна в черном капюшоне небес. Вечерний пятничный трафик. Водители лезут в любой просвет. Атаку на Филадельфию, после которой не прошло и пяти дней, убрали в черную дыру памяти – каждый спешил получить в выходные свою порцию развлечений, ведь скоро, возможно, о развлечениях пришлось бы забыть.

Джейн остановилась у «Пицца энд мор», чтобы взять еду навынос. Два сэндвича «Субмарина» и салат из перца.

У двери своего номера она поставила на пол сумку с разоблачительными материалами, бесценными сокровищами, и пакет с купленной едой, вытащила ключ из кармана спортивной куртки и вдруг подумала: «Он там – ждет меня».

В этой картине, внезапно нарисованной воображением, «он» был громилой из парка «Палисейдс», тем самым, который стрелял из дробовика на кухне дома Брэнуиков предыдущим вечером.

Он никак не мог проследить ее путь до мотеля. Тревога порождалась не интуицией и даже не первобытными инстинктами. События прошлого вечера натянули ее нервы, как тетиву.

Джейн подумала, не вытащить ли пистолет, но не смогла, просто не смогла. Если она начнет проделывать танцы с оружием из-за явно надуманной угрозы, воображение станет все время подкидывать призраков. Необходимая ей острота восприятия опасности будет притупляться, пока она не примет реальную опасность за очередной фантом.

Она отперла дверь. Протянула руку через порог. Щелкнула выключателем.

Никто ее не подстерегал.

Она взяла сумку и пакет с едой, шагнула внутрь, закрыла дверь бедром, поставила сумку и заперла дверь на задвижку. Положив пакет с едой на маленький столик, она прошла к ванной, толкнула дверь, включила свет. Никого.

Вернувшись в комнату со стаканом, она поставила его на стол и открыла дверь стенного шкафа. Чемоданы и мешок для мусора с отчетами об аутопсии.

«Уж тогда и под кровать загляни», – кисло подумала она, снимая перчатки, но сделать этого себе не позволила.

Она вышла к автомату в коридоре, взяла две бутылки колы и набрала льда в ведерко. Затем вернулась в комнату, но больше не стала проверять стенной шкаф и ванную.

Кола и водка на льду. Она отпила. Добавила еще колы. Потом отправилась в ванную, вымыла руки, вытерла их, посмотрела в зеркало. Ей показалось, что она коренным образом изменилась, хотя не могла сказать, в чем заключалось отличие.

Она села за стол и подержала в руке обломок медальона – серебряный овал с камеей из мыльного камня. Затем положила его на стол рядом со стаканом.

Она разорвала пакет с едой, чтобы использовать его как салфетку, вытащила мясо, сыр и другую начинку из «Субмарины» и затолкала их во второй сэндвич, а булку выкинула. В контейнере с салатом лежала пластмассовая вилка.

Музыку включать она не стала – решила, что музыка может заглушить другие звуки, которые ей нужно слышать.

Позднее, лежа в кровати с «хеклер-кохом», засунутым под соседнюю подушку, Джейн подумала о том, что почти за семь лет службы в качестве специального агента ФБР она убила двух преступников, а за два последних дня – еще двух. Кем же она станет через год, а может, даже завтра?

Она подумала о Лу Лин, об этих темных глазах, напоминавших океанские глубины, в которых не обитал почти никто.

Потом ей приснилось, будто она раздета и лежит на столе из нержавеющей стали – живая, но неспособная пошевелиться. Два человека, которых она убила недавно, подошли к ней такими, какими были при жизни, и с великой торжественностью покатили стол к пышущей пламенем пасти крематория. Хотя и парализованная, она могла говорить и голосом Лу Лин произнесла: «Я хочу только одного – сделать вас счастливыми». Двое живых мертвецов посмотрели на нее, открыли рты, собираясь что-то сказать, но вместо слов из их ртов стали вылетать, словно пчелы, белые мыши.

21

Пятница, десять вечера. Бертольд Шеннек выкатывает кухонную тележку на террасу своего дома в долине Напа.

Прохладный воздух так прозрачен, что небо набито звездами – в городе столько никогда не увидишь. Луна стоит высоко. В ее отраженном свете можно видеть долину, погруженную в темноту, и контуры горных хребтов на западе.

На двух полках кухонной тележки стоят лоханки с сырыми курами, которых один из рейшоу днем купил в супермаркете. Шеннек несет одну из лоханок во двор и кладет птиц на траву, на равном расстоянии друг от друга. Бледная куриная кожа сияет в лунном свете.

Сейчас койотов нет. Для них настало время охоты. Они бродят по лугам и лесам, поодиночке и небольшими стаями, гоняются за мышами, зайцами и другой дичью.

Шеннек достает общипанных птиц из второй лоханки и раскладывает их так же, как первых.

Есть некоторые признаки того, что койоты, которыми он управляет, после установки мозговых имплантатов стали хуже охотиться. Надо изучить проблему, собрать больше данных, но пока он считает желательным улучшить их питание таким вот образом.

За прошедшую неделю произошло два инцидента, и Шеннек не хочет их повторения. Койот – Canis latrans – свирепый хищник, но он не принадлежит к тем видам, представители которых поедают друг друга. И тем не менее в этом самом дворе, вечером, когда Инга и Бертольд спали, дважды случалось так, что один койот нападал на другого, убивал и частично съедал. Если бы не камера наблюдения, раскрывшая тревожную правду, он решил бы, что здесь побывала пума.

Шеннек предполагает, что частичная утрата охотничьих навыков привела к недоеданию, которое вынудило одного из них напасть на собрата. Но Шеннек принимает во внимание и другие любопытные стороны этих инцидентов, которые могут стать основой еще для одной теории.

Он может отслеживать при помощи электронных устройств передвижение каждой особи с самособирающимся наноимплантатом и знает, что остальные двенадцать хищников по-прежнему подвижны и полны энергии. Два койота, которые пали жертвой своих сородичей, были убиты на этой самой лужайке.

Почему здесь, а не на свободе?

Доктор почти убежден, что оба убийства имеют ритуальный характер: это что-то вроде заявления. Конечно, такое невозможно, ведь звери с настолько примитивным интеллектом не способны создавать ритуалы, не имеют желания о чем-либо заявлять. И все же…

Шеннек катит тележку на кухню и выключает освещение во дворе. Он оставляет лоханки, чтобы один из рейшоу вымыл их утром, а сам идет наверх спать. Сон у него хороший, глубокий, но без сновидений.

Он убежден, что люди видят сновидения главным образом по двум причинам. Во-первых, в реальной жизни они постоянно сталкиваются с разочарованиями и переживаниями, и поэтому, пока сознание не действует, злость и тревога обретают форму ночных кошмаров. Во-вторых, если их посещают приятные сновидения, значит им хочется совершенствоваться в том, чего нельзя сполна испытать в реальной жизни.

К Шеннеку сновидения приходят редко: он сам управляет своим миром и не ведает ни разочарований, ни мучений. Что же касается совершенствования, то он собирается воплотить в жизнь утопию – человечество давно к ней стремилось, но так и не смогло реализовать, – а потом жить в совершенном мире, созданном его руками.